Жанр: Научная фантастика
Сборник 6 электрическое тело пою
...дывал древнегреческие
беломраморные медальоны, выставленные в хрустальной витрине на зелёном бархате.
- Ничего особенного, - крикнул я Норе, которая осталась снаружи. Уже вечерело,
становилось прохладно.
- Нет, всё особенное, - отозвалась она. - Ступай дальше.
По библиотеке разливался густой приятный запах кожаных переплётов. Пять тысяч
книг отсвечивали потёртыми вишнёвыми, белыми и лимонными корешками. Книги
мерцали золотым тиснением, притягивали броскими заголовками. А вот камин на
целый штабель дров. Из него вышла бы прекрасная конура на добрый десяток
волкодавов. Над камином изумительный Гейнсборо, "Девы и цветы". Картина
согревала своим теплом многие поколения обитателей Гринвуда. Полотно было окном
в лето. Хотелось перегнуться через это окно, надышаться ароматами полевых
цветов, коснуться дев, посмотреть на пчёл, что усеяли блёстками блестящий
воздух, послушать, как гудят эти крылатые моторчики.
- Ну как? - донёсся голос издалека.
- Нора! - крикнул я. - Иди сюда. Тут совсем не страшно! Ещё светло!
- Нет, - послышался грустный голос. - Солнце заходит. Что ты там видишь, Чарли?
- Я опять в холле, на винтовой лестнице. Теперь в гостиную. В воздухе ни
пылинки. Открываю дверь на кухню. Море бочек, лес бутылок. А вот кухня: Нора, с
ума сойти.
- Я и говорю, - простонал жалобный голос. - Возвращайся в библиотеку. Встань
посредине комнаты. Видишь Гейнсборо, которого ты всегда так любил?
- Он тут.
- Нет его там. Видишь серебрянный флорентийский ящик для сигар?
- Вижу.
- Ничего ты не видишь. А красно-бурое кресло, на котором ты пил с папой бренди?
- На месте.
- Ах, если бы на месте, - послышался вздох.
- Тут - не тут, видишь - не видишь! Нора, да что ты в самом деле! Неужели не
надоело!
- Ещё как, Чарли! Ты так и не почуял, что стряслось с Гринвудом?
Я стал озираться по сторонам, пытаясь обонянием уловить тайну дома.
- Чарли, - голос Норы доносился издалека, с порога замка. - четыре года назад, -
послышался слабый стон. - Четыре года назад: Гринвуд сгорел дотла.
Я бросился к выходу.
- Что?! - вскричал я.
- Сгорел. Четыре года назад. До основания, - сказала она.
Я отошёл на три шага назад, посмотрел на стены, окна.
- Нора, но вот же он, целёхонький!
- Нет, Чарли, это не Гринвуд.
Я потрогал серые камни, красные кирпичи, зелёный плющ. Провёл рукой по испанской
резьбе на входной двери.
- Не может быть, - сказал я в ужасе.
- Может, - отозвалась Нора, - Всё новое, сверху донизу. Новое, Чарли. Новое.
Новёхонькое.
- И ДВЕРЬ?
- Да, прислали в прошлом году из Мадрида.
- И мощёные дорожки?
- Да, камень добыли близ Дублина два года назад. А окна привезли их Уотерфорда
весной.
Я вошёл в дом.
- А паркет?
- Отделан во Франции, прислали прошлой осенью.
- Ну: ну, а гобелен?
- Соткан недалеко от Парижа, а в апреле повесили.
- Но он же как две капли: Нора!
- Чтобы сделать копии с мраморных медальонов, я ездила в Грецию. Хрустальную
ветрину тоже заказала, в Реймсе.
- А как же библиотека?!
- Все книги до единой переплетены и оттиснуты золотом заново и расставлены на
такие же книжные полки. Одна библиотека мне влетела в сто тысяч фунтов.
- Как две капли, Нора, - воскликнул я. - Боже, как две капли.
Мы стояли в библиотеке. Я ткнул пальцем в серебрянный сигарный ящик
флорентийской работы.
- Ну уж его-то вы наверняка вытащили из огня!
- Нет, нет. Я же художник. Я запомнила, как он выглядел, сделала эскиз, отвезла
во Флоренцию. В июле подделка была готова.
- А Гейнсборо!?
