Жанр: Научная фантастика
Сборник 6 электрическое тело пою
...ти прошел к бару и занялся пивом. Не произнося ни
слова, он разглядывал свое отражение, глубоко-глубоко захороненное под лунным
льдом зеркала за стойкой. Он повертывал тему разговора так. Он выворачивал ее
наизнанку. И снова на лицевую, но задом наперед. Наконец он закрыл глаза и
сказал:
- Сдается мне, будто бы...
"Да, да", - сказали про себя все вокруг.
- Всю жизнь я путешествовал и размышлял, - продолжал Тимулти, - и вот через
высшее постижение явилась ко мне мысль, что между ихним братом и нашим есть
какое-то странное сходство.
Все выдохнули с такой силой, что вокруг заискрилось, в призмах небольших люстр
над стойкой туда-сюда забегали зайчики света. А когда после выдоха перестали
роиться эти косячки световых рыбок, Нолан вскричал:
- А не хочешь ли надеть шляпу, чтобы я мог сшибить ее первым же ударом?
- Сообразите-ка, - спокойно сказал Тимулти. - Мастера мы на стихи и песни или
нет?
Еще один вздох пронесся над сборищем. Это был теплый ветерок одобрения.
- Конечно, еще бы!
- О Боже, так ты об этом?
- А мы уж боялись...
- Тихо! - Тимулти поднял руку, все еще не открывая глаз.
Все смолкли.
- Если мы не распеваем песни, то лишь потому, что сочиняем их. А если и не
сочиняем, то пляшем под них. Но разве они не такие же любители песен, не так
складывают их или не так танцуют? Словом, только что я слышал их близко, в
Стивене-Грине, - они читали стихи и тихонько пели, сами для себя.
В чем-то Тимулти был прав. Каждый хлопнул соседа по плечу и вынужден был
согласиться.
- Нашел ты какие-нибудь другие сходства? - мрачно насупившись, спросил Финн.
- О да, - сказал Тимулти, подражая судье. Пронесся еще один завороженный вздох,
и сборище придвинулось ближе.
- Порой они не прочь выпить, - сказал Тимулти.
- Господи, он прав! - вскричал Мерфи.
- Далее, - продолжал нараспев Тимулти, - они не женятся до самой последней
минуты, если женятся вообще! И...
Но здесь поднялась такая суматоха, что, прежде чем закончить, ему пришлось
подождать, пока она стихнет.
- И они - э-э... - имеют очень мало дела с женщинами.
После этого разразился великий шум, начались крики и толкотня, и все принялись
заказывать пиво, и кто-то позвал Тимулти наружу поговорить по душам. Но Тимулти
даже веком не дрогнул, и скандал улегся, а когда все сделали по доброму глотку,
проглотив вместе с пивом едва не начавшуюся драку, ясный громкий голос - голос
Финна - возвестил:
- Теперь не сочтешь ли ты нужным дать объяснение тому преступному сравнению,
каким ты только что осквернил чистый воздух моего достойного кабачка?
Тимулти не торопясь приложился к кружке, и открыл наконец-то глаза, и спокойно
взглянул на Финна, и звучно произнес - трубным гласом, дивно чеканя слова:
- Где во всей Ирландии мужчина может лечь с женщиной?
Он постарался, чтобы сказанное дошло до всех.
- Триста двадцать девять дней в году у нас как проклятый идет дождь. Все
остальное время вокруг такая сырость, что не найдешь ни кусочка, ни лоскутка
сухой земли, где осмелишься уложить женщину, не опасаясь, что она тут же пустит
корни и покроется листьями. Кто скажет что-нибудь против?
Молчание подтвердило, что никто не скажет.
- Так вот, когда дело касается мест, где можно предаться греховным порокам и
плотскому неистовству, бедный, до чертиков глупый ирландец должен отправиться не
куда-нибудь, а только в Аравию! Мы спим и видим во сне "Тысячу и одну ночь",
теплые вечера, сухую землю, мечтаем о приличном местечке, где можно было бы не
только присесть, но и прилечь, и не только прилечь, но и прижаться, пожаться,
сняться в неистовом восторге.
- Иисусе! - сказал Финн. - Ну-ка, ну-ка, повтори.
- Иисусе! - сказали все, качая головами.
