Жанр: Научная фантастика
Нелетная погода
... на мой взгляд, чересчур уж
торопится покорять и властвовать. Я от таких бегаю. - Он внимательно посмотрел на
Панарина. - И тебе советую. Коли она, такая вот Цирцея, глуповата - тому, кто наблюдает со
стороны, как ты теряешь голову, досадно за тебя, а если она умна - обидно вдвойне...
- Да ладно тебе.
- Ну, как знаешь, я тебя предупредил. Пока, пойду поваляюсь на пляже, может, что и
придет в голову под шелест струй...
У двери он оглянулся, хмыкнул, подмигнул, достал световой карандаш, и в воздухе
повисли зеленые буквы "Тим + Марина = ...". Панарин прицелился в него толстенной папкой.
Муромцев погасил буквы, ухмыльнулся и захлопнул за собой дверь.
Глава 6
ВОДОПАД-ВОДОВОРОТ
В "Приюте гиперборейцев" Панарин появился около десяти вечера. Там, как обычно к
этому времени, было не протолкнуться. В игровых залах мерзко ревели электронные чудовища,
которых нужно было уничтожать из бластера, лязгали доспехи автомата "Рыцарский турнир".
Острых ощущений хватало - можно было попытаться проскочить с бешеной скоростью на
элкаре по узенькому мостику через пропасть, посадить на планету поврежденный, плохо
слушающийся пилота корабль, увернуться на эсминце от торпед, промчаться на мобиле по
лабиринту каньонов, и так далее, и тому подобное. Степень достоверности происходящего была
весьма высокой. Большинство аттракционов, рассчитанных на реакцию обычного
нетренированного человека, были для пилотов практически беспроигрышной и оттого скучной
забавой, и для них был оборудован особый зал, где приходилось и попотеть.
Играла музыка, под потолком плавали затейливые разноцветные туманы, в зале
танцевали. Панарин любил здесь бывать - в этом радужном веселом вихре он намертво
отрешался от забот и тревог, не существовало ни будущего, ни прошлого.
Рамирес играл миксерами, как черт грешными душами, в тысячный раз повествуя
какому-то новичку историю своего расставания с заполнившими порт и прилегающие улицы
гаванцами. Панарин пробился к стойке, взял бокал с чем-то мерцающим, искрящимся, стал
разглядывать зал.
Марина танцевала с Малышевым, ко-пилотом "Сокола" - метался над загорелыми
коленями подол легкого зеленого платья, метались легкие волосы, она улыбалась Малышеву
так, словно кроме них никого здесь больше не было, Малышев улыбался в ответ смущенно и
гордо. Панарин пожал плечами, повернулся к стойке и взял новый бокал.
- А о тебе тут справлялись, командор, - сказал Рамирес.
- Кто?
- Вон та блондинка в зеленом. Не грусти, кабальеро, все образуется. Одолжить тебе
наваху?
- Откуда она у тебя, хомбре...
- Метеорная опасность со штирборта, командор, - сказал Рамирес, и тут же Панарина
тронули за локоть.
- Молодец, что пришел, - сказала Марина. - Что же ты меня не поздравляешь? Вот. -
Она коснулась круглого значка с цифрой "один", полагавшегося ей за участие в рабочем
полете.
- Поздравляю, - сказал Панарин.
- Ты нарочно отправил меня в такой скучный полет?
- Зато настоящий.
- Интриган. Пойдем танцевать? Нет-нет, туда, где что-нибудь медленное, надоели эти
ужимки и прыжки. Да и ты сможешь меня обнять. Коробит?
- Да нет, - сказал Панарин. - Привыкаю помаленьку.
- Нахал. Ко мне невозможно привыкнуть.
- Я постараюсь.
- Глупости какие. Я меняюсь, как море, я легка, как беда, в вековечнейшем споре
озорства и стыда... Шеронин. Между прочим, посвящено мне.
- Надо же...
- Не иронизируй, наверняка сам не умеешь писать стихи и потому завидуешь. И тебе
никто стихов не посвящал, тебе этого не понять. Все, пришли. Мне здесь нравится.