- Присмотрись повнимательнее! Это Фритци сработал. Фритци, ну тот самый,
махровый битник с Монмартра, помнишь, художник. Он заляпает краской холст, потом
делает из него воздушного змея и запускает в небо, а ветер с дождём творят за
него красоту. Потом он продаёт эту картину за сумасшедшую цену. Так вот,
оказывается, Фритци в тайне поклоняется Гейнсборо. Он меня убъёт, если узнает,
что я проболталась. Эти "Девы" написаны им по памяти. Здорово?
- Здорово, здорово! Боже мой, Нора, неужели всё это правда?
- Как бы мне хотелось, чтобы это было ложью. Ты, наверное, думаешь, я спятила?
Ведь у тебя мелькнула такая мысль? Чарли, ты веришь в добро и зло? Я не верила.
Я как-то сразу постарела, увяла. Мне стукнуло сорок. Эти сорок стукнули меня как
локомотив. Ты знаешь, мне кажется замок сам себя уничтожил.
- Как ты сказала, сам?.. себя?
Она прошлась, заглядывая в комнаты, где уже начинали сгущаться сумеречные тени.
- Мне было восемнадцать, когда мне привалило богатство. Если мне напоминали о
Стыде, я отвечала "Чепуха!". Если призывали к Совести, я кричала в ответ: "Чушь
собачья!". Но в те годы чаша была пуста. С той поры много всяких помоев вылилось
на меня, и вот, к своему ужасу, я обнаружила, что стою в этой чаше по уши в
старой грязи. Теперь я знаю, что на свете есть и совесть и стыд.
Я ношу в себе память о тысяче молодых мужчин, Чарльз.
Они врезались в мою память и погребены в ней. Когда они уходили из моей жизни,
Чарльз, мне казалось, они уходят навсегда. Это теперь я наверняка знаю, ни один
из них не исчезал бесследно, от кого оставалась сладостная боль, от кого рана.
Боже, как я упивалась этой болью, наслаждалась этими ранами. До чего ж мне было
хорошо, когда меня терзали, мучили. Я думала, что время и путешествия исцелят
меня, сотрут следы железных объятий. Но теперь я вижу - на мне сплошь чужие
отпечатки. Чак, на мне живого места нет, я стала словно дактилоскопическая карта
ФБР, я вся исперщена отпечатками пальцев, как египетский свиток значками.
Сколько шикарных мужчин вонзались и перепахивали меня, и казалось, никогда не
будет мне за это наказания. Так вот же оно. Я запятнала весь дом, осквернила
его. Словно изрыгнутые из чрева подземки, мои друзья, которые не признавали ни
стыда, ни совести, битком набивались в мой дом и массой потной плоти
растекались, пожирали взасос, наслаждаясь воплями и мучениями своих жертв, крики
рикошетом отскакивали от стен. Замок приступом брали убийцы, Чарльз, каждый
приходил за тем, чтобы убивать своим коротким мечом одиночество другого. А что
он приобретал? Лишь минутное вожделение, стоны.
Вряд ли в этом доме жил хоть один счастливый человек, теперь я понимаю это,
Чарльз.
Хотя, конечно, видимость счастья была. Ещё бы, когда вокруг столько хохота,
столько вина, в каждой постели человеческий бутерброд, и мясцо такое
розовенькое, что так и подмывает цапнуть. И думаешь: "Расчудесно-то как! Вот это
веселье!"
Но всё это ложь, Чарли, мы-то с тобой знаем, а дом глотал эту ложь и при мне, и
при папе, и при дедушке, и до него: В доме всегда жилось весело, читай,
кошмарно. Убийцы калечили в этих стенах друг друга лет двести, а то и больше.
Все стены отсырели, дверные ручки липнут к пальцам. Лето на холсте у Гейнсборо
увяло. А убийцы приходили и уходили, оставляя после себя одну только грязь да
грязную память о себе. И всё это скапливалось в доме.
Что будет, если наглотаешься такой грязи, а, Чарли? Ведь стошнит?
Моя собственная жизнь как рвотное. Я подавилась своим прошлым.
Так же и с домом.