- Это номер раз, - Тимулти загнул палец на руке. - Место отсутствует. Затем -
номер два - время и обстоятельства. К примеру, заговоришь сладким голосом зубы
честной девушке, уведешь ее в поле - и что? На ней калоши, и макинтош, и платок
поверх головы, и надо всем этим еще зонтик, и ты издаешь звуки, как поросенок,
застрявший в воротах свинарника, что означает, что одна рука уже у нее на груди,
а другая сражается с калошами, и это все, черт побери, что ты успеешь сделать,
потому что кто это такой уже стоит у тебя за спиной и чье это душистое мягкое
дыхание обдает твою шею?
- Деревенского пастора? - попробовал угадать Гэр-рити.
- Деревенского пастора! - сказали все в отчаянии.
- Вот гвозди номер два и три, забитые в крест, на котором распяты все мужчины
Ирландии, - сказал Тимулти.
- Дальше, Тимулти, дальше.
- Эти парни, что приехали к нам в гости из Сицилии, бродят компанией. Мы бродим
компанией. Вот и сейчас вся наша братия собралась здесь, у Финна. Разве не так?
- Будь проклят, если не так!
- Иногда у них грустный и меланхолический вид, но все остальное время они
беззаботны как черти и плюют решительно на все - вверх ли, вниз ли, но никогда
не прямо перед собой. Кого вам это напоминает?
Все заглянули в зеркало и кивнули.
- Если бы у нас был выбор, - продолжал Тимулти, - пойти домой - кислым и потным
от страха - к злющей жене и жуткой теще и засидевшейся в девках сестренке или же
остаться здесь, у Финна, спеть еще по песне, выпить еще пива и рассказать еще по
анекдоту, что бы все мы предпочли, парни?
Тишина.
- Подумайте об этом, - сказал Тимулти. - И отвечайте правдиво. Сходства.
Подобия. Длинный список получается - с руки на руку и через плечо. Стоит
хорошенько обмозговать все, прежде чем мы начнем прыгать повсюду и кричать
"Иисусе!" и "Святая Мария!" и призывать на помощь стражу.
Тишина.
- Я хотел бы... - спустя много-много времени сказал кто-то странным, изменившимся
голосом, - ...разглядеть их поближе.
- Думаю, твое желание исполнится. Тс-с!
Все замерли в живой картине.
Откуда-то издалека донесся слабый, еле уловимый звук. Как тем дивным утром,
когда просыпаешься и лежишь в постели и особым чувством угадываешь, что снаружи
падает первый снег, лаская на своем пути вниз небеса, и тогда тишина
отодвигается в сторону, отступает, уходит.
- О Боже! - сказал наконец Финн. - Первый день весны...
Да, и это тоже. Сначала тончайший снегопад шагов, ложащийся на булыжник, а затем
птичий гомон.
И на тротуаре, и ниже по улице, и возле кабачка слышались звуки, которые были и
зимой, и весной одновременно. Дверь широко распахнулась. Мужчины качнулись,
словно им уже нанесли удар в предстоящей стычке. Они уняли нервы. Они сжали
кулаки. Они стиснули зубы, а в кабачке - словно дети явились на рождественский
праздник, где куда ни глянь - безделицы игрушки, краски, подарки на особицу, -
уже стоял высокий тонкий человек постарше, который выглядел совсем молодым, и
маленькие тонкие человечки помоложе, но в глазах у них - что-то стариковское.
Снегопад стих. Птичий весенний гам смолк.
Стайка чудных детей, подгоняемых чудным пастырем, неожиданно ощутила, будто
волна людей схлынула и они оказались на мели, хотя никто из мужчин у бара не
сдвинулся на волосок. Дети теплого острова разглядывали невысоких, ростом с
мальчишек, взрослых мужчин этой холодной земли, и взрослые мужчины отвечали им
такими же взглядами строгих судей.
Тимулти и мужчины у бара медленно, с затяжкой втянули в себя воздух. Даже на
расстоянии чувствовался ужасающе чистый запах детей. Слишком много весны было в
нем.
Снелл-Оркни и его юные-старые мальчики-мужи задышали быстро-быстро - так бьется
сердце птички, попавшей в жестокую западню сжатых кулаков. Даже на расстоянии
чувствовался пыльный, спертый, застоявшийся запах темной одежды низеньких
взрослых. Слишком много зимы было в нем.