В полумраке ритмично вспыхивали красные, синие и желтые ажурные фонарики, по
стенам проплывали тени каравелл, конных рыцарей и старинных замков, голос певца был
грустным, как письма, которые остаются неотправленными:
Звезды в желтых листьях умирали,
их сгребали кучами и жгли.
Шла Любовь в накидке из Печали,
шла печаль в накидке из Любви...
- Понял? - прошептала ему на ухо Марина, прижалась теснее. - Все перемешано до
абсолютной неразделимости...
Панарин опустил лицо в пушистые волосы. "Вот и все", - обреченно подумал он,
радуясь этой обреченности.
- Марина, - сказал он, цепенея от нежности.
- Что? Сама знаю. У тебя никогда не было такой, как я? Верю, потому что я уникальна.
- Я...
- И это знаю, поцелуй меня.
Они были не одни в зале, но это не имело значения - не существовало ни зала, ни
Эвридики, только музыка и они.
Марина мягко отстранялась:
- Пойдем. У меня опять приступ сумасбродства. Хочу попасть куда-нибудь далеко
отсюда. Есть здесь таинственные места, заколдованные замки?
- Есть, - сказал Панарин. - А кто недавно подсмеивался над поисками заколдованных
замков, чаши Грааля?
- То было днем, а теперь ночь... ...Панарин посадил мобиль у огромной скалы, похожей
на безголового верблюда, в густой тени. Опустил верх.
- Это и есть прославленное в туристских проспектах место? - спросила Марина, с
сомнением озираясь. - Ты с дороги не сбился?
Мобиль стоял на каменистой равнине, кое-где вздыбленной скучными выветрившимися
скалами. Красоты здесь было не больше чем в ящике с песком. Издали доносился глухой
размеренный шум воды. В небе желтел серпик Орфея, лежавший рогами вверх, как пектораль
на груди невидимого великана.
- А где же хваленый Мост Фата-Моргана?
- Пошли, - сказал Панарин.
- Ну хотя бы драконы здесь водятся?
- Мы их заклинаниями отпугиваем, - сказал Панарин и включил фонарик. - Ну,
пошли.
Они спустились по отлогому склону, обходя высокие пучки жесткой колючки. Несколько
минут шли, петляя, меж каменных стен. Белый луч фонарика метался по ноздреватому камню,
дергающиеся тени, казалось, отпрыгивали в темноту, и скоро начало мерещиться, что кто-то и в
самом деле крадется следом - такое тут было эхо.
- Ну и лабиринт, - сказала Марина. - Ты куда заманил беззащитную девушку?
- Прямо к Минотавру. Я у него на процентах работаю, - сказал Панарин не
оборачиваясь. - Вот, а теперь начинается самое интересное... Сворачивай за скалу, иди
первая.
Он пропустил ее вперед и двинулся следом, заранее улыбаясь - ночью водопады
производили особое впечатление. Испуганное ойканье - Марина отпрянула назад, и Панарин
придержал ее за плечи.
- Ну-ну, не упадешь, - сказал он. - Пришли. Стоило шагнуть за скалу - и человек
оказывался на узеньком, не шире трех метров, карнизе, над пропастью. Отсюда открывался вид
на десятки километров вперед, а слева, далеко внизу, широкая спокойная река обрывалась
высоким водопадом, струйчатым занавесом, серебристая лунная дорожка дробилась облаком
сияющей пены, и река косо уходила вправо, под скалу, на которой они стояли.
- Да... Но все же?
- Тихо, - прошептал Панарин, не выпуская ее. - Сейчас...
Багровый диск Энцелада, второго спутника, показался из-за горизонта, оторвался от него,
поплыл по небу со скоростью воздушного шара. Скалы отбрасывали две тени, полосу пены и
брызг на гребне водопада пронизали радужные сполохи, перекинувшие феерический
сверкающий мост между двумя берегами.
Это продолжалось примерно полминуты, потом вспышки чистых спектральных цветов
стали тускнеть, и мост незаметно растаял.
- Вот так, - сказал Панарин. - Два разноцветных спутника, минеральные примеси в
воде, а впрочем, планетологи еще не до конца выяснили насчет этой ночной радуги...