И вот однажды я, доведённая до отчаяния, под ярмом своих грехов, наконец
услышала, как одно старое зло трётся о другое и шуршит в постелях на мансарде. И
от случайной искры занялся весь дом. Сначала я услышала, как пожар хозяйничает в
библиотеке и поглощает мои книги, потом послышалось, как огонь хлещет вина в
подвале. Но я уже вылезла из окна и спускалась вниз по плющу. Мы собрались с
прислугой на лужайке, позаимствовали из сторожки шампанское и бисквиты и
устроили пикник на берегу озера.
Было четыре утра. Пожарные приехали из города к пяти, только для того, чтобы
полюбоваться, как рушится кровля и фонтаны искр бьют выше неба и бледной луны.
Мы угостили их шампанским и смотрели, как догорает Гринвуд. На рассвете здесь
было пепелище...
Ему не оставалось ничего другого, как покончить с собой. А? Как ты думаешь,
Чарли? Он столько натерпелся от моей родни и меня.
Мы стояли в холодном холле. Я наконец пришёл в себя.
- Да, Нора, пожалуй.
Мы зашли в библиотеку, Нора достала кипу чертежей и стопку тетрадей.
- И вот тогда, Чарли, я вдохновилась идеей: отстроить Гринвуд заново, собрать
его по кусочкам, возродить птицу Феникс из пепла. И чтобы никто не прознал о его
гибели, ни ты, ни кто другой в мире, пусть остаются в неведении. Слишком велика
моя вина перед замком. Хорошо всё-таки быть богатой. Можно подкупить пожарников
шампанским, а местную прессу - четырьмя ящиками джина. О том, что от Гринвуда
остались одни головешки, знали только в округе, в радиусе мили. Будет ещё время
поведать обо всём миру. А сейчас за работу! Я умчалась в Дублин к своему
адвокату, у которого папа хранил чертежи замка. Мы просиживали с моим
секретарём, месяцами разглядывая головоломки с греческими лампами и римской
черепицей. Я закрывала глаза и припоминала дюйм за дюймом детали каждого
гобелена, каждую каёмочку, интерьеры в стиле рококо с их завитушками, все-все
бронзовые финтифлюшки, подставку для дров в камине, рисунок на щитках
выключателей, вёдра для золы и дверные ручки. И когда был составлен список из
тридцати тысяч наименований, я привезла сюда самолётом плотников из Эдинбурга,
мастеров по укладке черепицы из Сиены, каменотёсов из Перуджи. Четыре года они
стучали молотками, прибивали, укладывали облицовку. Дело двигалось, Чарли, а я
тем временем бродила, слонялась по фабрике, что близ Парижа, и смотрела, как
паучки ткут для меня ковры и гобелены. Гонялась за лисами в Уотерфорде, где для
меня выдували стекло.
Я даже не знаю, Чарли, когда, кому ещё удавалось такое. Мы же построили всё как
было. Говорят: "Забудь прошлое", "Пусть сгинет!". А я думала: нет, Гринвуд
должен стоять как стоял. Только теперь у старого на вид Гринвуда будет одно
преимущество, он будет поистине новым. Хорошее, доброе начало, думала я. Когда я
восстанавливала Гринвуд, я жила тихо, не пускаясь ни в какие авантюры. Моё
предприятие уже само по себе было авантюрой.
Когда я возродила дом, мне казалось, я сама родилась заново. Я подарила дому
вторую жизнь, а себе радость. Я думала, наконец-то в Гринвуде поселилтся
счастливый человек.
И вот две недели назад всё было завершено, отесали последний камень, уложили
последнюю плитку.
Я разослала приглашения во все концы света. Чарли, вчера вечером все съехались
сюда: целая стая львов из Нью-Йорка, мужчины хоть куда, от них веяло ароматом
хлебного дерева - дерева жизни, компания быстроногих афинских мальчиков,
негритянский кордебалет из Иоганесбурга, три сицилийских бандита, а может,
актёра. Семнадцать скрипачек; когда они бросают смычки и задирают юбки, с ними
можно делать что угодно. Четыре чемпиона игры в поло. Один чемпион по теннису,
чтобы разогнать мне немножко кровь по жилам. Один очень милый поэт, француз. Ах,
Чарльз, должна была состояться пышная церемония открытия Замка Феникс, владелица
Нора Гриндон. Откуда же нам было знать, что мы окажемся неугодны замку?
- Неужели замок может решать, кто ему угоден, а кто нет?