Каждый мог бы выразиться по поводу выбора ароматов противной стороны, но...
В этот самый момент двойные двери бокового входа с шумом распахнулись и в
кабачок, трубя тревогу, ворвался Гэррити во всей красе:
- Господи! Я все видел! Знаете ли вы, где они сейчас? И что они делают?
Все до единой руки в баре предостерегающе взметнулись. По испуганным взглядам
пришельцы поняли, что крик из-за них.
- Они все еще в Стивене-Грине! - на бегу Гэррити ничего не видел перед собой. -
Я задержался у отеля, чтобы сообщить новости. Теперь ваш черед. Те парни...
- Те парни, - сказал Дэвид Снелл-Оркни, - находятся здесь, в... - он заколебался.
- В кабачке Хибера Финна, - сказал Хибер Финн, разглядывая свои башмаки.
- Хибера Финна, - сказал высокий, благодарно кивнув.
- Где мы немедленно все и выпьем, - сказал, поникнув, Гэррити.
Он метнулся к бару.
Но шестеро пришельцев тоже пришли в движение. Они образовали маленькую процессию
по обе стороны Гэррити, и из одного только дружелюбия тот ссутулился, став дюйма
на три ниже.
- Добрый день, - сказал Снелл-Оркни.
- Добрый, да не очень, - осторожно сказал Финн, выжидая.
- Сдается мне, - сказал высокий, окруженный маленькими мальчиками-мужами, - идет
много разговоров о том, чем мы занимаемся в Ирландии.
- Это было бы самым скромным толкованием событий, - сказал Финн.
- Позвольте мне объяснить, - сказал Дэвид Снелл-Оркни. - Слышали ли вы когданибудь
о Снежной Королеве и Солнечном Короле?
Разом отвисли несколько челюстей.
Кто-то задохнулся, словно от пинка в живот.
Финн, поразмыслив с секунду, с какой стороны на него может обрушиться удар, с
угрюмой аккуратностью медленно налил себе спиртного. Он с храпом опрокинул
кружку и, ощутив во рту пламень, осторожно переспросил, выпуская горячее дыхание
поверх языка:
- Э-э... Что это там за Королева и Король еще?
- Значит, так, - сказал высокий бледный человек. - Жила-была эта Королева, и
жила она в Стране Льда, где люди никогда не видели лета, а тот самый Король жил
на Островах Солнца, где никогда не видели зимы. Подданные Короля чуть ли не
умирали от жары летом, а подданные Королевы чуть ли не умирали от стужи зимой.
Однако народы обеих стран были спасены от ужасов своей погоды. Снежная Королева
и Солнечный Король повстречались и полюбили друг друга, и каждое лето, когда
солнце убивало людей на островах, они перебирались на север, в ледяные края, и
жили в умеренном климате. А каждую зиму, когда снег убивал людей на севере, весь
народ Снежной Королевы двигался на юг и жил на островах, под мягким солнцем.
Итак, не стало больше двух наций и двух народов, а была единая раса, которая
сменяла один край на другой - края странной погоды и буйных времен года. Конец.
Последовал взрыв аплодисментов, но исходил он не от юношей-канареек, а от
мужчин, выстроившихся вдоль позабытого бара. Финн увидел, что его ладони сами
хлопают друг о друга, и убрал их вниз. Остальные глянули на свои руки и опустили
их.
А Тимулти заключил:
- Боже, вам бы настоящий ирландский акцент! Какой рассказчик сказок из вас
получился бы!
- Премного благодарен, премного благодарен! - сказал Дэвид Снелл-Оркни.
- Раз премного, то пора добраться до сути сказки, - сказал Финн. - Я хочу
сказать, ну, об этой Королеве с Королем и всем таком.
- Суть в том, - сказал Снелл-Оркни, - что последние пять лет мы не видели, как
падают листья. Если мы углядим облако, то вряд ли распознаем, что это такое.
Десять лет мы не ведали снега, ни даже капли дождя. В нашей сказке все наоборот.
Либо дождь, либо мы погибнем, верно, братцы?
- О да, верно, - мелодично прощебетала вся пятерка.