- Перестань, - Марина высвободилась и встала лицом к нему. - Ну и тип - он в таком
месте, с ним такая девушка, и он ей рассказывает о минеральных примесях... Или собрался
меня здесь утопить?
- Вот именно, - сказал Панарин. - Чтобы никакого фильма. Таинственное
исчезновение известной журналистки. Скалы хранят тайну. В традициях ваших штампов.
- Ну-ну, не нужно насчет штампов, иначе вправду спихну в водопад. Что ты молчишь?
Расскажи что-нибудь о минеральных примесях.
- Они примешиваются.
- К чему?
- К воде.
- Как интересно... Тим, ты меня боишься?
- С чего бы вдруг?
- С того. Ты же боишься подпасть под мое очарование, и признаться в этом боишься.
- Ну и боюсь, - сказал Панарин. - Мы же не роботы, в конце-то концов. - Он взял ее
за плечи и заглянул в глаза. - Зачем я тебе?
- По правилам игры мне это полагается спрашивать.
- Знаю я твои правила игры.
- Ой ли? Ничего ты не знаешь, кроме того, что я... - Марина притянула его голову,
крепко поцеловала в губы, налетевший ветерок взметнул ее волосы и забросил на шею
Панарину, словно петлю накидывал. Торопясь прогнать эту мысль, Панарин обнял Марину и
перестал слышать рокот водопада.
- Нет, - Марина решительно отстранила его. - Вернемся в поселок, ладно? Здесь все
время кажется, что за тобой шпионят. - Она запрокинула голову, всматриваясь в звездное
небо. - Вот эта монетка. - Она коснулась прикрепленного к лацкану куртки Панарина диска,
действительно напоминавшего старинную монетку.
На ее платье поблескивал такой же. Каждый отправлявшийся за пределы поселка обязан
был надевать датчик - тот передавал спутникам "Динго" данные о работе сердца и
местонахождении человека. Шпионством это никак нельзя было назвать, но любой оператор
"Динго" без труда мог определить, что эти двое стоят сейчас вплотную друг к другу, и ритмы
работы сердец несколько отличаются от нормальных, правда, в таких случаях по неписаному
закону оператор убирал изображение с экрана, полагаясь лишь на звуковой индикатор ритма
сердца, но Панарин не стал ей этого объяснять, не надеялся переспорить.
- Давай выбросим их в воду? Переполох поднимется, спасатели налетят...
- Нельзя, - сказал Панарин.
- Дама требует, командор.
- Все равно нельзя.
- Ну да, ты же личность ужасно ответственная и насквозь серьезная...
- Обиделась?
- Да за что? Просто не хочу, чтобы эти шпионы подслушивали, - она щелкнула по
безвинному датчику. Взяла Панарина за локоть, заговорила тише. - Знаешь что? Тебе никогда
не приходило в голову... Когда мы стоим на Земле, мы стоим на миллионах мертвецов, верно?
На миллионах бывших жизней. А здесь сама планета - сплошной мертвец, потому что людей
никогда не было, и оттого еще страшнее почему-то...
- Ты стихи не пишешь?
- Пойдем, - сказала она резковато, словно стыдясь откровенности.
Обратный путь до места посадки проделали в полном молчании. Панарин поднял мобиль
и хотел включить автопилот, но Марина отодвинулась:
- Нет-нет. После того фильма с Солом Сондерсом целоваться в мобиле - пошлость.
Веди машину и не отвлекайся, а я буду тебя привораживать. - Она положила голову ему на
плечо и тихонько зашептала в ухо таинственным голосом:
- Как на море на океане, на острове на Буяне есть бел-горюч камень-алатырь, на том
камне устроена огнепалимая баня, в той бане лежит разжигаемая доска, на той доске тридцать
три тоски. Мечутся тоски, кидаются тоски и бросаются тоски через все пути и перепутья
воздухом и аером. Лечитесь, тоски, киньтесь, тоски, и бросьтесь, тоски, в Тима Панарина, в его
буйную голову, в тыл, в лик, в ясные очи, в сахарные уста, в ретивое сердце, в его ум и разум, в
волю и хотение, во все его тело белое, чтобы была я ему милее свету белого, милее солнца
пресветлого, милее луны прекрасной... - она коснулась копчиками пальцев его щеки. -
Понял? Никуда ты теперь от меня не денешься, от ведьмы...