- Да, ведь он такой юный, а все остальные такие дряхлые, сколько бы им ни было
на самом деле. Он новорожденный. А мы прогнили, протухли. Он добрый. А мы
злыдни. Ему была противна наша скверна, он не хотел лишаться своей чистоты. Вот
он и выгнал нас.
- Но как?
- Как? Просто оставаясь самим собой. В воздухе повисла такая тишина, Чарли, ты
не представляешь. Нам казалось, кто-то умер.
Потом прошло ещё сколько-то времени. Гости молчали. До них всё дошло, они
расселись по своим машинам и укатили. Оркестр заглох. Оркестранты уехали на
своих десяти машинах. Вся компания разъехалась. На дороге вдоль озера
выстроилась череда машин, можно было подумать, они отправляются на пикник, но,
увы, всего лишь на аэродром, в порт, или в Голви. Все зябнут, никто ни кем не
разговаривает, в доме стало пусто, слуги лихорадосчно накручивают педали, а я
осталась одна. Окончен последний бал, бал, которого не было и быть не могло. Я
уже говорила, что спала всю ночь на лужайке, наедине со своими мыслями. Я
поняла, что настал конец всему, что всё труха, а что построишь из трухи? В
темноте стоял мощный, величественный, изумительный дом. Как же мне было больно и
обидно сопеть тут, у его подножья. Моя песенка спета. А у него ещё только всё
начинается.
Нора окончила свой рассказ.
Мы сидели молча. За окнами сгущались сумерки, тьма прокрадывалась в замок. Ветер
морщил озеро.
- Невероятно. Но не можешь же ты вот так взять и уехать отсюда, - сказал я.
- Чтобы окончательно рассеять все твои сомнения, проведём последнее испытание.
Попробуем провести здесь ночь.
- Попробуем?
- Нас и до рассвета не хватит. Давай зажарим яичницу, выпьем немного вина и
ляжем спать, чтоб было не очень поздно. Ложись в одежде прямо на заправленную
кровать, потому что тебе захочется одеться и, думаю, очень скоро.
Мы поели, не говоря ни слова, выпили вина. Послушали, как бронзовые часы
отбивают по всему дому новое время.
В десять Нора проводила меня в мою комнату.
- Не бойся, - сказала она мне уже с лестницы, - дом не желает нам зла. Просто он
опасается, что мы можем причинить ему боль. Я буду читать в библиотеке. Когда
будешь уходить, неважно, в каком часу, зайдёшь за мной.
- Я усну сном праведника, - сказал я.
- Ты так уверен? - усмехнулась Нора.
Я подошёл к своему ложу, лёг и курил в темноте, без страха, без лишней
самоуверенности. Я просто спокойно ждал, что будет.
В полночь я не спал.
Я не спал в час.
И в три я не уснул.
В доме ни скрипа, ни вздоха, ни шороха. Я лежу и стараюсь дышать в лад с домом.
В половине четвёртого дверь моей спальни медленно отворилась.
И я почуствовал дуновение сквозняка на лице и руках.
Я медленно привстал с кровати.
Прошло пять минут. Сердце стало биться спокойнее.
Я услышал, как где-то внизу открывается входная дверь.
И опять ни скрипа, ни шёпота. Только щелчок. По коридорам еле слышно разгуливает
ветер.
Я встал и вышел в холл.
Сверху, в колодце лестничных пролётов, я увидел то, что и ожидал: распахнутая
входная дверь. Паркет залит лунным светом, поблёскивают и громко тикают
новенькие свежесмазанные дедушкины часы.
Я спустился вниз и вышел из замка.
- А вот и ты, - сказала Нора. Она стояла у моей машины, на дороге.
Я подошёл к ней.
- Ты вроде и слышал что-то и не слышал, так? - спросила Нора.
- Так.
- Теперь ты готов покинуть Гринвуд, Чарльз.
Я оглянулся на дом.
- Почти.
- Теперь ты убедился, что к старому возврата не будет? Теперь ты почувствовал,
что наступила новая заря и новое утро? Ты чувствуешь, как вяло бьётся моё
сердце, перегоняя мою гнилую кровь, как иссохла у меня душа? Ты и сам не раз
слышал, как бьётся сердце у твоей груди, знаешь, какая я старая. Знаешь, как
пуста я изнутри, какой мрак и уныние царят во мне. М-да...