- Шесть или семь лет мы гонялись за теплом по всему свету. Мы жили и на Ямайке,
и в Нассау, и в Порт-о-Пренсе, и в Калькутте, и на Мадагаскаре, и на Бали, и в
Таормине, но наконец сегодня мы сказали себе: мы должны ехать на север, нам
снова нужен холод. Мы не совсем точно знали, что ищем, но мы нашли это в
Стивене-Грине.
- Нечто таинственное? - воскликнул Нолан. - То есть...
- Ваш друг вам расскажет, - сказал высокий.
- Наш друг? Вы имеете в виду... Гэррити? Все посмотрели на Гэррити.
- Что я и хотел сказать, - произнес Гэррити, - когда вошел сюда. Там, в парке,
эти стояли и... смотрели, как желтеют листья.
- И это все? - спросил в смятении Нолан.
- В настоящий момент этого вполне достаточно, - сказал Снелл-Оркни.
- Неужто в Стивене-Грине листья действительно желтеют? - спросил Килпатрик.
- Вы знаете, - оцепенело сказал Тимулти, - последний раз я наблюдал это лет
двадцать назад.
- Самое прекрасное зрелище на свете, - сказал Дэвид Снелл-Оркни, - открывается
именно сейчас, посреди парка Стивене-Грин.
- Он говорит дело, - пробормотал Нолан.
- Выпивка за мной, - сказал Дэвид Снелл-Оркни.
- В самую точку! - сказал Ма-Гвайр.
- Всем шампанского!
- Плачу я! - сказал каждый.
И не прошло десяти минут, как все были уже в парке, все вместе.
Ну так что же, как говаривал Тимулти много лет спустя, видели вы когда-нибудь
еще столько же распроклятых листьев в одной кроне, сколько их было на первом
попавшемся дереве сразу за воротами Стивенс-Грина? "Нет!" - кричали все. А что
тогда сказать о втором дереве? На нем был просто миллиард листьев. И чем больше
они смотрели, тем больше постигали, что то было чудо. И Нолан, бродя по парку,
так вытягивал шею, что, споткнувшись, пал на спину, и двум или трем приятелям
пришлось его поднимать; и были всеобщие благоговейные вздохи, и возгласы о
божественном вдохновении, ибо, если уж на то пошло, насколько они помнят, на
этих деревьях никогда не было ни одного распроклятого листочка, а вот теперь они
появились! Или, если они там и были, у них никогда не замечалось никакой
окраски, или даже, если окраска и наличествовала, хм, это было так давно... "Ах,
какого дьявола, - сказали все, - заткнитесь и смотрите!"
Именно этим и занимались всю оставшуюся часть вечереющего дня и Нолан, и
Тимулти, и Келли, и Килпатрик, и Гэррити, и Снелл-Оркни и его друзья. Суть в
том, что страной завладела осень, и по всему парку были выкинуты миллионы ярких
флагов.
Именно там и нашел их отец Лири.
Но прежде чем он смог что-либо сказать, три из шести летних пришельцев спросили
его, не исповедует ли он их.
А уже в следующий момент патер с выражением великой боли и тревоги на лице вел
Снелла-Оркни и К° взглянуть на витражи в церкви и на то, как строительный мастер
вывел апсиду, и церковь им так понравилась, и они так громко говорили об этом
снова и снова, и выкрикивали "Дева Мария!", и еще несли какой-то вздор, что
патер вмиг унесся, спасаясь бегством.
Но день достиг апофеоза, когда, уже в кабачке, один из юных-старых мальчиковмужей
спросил, как быть: спеть ли ему "Матушку Макри" или "Дружка-приятеля"?
Последовала дискуссия, а после того как подсчитали голоса и объявили результаты,
он спел и тo и другое.
"У него дивный голос, - сказали все, и глаза их заблестели, наполнившись
влагой. - Нежный, чистый, высокий голос".
И как выразился Нолан:
- Сынишка из него не ахти какой получился бы. Но где-то там прячется чудная
дочка. И все проголосовали "за". И вдруг настало время прощаться
- Великий Боже! - сказал Финн. - Вы же только что приехали!
- Мы нашли то, что искали, нам больше незачем оставаться, - объявил высокийгрустный-веселый-старый-молодой
человек, - Цветам пора в оранжерею... а то за ночь
они поникнут. Мы никогда не задерживаемся. Мы всегда летим, и несемся вскачь, и
бежим. Мы всегда в движении.