- Я в наговоры не верю, - сказал Панарин. - Рационалист, работа такая.
- А наговоры действуют и на тех, кто в них не верит, и на рационалистов тоже. И не
пытайся освободиться, ничего у тебя не получится...
Огни поселка неслись навстречу. Панарин уже не старался разбраться в своих чувствах и
помыслах - его несло по течению, нельзя было остановиться, и пути назад не было, и другого
берега не было, были только теплые пальцы на щеке. В холодном и лишенном эмоций, как
царство Снежной королевы, мире приборов и агрегатов он был королем, но то знание и умение
ничем сейчас помочь не могло.
"Все, - подумал он. - Не знаю, как сопротивляться, потому что не хочу..."
...Обоз подошел на выгодное для конной атаки расстояние, там ни о чем не подозревали,
спокойные голоса разносились по полю, достигая леса.
- Сабли во-о-о-н! Марш-марш!
Панарин ударил Баязета шпорами и, сшибая кивером едва державшиеся на ветках
багряно-золотые листья, вымахнул на опушку. Застоявшийся конь охотно сорвался в карьер.
Сзади слитно грохотали копыта - разворачивался эскадрон. Подпоручик Осмоловский, бретер
и забубённая головушка, обогнал Панарина на полкорпуса, он бешено крутил саблей, рассекая
ею острые лучики закатного солнца, и орал:
- Когда Бирнамский лес пойдет на Дунсиан! Господа французы, антр ну, вашу мать!
Обоз дрогнул и смешался в клубок, словно упавшее на пол ожерелье. Нестройно
засверкали выстрелы, пыхнули густые дымки, и подпоручик Гектор рухнул на всем скаку,
покатился по земле Осмоловский, успевший выдернуть ноги из стремян, но Баязет уже промчал
мимо Панарина, навстречу испуганно-яростным лицам конных егерей маршала Даву. Раздался
скрежет стали о сталь, перестук копыт. Запах крови и внезапная обжигающая боль в левом
плече были так реальны, что Панарин вздрогнул и проснулся.
В комнате стояла покойная тишина, Марины не было. Панарин быстро оделся, собираясь
побыстрее выскользнуть на улицу, но из кухни выглянула Марина в желтом махровом
халатике:
- С пробуждением, командор. Иди завтракать.
Панарин потрогал плечо - казалось, оно еще болело, странный сон... Сел на белый
табурет, взял чашку. Марина села напротив, подперла щеки узкими ладонями и внимательно
его разглядывала, рассеянно улыбаясь чему-то своему. Потом сказала:
- Идиллия. А через полчаса разойдемся - ты пойдешь запускать корабли, а я -
доказывать, что незачем их запускать. Потом - снова встреча на нейтральной почве. Смешно,
верно?
- Пора мне, - поставил он на стол чашку.
- И никуда тебе не пора. Я тебя еще не отпустила. Ты не забыл, что заколдован?
- Забыл.
- Намекаешь, что настали деловые будни и любые шутки неуместны? "Наш рыцарь,
бранный взяв доспех, помчался в поле..." Подождут твои драконы и плененные красавицы,
рыцарь. Да и не дам я тебе заглядываться на посторонних красавиц. И вообще на работу тебе в
девять, так что пойдем посидим.
Панарин сел рядом с ней на диван, отодвинув большого лохматого медведя с невыносимо
ухарской физиономией. Марина взяла медведя и посадила к себе на колени.
- Я не Цирцея, - сказала она, теребя медвежьи уши, - и не страдаю патологической
страстью окружать себя покорным зверьем. Но я - кошка, которая гуляет сама по себе, Тим, и
намерена оставаться ею и впредь.
- И как я должен это понимать?
- Ты у меня не первый и не последний. Не игрушка, не думай, но и не Тристан. Ты для
меня - просто ты. Пока есть ты, никого другого не будет, но ты - не навсегда.