Нора посмотрела на замок.
- Прошлой ночью, в два часа, я, лёжа в постели, услышала, как открывается
парадная дверь. Я поняла, что дом просто отворил запоры, распахнулся и плавно
открыл дверь. Я вышла на лестницу. Посмотрела вниз и увидела ручеёк лунного
света, проникающий в холл. Дом словно говорил мне: "Ступай, уходи отсюда вон, по
этой серебристой дорожке и уноси с собой всю свою темень. Ты носишь в себе плод.
У тебя во чреве поселилась призрачная горечь. Твой ребёнок никогда не увидит
света. И однажды он тебя погубит, потому что ты не сможешь от него избавиться.
Так чего же ты ждёшь?"
Мне было страшно спуститься и захлопнуть дверь. К тому же я знала, что это
правда, Чарльз, и я знала, что уже не смогу уснуть. Тогда я спустилась вниз и
вышла из дома.
Есть у меня в Женеве мрачный вертеп, я поселюсь там. А ты, Чарли, ты моложе и
чище меня. Я хочу, чтобы замок стал твоим.
- Не так уж я и молод.
- Но всё же моложе меня.
- И не так уж и чист. Он и меня гонит. Дверь в мою спальню, только что тоже
распахнулась.
- Ах, Чарли, - вздохнула Нора и коснулась моей щеки, - ах, Чарльз.
И сказала тихо:
- Прости.
- За что? Уйдём вместе.
Нора открыла дверцу машины.
- Можно я сяду за руль? Мне это сейчас просто необходимо, промчать, пролететь
всю дорогу до Дублина. Хорошо?
- Хорошо. А как же твои вещи?
- Всё, что осталось внутри, пусть достанется замку... Ты куда?
Я остановился.
- Нужно же захлопнуть дверь.
- Не нужно, - сказала Нора. - Оставь, как есть.
- Но: ведь люди же зайти могут.
У Норы появилась на устах слабая улыбка.
- Могут, но только хорошие люди. Так что не страшно.
Я кивнул и нехотя вернулся к машине. Собирались тучи. Пошёл снег. Он падал
белыми хлопьями с освещённого луной неба. Мягкий и ласковый, как безобидный
лепет ангелочков.
Мы залезли в машину и захлопнули дверцы. Нора завела мотор.
- Готов? - спросила она.
- Готов.
- Чарли, - сказала она, - когда мы будем в Дублине, ты поживёшь со мной
несколько дней? Я хочу сказать просто поживешь. Мне нужно, чтобы кто-то был
рядом. Ладно?
- Конечно.
- Как бы я хотела: - сказала она.
В её глазах стояли слёзы.
- Ах, как бы я хотела сгореть и родиться заново. Я смогла бы тогда подойти к
замку и войти в него, и жить в этом доме вечно, как молочница, купаясь в
клубнике со сливками. Ах, к чему теперь все эти разговоры?
- Поехали, Нора, - сказал я тихо.
Мотор взревел, мы вырвались из долины, пронеслись мимо озера так, что только
гравий летел из-под колёс. Взлетали на холмы, прошили заснеженный лес. На
последнем повороте все Норины слезинки уже высохли. Она гнала без оглядки, под
сто, сквозь густой снегопад и ещё более непроглядную ночь, навстречу чёрному
горизонту и промёрзшему каменному городу. И всю дорогу я держал её за руку.
Электрическое тело пою!
I Sing the Body Electric! 1969 год Переводчик: Т.Шинкарь
Бабушка!..
Я помню, как она родилась.
Постойте, скажете вы, разве может человек помнить рождение собственной бабушки?
И все-таки мы помним этот день.
Ибо это мы, ее внуки - Тимоти, Агата и я, Том, - помогли ей появиться на свет.
Мы первые дали ей шлепка и услышали крик "новорожденной". Мы сами собрали ее из
деталей, узлов и блоков, подобрали ей темперамент, вкусы и привычки, повадки и
склонности и те элементы, которые заставили потом стрелку ее компаса отклоняться
то к северу, когда она бранила нас, то к югу, когда утешала и ласкала, или же к
востоку и западу, чтобы показать нам необъятный мир; взор ее искал и находил
нас, губы шептали слова колыбельной, а руки будили на заре, когда вставало
солнце.