Аэропорт затянуло туманом, и птичкам ничего другого не оставалось, как заключить
себя в клетку судна, идущего из Дан-Лэре в Англию, а завсегдатаям Финна не
оставалось ничего другого, как стоять в сумерках на пирсе и наблюдать за их
отправлением. Вот там, на верхней палубе, стояли все шестеро и махали вниз
своими тоненькими ручками, а вот там стояли Тимулти, и Нолан, и Гэррити, и все
остальные и махали вверх своими толстыми ручищами. А когда судно дало свисток и
отчалило, Главный Смотритель Птичек кивнул, взмахнул, словно крылом, правой
рукой, и все запели:
Я шел по славному городу Дублину,
Двенадцать часов пробило в ночи,
И видел я девушку, милую девушку,
Власы распустившую в свете свечи.
- Боже, - сказал Тимулти, - вы слышите?
- Сопрано, все до одного сопрано! - вскричал Нолан.
- Не ирландские сопрано, а настоящие, настоящие сопрано, - сказал Келли. -
Проклятье, почему они не сказали раньше? Если бы мы знали, мы бы слушали это еще
целый час до отплытия.
Тимулти кивнул. И шепнул, слушая, как мелодия плывет над водами:
- Удивительно. Удивительно. Страшно не хочется, чтобы они уезжали. Подумайте.
Подумайте. Сто лет или даже больше люди говорили, что их не осталось ни одного.
И вот они вернулись, пусть даже на короткое время!
- Кого ни одного? - спросил Гэррити. - И кто вернулся?
- Как кто, - сказал Тимулти, - эльфы, конечно. Эльфы, которые раньше жили в
Ирландии, а теперь больше не живут, и которые явились сегодня и сменили нам
погоду. И вот они снова уходят - те, что раньше жили здесь всегда.
- Да заткнись же ты! - закричал Килпатрик. - Слушай!
И они слушали - девять мужчин на самой кромке пирса, - а судно удалялось, и пели
голоса, и опустился туман, и они долго-долго не двигались, пока судно не ушло
совсем далеко и голоса не растаяли, как аромат папайи, в сумеречной дымке.
Когда они возвращались к Финну, пошел дождь.
Разговор оплачен заранее
Night Call, Collect 1949 год Переводчик: О. Битов
С чего это в памяти всплыли вдруг старые стихи? Ответа он и сам не знал, но -
всплыли:
Представьте себе, представьте еще и еще раз,
Что провода, висящие на черных столбах,
Впитали миллиардные потоки слов человечьих,
Какие слышали каждую ночь напролет,
И сберегли для себя их смысл и значенье...
Он запнулся. Как там дальше? Ах, да...
И вот однажды, как вечерний кроссворд,
Все услышанное составили вместе
И принялись задумчиво перебирать слова,
Как перебирает кубики слабоумный ребенок...
Опять запнулся. Какой же у этих стихов конец? Постой-ка...
Как зверь безмозглый
Сгребает гласные и согласные без разбора,
За чудеса почитает плохие советы
И цедит их шепотком, с каждым ударом сердца
Строго по одному...
Услышит резкий звонок, поднимает трубку,
И раздастся голос - чей? Святого духа?
Призрака из дальних созвездий?
А это - он. Зверь.
И с присвистом, смакуя звуки,
Пронесшись сквозь континенты, сквозь безумие
Времени,
Зверь вымолвит по слогам:
- Здрав-ствуй-те...
Он перевел дух и закончил:
Что же ответить ему, прежде немому,
Затерянному неведомо где роботу-зверю,
Как достойно ответить ему?
Он замолк.
Он сидел и молчал. Восьмидесятилетний старик, он сидел один в пустой комнате в
пустом доме на пустой улице пустого города, на пустой планете Марс.
Он сидел, как сидел последние полвека: сидел и ждал.
На столе перед ним стоял телефон. Телефон, который давным-давно не звонил.
И вот телефон затрепетал, тайно готовясь к чему-то. Быть может, именно этот
трепет вызвал в памяти забытое стихотворение.
Ноздри у старика раздулись. Глаза широко раскрылись.
Телефон задрожал - тихо, почти беззвучно.