- Мне, наверное, пора встать и уйти?
- Не глупи. Ты зря считаешь, будто в чем-то ущемлено твое мужское самолюбие. Это -
жизнь. Тебе не нравится, что выбираю я?
- Может быть.
- А почему, Тим? Потому, что за твоей спиной - тысячелетние правила игры? Так они и
тысячу лет назад не были однозначными, а уж в наше время - тем более. А то, что в мире нет
нечего вечного, ты знаешь сам. В общем, я не роковая соблазнительница, а ты не бездумный
манекен, верно?
- Кошка, которая гуляет сама по себе?
- Да, - сказала Марина. - Хочешь выразить неодобрение?
- А вдруг хочу тебя пожалеть?
- Не надо меня жалеть. Не за что. Я живу так, как мне нравится, и по-другому не хочу.
"Я мог бы и поверить, - подумал Панарин, - если бы ты была моей первой женщиной,
если бы я не знал, что ничего нового ты не придумала, создавая образ, и философия твоя не
нова, что маской кошки, гуляющей самой по себе, прикрывают порой обиду на прошлые
неудачи и разочарования, что есть разница между свободой воли независимых людей и
стремлением сделать независимость своего рода местью. Что человек, решительно заверяющий:
"Не надо меня жалеть!" В глубине души порой понимает - можно его жалеть и нужно. Что ты
просто-напросто боишься подчинить себя искренним чувствам, способным растворить маску, и
заставить признать, что во многом ошибалась все же...
Он многое мог бы сказать, но промолчал - сложившиеся убеждения не разрушить лихой
кавалерийской атакой вроде той, что привиделась в странном утреннем сне. Высказав сейчас
все подробно и безжалостно, Панарин, он чувствовал, потерял бы Марину, еще, в сущности, и
не найдя, а терять ее он никак не хотел.
- Вот так, - сказала Марина.
Будь в ее тоне хоть чуточку поменьше наработанной невозмутимости - тут бы и считать
ее искренней. Мало хорошо заучить, нужно еще и верить в заученное...
Они быстро на мне поставили крест -
В первый день, первой пулей в лоб.
Дети любят в театре вскакивать с мест.
Я забыл, что это - окоп...
- И вовсе ни к чему припутывать Киплинга, - сказала Марина.
- Не буду, - сказал Панарин. - Ну, я пошел. Мне и в самом деле пора.
"Что же делать, - думал он, механически отвечая на приветствия встречных. - Я не
умею, не знаю, как спасать женщину, еще не нашедшую себя как женщина и человек. Мне
никогда не приходилось заниматься таким. Что я вообще умею? Великолепно пилотировать
звездолет, а одного этого, кажется, уже мало. Спасать я не научился, а нужно учиться, пора -
нет ничего важнее твоей работы, но если ты зациклен только на ней, чем ты лучше робота?
Может быть, потому и Кедрин..."
Несколько дней спустя смутно мелькнувшая догадка перешла в уверенность. Наверняка
Кедрин заметил что-то в нем, "искорку божью под ребром", как выражались астронавты
старшего поколения, потому и перевел на работу, где, кроме бездумных агрегатов, придется
иметь дело еще и с людьми. Хотел подтолкнуть ненавязчиво и не высказываясь напрямую,
заставить обратить внимание на то, что, кроме мира кораблей, существует еще мир людей,
гораздо более сложный.
Но это было несколько дней спустя, а сейчас он забыл о мелькнувшей догадке,
отвлеченный совсем другими мыслями.
ВО ТАЙГЕ, НА ОСТРОВЕ БУЯНЕ...
Снерг свернул на широкую - можно разминуться двум элкарам - тропу, увидел сквозь
темное переплетение пихтовых веток освещенные окна, услышал музыку.
Дачу эту шеронинцы построили собственными силами и по собственному проекту год
назад и нарекли островом Буяном - здесь имелся и выполненный из марсианского ториана в
натуральную величину бык печеный, при котором, естественно, находился и нож точеный.