Бабушка, милая Бабушка, прекрасная электрическая сказка нашего детства...
Когда за горизонтом вспыхивают зарницы, а зигзаги молний прорезают небо, ее имя
огненными буквами отпечатывается на моих смеженных веках. В мягкой тишине ночи
мне по-прежнему слышится мерное тиканье и жужжание. Она, словно часы-привидение,
проходит по длинным коридорам моей памяти, как рой мыслящих пчел, догоняющих
призрак ушедшего лета. И иногда на исходе ночи я вдруг чувствую на губах улыбку,
которой она нас научила...
Хорошо, хорошо, прервете вы меня с нетерпением, расскажите же, наконец, черт
побери, как все произошло, как "родилась" на свет эта ваша столь замечательная,
столь удивительная и так обожавшая вас бабушка.
Случилось это в ту неделю, когда всему пришел конец...
Умерла мама.
В сумерках черный лимузин уехал, оставив отца и нас троих на дорожке перед
домом. Мы потерянно глядели на лужайку и думали: "Нет, это не наша лужайка, хотя
на площадке для крокета все так же лежат брошенные деревянные шары и молотки,
стоят дужки ворот и все, как три дня назад, когда из дома вышел рыдающий отец и
сказал нам. Вот лежат ролики, принадлежавшие некогда мальчугану, - этим
мальчуганом был я. Но это время безвозвратно ушло. На старом дубе висят качели,
однако Агата не решится встать на них - они не выдержат, оборвутся и упадут".
А наш дом? О боже...
Мы с опаской смотрели на приоткрытую дверь, страшась эха, которое могло
прятаться в коридорах, тех гулких звуков пустоты, которые мгновенно поселяются в
доме, как только из него вынесли мебель и ничто уже не приглушает голосов и
шумов, наполняющих дом, когда в нем живут люди. Нечто мягкое и уютное, нечто
самое главное и прекрасное исчезло из нашего дома навсегда.
Дверь медленно отворилась.
Нас встретила тишина. Пахнуло сыростью - должно быть, забыли закрыть дверь
погреба. Но ведь у нас нет погреба!..
- Ну вот, дети... - промолвил отец.
Мы застыли на пороге.
К дому подкатила большая канареечно-желтая машина тети Клары.
Нас словно ветром сдуло - мы бросились в дом и разбежались по своим комнатам.
Мы слышали голоса - они кричали и спорили, кричали и спорили. "Пусть дети живут
у меня!" - кричала тетя Клара. "Ни за что! Они скорее согласятся умереть!.." -
отвечал отец.
Хлопнула дверь. Тетя Клара уехала.
Мы чуть не заплясали от радости, но вовремя опомнились и тихонько спустились
вниз.
Отец сидел, разговаривая сам с собой или, может быть, с бледной тенью мамы еще
из тех времен, когда она была здорова и была с нами. Но звук хлопнувшей двери
вспугнул тень и она исчезла. Отец потерянно бормотал, глядя в пустые ладони:
- Пойми, Энн, детям нужен кто-то... Я люблю их, видит бог, но мне надо работать,
чтобы прокормить нас всех. И ты любишь их, Энн, я знаю, но тебя нет с нами. А
Клара?.. Нет, это невозможно. Ее любовь... угнетает. Няньки, прислуга...
Отец горестно вздохнул, и мы, вспомнив, вздохнули тоже.
Нам действительно не везло на нянек, воспитательниц, даже на приходящую
прислугу. Мы не помним, чтобы хоть одна из них не пилила, как пила. Их появление
в доме можно сравнить со стихийным бедствием, торнадо или ураганом, с топором,
который неожиданно падал на наши ни в чем не повинные головы. Конечно же, они
все никуда не годились; на нашем языке - горелые сухари, либо прокисшее суфле.
Мы для них были чем-то вроде мебели, на которую можно без спроса садиться,
которую следует чистить и выколачивать, весной и осенью менять обивку и раз в
год вывозить на взморье для большой стирки.
- Дети, нам нужна... - вдруг тихо произнес отец.
Нам пришлось придвинуться поближе, чтобы расслышать слово, которое он произнес
почти шепотом:
- ...бабушка.
