Жанр: Научная фантастика
Завещание ночи
... завершено. Чаша более не принадлежит ДД, и надо мной
отныне не будет висеть страшный груз ответственности, взваленный на мои
плечи стариком Лопухиным. Круг разорван, и нить моей судьбы вырвалась из
сотканного не для нее узора. Можно отдохнуть, подумал я, наконец-то можно
отдохнуть... Расслабься, сказал Олег, и он был прав. Я разделался с этой
историей, продал Чашу, спас ДД от фамильного проклятия и честно заработал
сто пятьдесят тысяч. Десять процентов от сделки, обычный тариф посредника.
Конечно, я рисковал жизнью, конечно, меня чуть не убили и надо мною вволю
поиздевались, но ДД об этом никогда не узнает. Сто пятьдесят тысяч, в конце
концов, неплохие деньги за три часа ожидания смерти и десять минут унижения.
Но главное - главное, я освободился от Чаши.
На Арбате я расплатился с таксистом, скинув ему сотню сверх
договоренности, и попросил подождать меня минут десять - засиживаться у ДД
я не собирался. Лифт не работал. Я прыжками влетел на пятый этаж и до
предела вдавил кнопку звонка.
Дверь открыла мать ДД. Она была облачена в вечерний халат, и взгляд,
которым она меня наградила, лишь с очень большой натяжкой можно было назвать
благожелательным.
- Простите, Дима дома?
Она посмотрела на часы. Посмотрел на часы и я. Была половина второго
ночи.
- Нет, - сказала она. - Он звонил пару часов назад, справлялся о
вас. Ничего больше сказать вам не могу.
- Извините, - пробормотал я, инстинктивно подаваясь назад. Дверь
передо мною захлопнулась. Минуту я смотрел на нее с бессмысленной усмешкой,
потом повернулся и пошел вниз по лестнице.
Такси с ревом пронеслось по пустынной ночной Москве и оглушающе
заскрежетало тормозами в моем тихом дворике. Я вылез из машины и пожелал
таксисту доброй ночи.
Дом уже спал. Под самой крышей, на двенадцатом этаже, розоватым светом
мерцало окно: возможно, там сидели на кухне за маленьким столиком молодые
муж и жена и говорили о том, что надо бы, наверное, завести ребенка. А может
быть, сидел одинокий старик, а перед ним стояла кружка с остывшим чаем и
дымилась в пепельнице папироса... Я постоял, глядя на это окно, дожидаясь,
пока затихнет в густой темноте ночи мотор такси, и вошел в подъезд.
ДД сидел на ступеньках лестницы перед лифтом. Он выглядел так, как
может выглядеть человек, из которого вытащили все внутренности и кости - не
человек, а пустая оболочка. Лицо без лица, ноппэрапон. На мгновение мне
стало так страшно, что захотелось прыгнуть обратно в лифт и нажать кнопку
первого этажа.
Я сделал шаг вперед и остановился перед ним. Дверцы лифта с обреченным
стуком захлопнулись у меня за спиной. Он поднял пустые остановившиеся глаза
и посмотрел на меня.
- Хромец забрал Наташу, - сказал он.
А ведь я знал, мелькнула у меня дикая мысль. Знал, что так будет, еще с
того момента, когда отдал Чашу и почувствовал эту подкатывающую к горлу
дурноту... И потом, в машине, когда думал о том, как все хорошо закончилось.
Потому что это не могло хорошо закончиться. Не могло.
- Мы были на похоронах, - он говорил быстро, как будто боялся, что я
его прерву и он не успеет все рассказать, - я стоял у самой могилы, а
Наташа с краю, ее оттеснили... Подъехала машина, я слышал шум двигателя...
Ведь никто, кроме тебя, его же не видел, Ким... Потом мне сказали, что к ней
подошел высокий мужчина в форме, показал документы и повел к машине. Когда
деда опустили в могилу... там еще веревка зацепилась, долго не могли
снять... я стал ее искать, но они уже уехали. А потом... потом он позвонил
мне домой.
Голос его стал совсем тонким, но лицо по-прежнему было застывшим, как
гипсовый слепок.
- Он потребовал, чтобы мы отдали ему Чашу. Тогда он вернет Наташу
целой и невредимой. А если нет... если нет...
Внезапно я почувствовал, какой тяжелой стала сумка. Кожаный ремень
давил на плечо, грозя проломить ключицу. Я дернул плечом и сбросил сумку на
пол.
- Ты же сможешь взять Чашу назад? - спросил он, и в его лице впервые
что-то дрогнуло. - Ты ведь сможешь это сделать, да, Ким? Почему ты молчишь,
Ким? Почему ты молчишь?