Была здесь и вторая непременная принадлежность сказочного острова Буяна - бел-горюч
камень алатырь (отшлифованный до зеркального блеска метровый кристалл, доставленный с
Мустанга). Совсем недавно, месяц назад, скульптор Танаков, вспомнив, что остров Буян был
еще, по другим версиям, царством славного Салтана, воздвиг на пригорке сказочный дворец
площадью в десять квадратных метров и высотой в человеческий рост. Днем дворец был просто
красив, а по ночам радужно светился.
Компании здесь собирались шумные и веселые, встретить тут можно было кого угодно -
археологов из Антарктиды, композитора с Мадагаскара, садовода со Шпицбергена, авторов
новых проектов машины времени, поэтесс, альпинистов-внеземельщиков, звездолетчиков и
просто увлеченных чем-то, интересных людей. Вход сюда был открыт всем - за исключением
людей скучных. Снерг любил здесь бывать еще и потому, что с Аленой он познакомился
полгода назад именно на острове Буяне, а встретились они впервые у камня алатыря (который
по ночам светился каким-то особенно загадочным сиянием).
Дом был большой и походил на старинный замок, начавший внезапно превращаться в
строение неизвестной инопланетной цивилизации, но застывший на половине. Некоторым этот
причудливый, ни на одно земное строение не похожий дом не нравился, но Снерга в нем как раз
и привлекал этот застывший, неуловимый, но все же уловленный переход от привычного и чуть
поднадоевшего к необычайному, от земной обыденности к неизвестному чуду, еще не
отлившемуся в четкие контуры, но уже заявившему о себе.
Снерг распахнул калитку. Здесь все было, как обычно - одни комнаты ярко освещены,
свет в других едва касался оконных стекол - влюбленные. Слева, у калитки, рдел квадрат
раскаленных углей под вкусно дымившимися шашлыками - за ними бдительно надзирал
киберповар величиной с кошку. Углядев Снерга, он мигнул голубыми фасеточными глазками и
развязно-предупредительным тоном толстовского полового заявил:
- Кушать подано-с, ваше вашество!
- Потом, - сказал Снерг.
У крыльца театральный режиссер Барсуков и маленький бородатый человек с глазами
обиженного спаниеля, держал за борт куртки кого-то незнакомого и вдохновенно излагал
проект спектакля, превосходящего по размаху и дерзости замысла все когда-либо ставившееся
на театре со времен его возникновения - следовало заново отстроить Трою, поставить у берега
на якоря армаду ахейских кораблей, задействовать пару сот тысяч исполнителей и ассигновать
на всевозможные эффекты и небесные знамения примерно десятую часть годового расхода
энергии Земли. Тогда, по его словам, можно было ожидать чего-то, сногсшибательно
воздействующего на зрителя и таящего в себе глубокую сермяжную правду. План выглядел
заманчиво, нельзя было понять одного - где должны были разместиться зрители, впрочем,
вполне возможно, что Барсуков, склонный к нетрадиционным решениям, считал зрителей еще
одной театральной условностью, без которой вполне можно обойтись. Зная о крайне мизерном
количестве зрителей, посещавших его спектакли, нельзя было исключать, что Барсуков
обратится к этому варианту и явит миру новое слово в искусстве - театр без зрителя...
Его собеседник поддакивал, временами робко и безуспешно пытаясь освободиться. Снерг
улыбнулся и прошел мимо - Барсукова в театральных кругах, в общем, не принимали всерьез.
Обход острова Буяна Снерг начал с широкой застекленной веранды, игравшей здесь роль
картинной галереи, где и завсегдатаи, и новички могли выставлять новые работы. Он
остановился перед большой стереокартиной, прочитал на табличке: "Анатолий Пчелкин.
Смерть разведчика".
Унылая буро-желтая равнина неизвестной планеты и разбитый гравилет посередине -
сила удара была такова, что металл расплавился, потек и застыл гроздьями голубых шариков.
Прозрачный колпак разлетелся. Среди зубчатых осколков, рассеченных ветвистыми
трещинами, среди зыбких лент дыма сидел, откинувшись на спинку кресла, мертвый пилот в
темно-фиолетовом скафандре Дальней разведки. Руки на рычагах - он до последнего мига
пытался что-то сделать, сумел не рухнуть камнем из-за облаков, но спастись все же не смог.