- Но наши бабушки давно умерли! - с беспощадной логикой девятилетнего мальчишки
воскликнул Тимоти.
- С одной стороны, это так, но с другой...
Что за странные и загадочные слова говорит наш отец!
- Вот взгляните. - Он протянул нам сложенный гармошкой яркий рекламный проспект.
Сколько раз мы видели его в руках отца, и особенно в последние дни! Достаточно
было одного взгляда, чтобы стало ясно, почему оскорбленная и разгневанная тетя
Клара так стремительно покинула наш дом.
Тимоти первым прочел вслух слова на обложке:
"Электрическое тело пою!"5
Нахмурившись, он вопросительно посмотрел на отца.
- Это что еще такое?
- Читай дальше.
Мы с Агатой виновато оглянулись, словно испугались, что вот-вот войдет мама и
застанет нас за этим недостойным занятием. А потом закивали головами: да, да,
пусть Тимоти читает.
- "Фанто..."
- "Фанточини"6, - не выдержав, подсказал отец
- ..."Фанточини Лимитед". Мы провидим... Вот ответ на все ваши трудные и
неразрешимые проблемы. Всего одна модель, но ее можно видоизменять до
бесконечности, создавая тысячи и тысячи вариантов, добавлять, исправлять, менять
форму и вид... Единственная, уникальная... единая, неделимая, с свободой и
справедливостью для всех".
- Где, где это написано? - закричали мы.
- Это я от себя добавил. - И впервые за много дней Тимоти улыбнулся. - Так
вдруг, захотелось. А теперь слушайте дальше: "Для тех, кого измучили
недобросовестные няньки и приходящая прислуга, на виду у которой нельзя оставить
початую бутылку вина, кто устал от советов дядей и теток, преисполненных самых
добрых намерений...
- Да, добрых... - протянула Агата, а я, как эхо, повторил за ней.
"...мы создали и усовершенствовали модель человека-робота на микросхемах с
перезарядкой марки АС-ДСУ, электронную Бабушку..."
- Бабушку?!
Проспект упал на пол.
- Папа?..
- Не смотрите на меня так, дети, - прошептал отец. - Я совсем потерял голову от
горя, я почти лишился рассудка, думая о том, что будет завтра, а потом
послезавтра... Да поднимите же вы его, дочитайте до конца!
- Хорошо, - сказал я и поднял проспект.
"...это Игрушка и вместе с тем нечто большее, чем Игрушка. Это Электронная Бабушка
фирмы "Фанточини". Она создана с величайшим тщанием и заряжена огромной любовью
и нежностью к вашим детям. Мы создавали ее для детей, знакомых с реальностью
современного мира и еще в большей степени с реальностью невероятного. Наша
модель способна обучать на двенадцати языках одновременно, переключаясь с одного
на другой с быстротой в одну тысячную долю секунды. В ее электронной памяти,
похожей на соты, хранится все, что известно людям о религии, искусстве и истории
человечества..."
- Вот здорово! - воскликнул Тимоти... - Значит, у нас будут пчелы! Да еще
ученые!..
- Замолчи, - одернула его Агата.
"Но самое главное, - продолжал я, - что это Существо - а наша модель
действительно почти живое существо, - это идеальное воплощение человеческого
интеллекта, способное слушать и понимать, любить и лелеять ваших детей (как
способно любить и лелеять совершеннейшее из творений человеческого разума), -
наша фантастическая и невероятная Электронная Бабушка. Она будет чутко
откликаться на все, что происходит не только в окружающем вас огромном мире и в
вашем собственном маленьком мирке, но также во всей вселенной. Послушная
малейшему прикосновению руки, она подарит чудесный мир сказок тем, кто в этом
так нуждается..."
- Так нуждается... - прошептала Агата.
Да, да, нуждается, печально подумали мы. Это написано о нас, конечно о нас!
Я продолжал:
"Мы не предлагаем ее счастливым семьям, где все живы и здоровы, где родители
могут сами растить и воспитывать своих детей, формировать их характеры,
исправлять недостатки, дарить любовь и ласку. Ибо никто не заменит детям отца
или мать. Но есть семьи, где смерть, недуг или увечье кого-либо из родителей
грозят разрушить счастье семьи, отнять у детей детство. Приюты здесь не помогут.
А няньки и п
...Закладка в соц.сетях