Старик наклонился и уставился на телефон остановившимися глазами.
Телефон зазвонил.
Старик подпрыгнул, отскочил от телефона, стол полетел на пол. Старик закричал,
собрав все силы:
- Нет!..
Телефон зазвонил опять.
- Не-е-ет!..
Старик хотел было протянуть руку к трубке, протянул - и сбил аппарат со стола.
Телефон упал на пол как раз в ту секунду, когда зазвонил в третий раз.
- Нет, нет... о, нет... - повторял старик тихо, прижимая руки к груди, покачивая
головой, а телефон лежал у его ног. - Этого не может быть... Этого просто не может
быть...
Потому что как-никак он был один в комнате в пустом доме в пустом городе на
планете Марс, где в живых не осталось никого, только он один, король пустынных
гор...
И все же...
- Бартон!..
Кто-то звал его по фамилии.
Нет, послышалось. Просто что-то трещало в трубке, жужжало, как кузнечики и
цикады дальних пустынь.
"Бартон? - подумал он. - Ну, да... ведь это же я!.."
Старик так давно не слышал звука своего имени, что совсем его позабыл. Он не
принадлежал к числу тех, кто способен разговаривать сам с собой. Он никогда...
- Бартон! - позвал телефон. - Бартон! Бартон! Бартон!..
- Замолчи! - крикнул старик.
И пнул трубку ногой. Потея и задыхаясь, наклонился, чтобы положить ее обратно на
рычаг.
Но едва он водворил ее на место, проклятый аппарат зазвонил снова.
На сей раз старик стиснул телефон руками, сжал так, будто хотел задушить звук,
но в конце концов костяшки пальцев побелели, и он, разжав руки, поднял трубку.
- Бартон!.. - Донесся голос издалека, за миллиард миль.
Старик подождал - сердце отмерило еще три удара, - затем сказал:
- Бартон слушает...
- Ну, ну, - отозвался голос, приблизившийся теперь до миллиона миль. - Знаешь,
кто с тобой говорит?..
- Черт побери, - сказал старик. - Первый звонок за половину моей жизни, а вы
шутки шутить...
- Виноват. Это я, конечно, зря. Само собой, не мог же ты узнать свой собственный
голос. Собственный голос никто не узнает. Мы-то сами слышим его искаженным,
сквозь кости черепа... С тобой говорит Бартон.
- Что?!..
- А ты думал кто? Командир ракеты? Думал, кто-нибудь прилетел на Марс, чтобы
спасти тебя?..
- Да нет...
- Какое сегодня число?
- Двадцатое июля две тысячи девяносто седьмого года.
- Бог ты мой! Шестьдесят лет прошло! И что, ты все это время так и сидел, ожидая
прибытия ракеты с Земли?
Старик молча кивнул.
- Послушай, старик, теперь ты знаешь, кто говорит?
- Знаю. - Он вздрогнул. - Вспомнил. Мы с тобой одно лицо. Я Эмиль Бартон и ты
Эмиль Бартон.
- Но между нами существенная разница. Тебе восемьдесят, а мне двадцать. У меня
еще вся жизнь впереди!..
Старик рассмеялся - и тут же заплакал навзрыд. Он сидел и держал трубку в руке,
чувствуя себя глупым, заблудившимся ребенком. Разговор этот был немыслим, его не
следовало продолжать - и все-таки разговор продолжался. Совладав с собой, старик
прижал трубку к уху и сказал:
- Эй, ты там! Послушай... О господи, если б только я мог предупредить тебя! Но
как? Ты ведь всего-навсего голос. Если бы я мог показать тебе, как одиноки
предстоящие годы... Оборви все разом, убей себя! Не жди! Если б ты мог понять, что
значит превратиться из того, что ты есть, в то, что есть я сегодня, теперь, на
этом конце провода...
- Чего нельзя, того нельзя, - рассмеялся молодой Бартон далеко-далеко. - Я же не
могу знать, ответил ли ты на мой звонок. Все это автоматика. Ты разговариваешь с
записью, а вовсе не со мной. Сейчас две тысячи тридцать седьмой год, для тебя -
шестьдесят лет назад. На Земле сегодня началась атомная война. Всех колонистов
отозвали с Марса на ракетах. А я отстал...