Жесткий скафандр не дал телу обмякнуть, расслабиться, и звездолетчик, несмотря на
окровавленное лицо, мог показаться лишь потерявшим сознание, если бы не следы
вспоровшего равнину удара - ясно, что уцелеть человеку после такого удара невозможно. И
застывшие глаза в рамке острых полосок разбитого стекла гермошлема. И все же, несмотря на
всю печаль картины, было ясно - пилот погиб, но не был побежден.
Но ассоциации мысли перескочили на катастрофу "Асмодея", корабля Проекта - он
тогда снимал фильм о полигоне Эвридики. Панарину тогда рассадило лицо, Снерг потерял два
зуба, всех здорово помяло, но Панарин спас "черный ящик", а он - свои камеры, и физики
получили интересные данные, а уникальные кадры уцелели. С Панарина мысли перепрыгнули
на череду неудач и потерь Проекта "Икар", и Снерг помрачнел - все, о чем он снимал
фильмы, становилось как бы и его делом, он радовался удачам, его огорчали провалы. К тому
же проект обещал многое как Снергу-землянину, воспитанному на мечте о дальних звездах, так
и Снергу-журналисту - границы мира, в котором он работал для зрителей Глобовидения,
должны были расшириться в миллионы раз. И то, что Проект топчется на месте, он
воспринимал болезненнее многих других - он бывал на Эвридике, получил значок за участие в
трех рабочих полетах, не понаслышке знал, как выглядит очередная неудача, какие лица
бывают потом у пилотов и тех, кто ждет на земле, как они избегают смотреть друг другу в глаза
- пилотам кажется, что они не сумели сделать всего, а ученые знают, что ничего не могут
понять в происходящем...
- Здравствуйте, Станислав Сергеевич.
Снерг обернулся. В двери, почти заполняя собою узенький проем, стоял Каратыгин,
огромный, сам, казалось, излучавший энергию. Знакомы они были, но не тесно - у каждого
известного журналиста и каждого крупного администратора таких знакомых масса.
- Здравствуйте, - сказал Снерг. - И вы посещаете сей уединенный уголок? Хотя, я
догадываюсь, почему. Вы, кажется, интересуетесь живописью?
- И даже сам пробую. Так, малярство. Комплекс неполноценности технаря, - признался
Каратыгин с чуточку наигранным самоуничижением. - А кроме того, это - идеальная
нейтральная территория, где мы с вами можем встретиться как частные лица.
- Вот уж не думал о таком назначении Буяна... - проворчал Снерг. - Но понятие
"нейтральная территория" в классическом значении означает место, разделяющее позиции
врагов. А разве мы с вами враги? - спросил он с хорошо отыгранной долей наивности.
- Если не враги, тем лучше, - Каратыгин точно скопировал деланное простодушие
Снерга. - Пойдемте, съедим по шашлычку? У меня, кстати, имеется к нему добавление. -
(Он, подмигнув, показал стеклянную фляжку, усыпанную накладными медальонами.)
"Гасконь", пятнадцать лет выдержки. Правда, коньяк - не в традициях шашлыка, но мы с вами
не историки кулинарии.
- Пойдемте, - сказал Снерг.
Они сели у кострища. Снерг взял у киберповара две палочки и покачивал ими в воздухе,
остужая. Каратыгин отвинтил стеклянный колпачок, оказавшийся двумя стаканчиками - один
в другом, - наполнил их и поднес к углям. Коньяк заискрился дрожащими отблесками,
крупное лицо Каратыгина, лицо пирата елизаветинских времен, чей корабль не умел давать
задний ход, было покойным и отражало лишь удовлетворение предстоящими нехитрыми
житейскими радостями, не изменившимися со времен фараонов.
"И это наверняка маска", - подумал Снерг, - слишком велики ставки, большая игра
впереди. Вполне возможно, что он прилетел сюда всего лишь посмотреть картины, но забыть о
делах не может, весь он в них..."
- Я летал на Эвридику, - сказал Каратыгин.
- Вот как? - вежливо спросил Сн
...Закладка в соц.сетях