- Помню, - прошептал старик.
- Один на Марсе, - рассмеялся молодой голос. - Месяц, год - не все равно!
Продукты есть, книги есть. В свободное время я подобрал фонотеку на десять тысяч
слов - ответы надиктованы моим же голосом и подключены к телефонным реле. Буду
сам себе звонить, заведу собеседника...
- Да, да...
- Шестьдесят лет спустя мои записи мне позвонят. Я, правда, не верю, что пробуду
на Марсе столько лет. Просто мысль такая замечательная в голову пришло, средство
убить время. Это действительно ты, Бартон? Ты - это я?
Слезы текли из глаз старика.
- Да, да...
- Я создал тысячу Бартонов, тысячу магнитофонных записей, готовых ответить на
любые вопросы, и разместил их в тысяче марсианских городов. Целая армия Бартонов
по всей планете, покуда сам я жду возвращения ракет...
- Дурак! - Старик устало покачал головой. - Ты прождал шестьдесят лет.
Состарился, ожидая, и все время один. И теперь ты стал я, и ты по-прежнему один,
один в пустых городах...
- Не рассчитывай на мое сочувствие. Ты для меня чужак, ты живешь в иной стране.
Зачем мне грустить? Раз я диктую эти записи, я живой. И ты, раз ты слушаешь их,
тоже живой. Но друг друга понять мы не можем. Ни один из нас не может ни о чем
предупредить другого, хоть мы и перекликаемся через годы - один автоматически,
другой по-человечески страстно. Я живу сейчас. Ты живешь позже меня. Пусть это
бред. Плакать не стану - будущее мне неведомо, а раз так, я остаюсь оптимистом.
Записи спрятаны от тебя и лишь реагируют на определенные раздражители с твоей
стороны. Можешь ты потребовать от мертвеца, чтобы он зарыдал?..
- Прекрати! - воскликнул старик. Он ощутил знакомый приступ боли. На него
накатила тошнота - и чернота. - Боже, как ты был бессердечен! Прочь, прочь!..
- Почему был, старина? Я есть. Пока лента скользит по тонвалу, пока крутятся
бобины и скрытые от тебя электронные глаза читают, выбирают и трансформируют
слова тебе в ответ, я буду молод - и буду жесток. Я останусь молод и жесток и
тогда, когда ты давным-давно умрешь. До свидания...
- Постой! - вскричал старик.
Щелк!
Бартон долго сидел, сжимая умолкшую трубку. Сердце болело нестерпимо.
Каким сумасшествием это было! Он был молод - и как глупо, как вдохновенно шли те
первые годы одиночества, когда он монтировал все эти управляющие схемы, пленки,
цепи, программировал вызовы на реле времени...
Звонок.
- С добрым утром, Бартон! Говорит Бартон. Семь часов. А ну, вставай,
поднимайся!..
Опять!
- Бартон? Говорит Бартон. В полдень тебе предстоит поехать в Марстаун.
Установить там телефонный мозг. Хотел тебе об этом напомнить.
- Спасибо.
Звонок!
- Бартон? Это я, Бартон. Пообедаем вместе? В ресторане "ракета"?
- Ладно.
- Там и увидимся. Пока!..
Дз-з-з-иин-нь-нь!
- Это ты? Хотел подбодрить тебя. Выше нос, и так далее. А вдруг именно завтра за
нами прилетит спасательная ракета?
- Завтра, завтра, завтра - завтра...
Щелк!
Но годы обратились в дым. И Бартон сам заглушил коварные телефоны и все их
хитроумные реплики. Теперь телефоны должны были вызвать его только после того,
как ему исполнится восемьдесят, если он еще будет жив. И вот сегодня они звонят,
и прошлое дышит ему в уши, нашептывает, напоминает...
Телефон. Пусть звонит.
"Я же вовсе не обязан отвечать", - подумал он.
Звонок!
"Да ведь там и нет никого", - подумал он.
Опять звонок!
"Это будто сам с собой разговариваешь, - подумал он. - Но есть разница. Господи,
и какая разница!.."
Он ощутил, как его рука сама подняла трубку.
- Алло, старик Бартон, говорит молодой Бартон. Мне сегодня двадцать один! За
прошедший год я установил мыслящие голоса
...Закладка в соц.сетях