Я взял его левой рукой за рубашку и рывком поставил на ноги. Лицо ДД
висело где-то надо мной и было по-прежнему отрешенным и застывшим. Я ударил
его коротким прямым ударом в солнечное сплетение, и увидел, как в его глазах
появилась боль. Он судорожно всхлипнул и выбросил вперед правую руку, попав
мне по губам.
Я почувствовал на языке привкус крови и улыбнулся - первый раз за этот
долгий вечер.
Сложенными в замок руками я нанес ему сильный удар по подбородку.
Голова ДД мотнулась назад, как у китайского болванчика, очки улетели в
пролет лестницы и рассыпались там шуршащим звоном. Я не дал ему обрушиться
на ступеньки, схватил за руку, рванул на себя и встречным ударом разбил ему
нос. Он тонко взвизгнул и закрылся руками.
Несколько секунд я смотрел на его большие ладони с нелепо
растопыренными тонкими пальцами пианиста, на вытекающие из-под них струйки
крови, потом отпустил его и сел на ступеньки. Он возился где-то за моей
спиной, всхлипывая и скуля, но мне уже было все равно. Пришла ночь, и
посмотрела мне в глаза, и поглотила меня. Я сидел на грязной, заплеванной и
забрызганной кровью лестнице и смотрел в лицо Ночи.
_______________________________________________________
14. БОЛОТА ЮЖНЕЕ ВАВИЛОНА, 244 год до н.э.
ХРАМ МЕРТВЫХ БОГОВ
Кедровый шест, казавшийся медным в лучах растекавшегося по краю
горизонта огромного солнца, бесшумно пронзал бурую, шевелящуюся шкуру
болота. Маленькая круглая лодка, сшитая из дубленых бычьих шкур, натянутых
на легкий каркас, скользила по маслянистой жиже, покрывавшей бескрайнюю
безжизненную равнину. Кое-где из трясины поднимались заросшие непролазным
кустарником островки, земля на которых колыхалась и проседала, дрожа на
непрочной подушке из переплетенных корней. Местами встречались черные стены
камышовых джунглей - за этими стенами, на пространствах, где можно было
спрятать не один великий город, подобный Вавилону, жили только птицы,
гнездившиеся там многотысячными колониями. Любой человек, углубившийся в
камышовую страну хотя бы на пятьдесят локтей, не мог вернуться оттуда иначе,
чем божьим промыслом. Там не было никаких ориентиров; там не было вообще
ничего, кроме черно-зеленых шелестящих стеблей и одинаковых узких проток с
жирно поблескивающей водой, проток, пересекавшихся и расходившихся
чудовищной паутиной, запутавшись в которой, человек быстро умирал от
истощения или страха и становился добычей безымянных болотных падальщиков.
Это были Топи Лагаша - грандиозный отстойник Месопотамии, южным своим
языком лизавший белый прибрежный песок Персидского залива. В самом центре
Топей двигалась круглая лодка из шкур - единственный транспорт здешних
мест, - управляемая человеком в одежде воина.
Человек этот был высок и худ. Кожаная куртка с нашитыми на нее
бронзовыми пластинками плотно облегала широкие костлявые плечи. Руки,
сжимавшие шест, были перетянуты узлами мышц. На поясе висел короткий
железный меч, испещренный странными полузвериными символами. Кожаные
короткие штаны с бахромой вытерлись от бессчетных ночевок на голой земле.
Такая одежда могла принадлежать только воину - наемнику из гарнизонов
Птолемаиды или Антиохии, да мало ли еще откуда - после невероятных побед
Александра Великого, сковавшего мир стальною цепью своих крепостей, воины
были повсюду, и повсюду они были примерно одинаковы. Но лицо человека в
лодке принадлежало не наемнику.
У наемников не бывает такого крутого лба, переходящего в сферически
гладкую поверхность абсолютно голого черепа. Не бывает такого застывшего
высокомерного выражения лица, таящего в себе силу превосходства не меча, а
разума. Не бывает таких глаз. Это было лицо человека, для которого не
существует тайн, лицо человека, неподвластного соблазнам низменных страстей,
человека, обособившегося от суеты и прелестей мира. Лицо жреца.
И он был спокоен, абсолютно спокоен и непроницаем для страха. Он знал,
что достаточно ошибиться один раз, и он никогда уже не выберется из этих
мертвых топей. Но он знал также, что не ошибется.
Он ориентировался по солнцу, а ночью - по звездам. Он внимательно
смотрел, куда летят закрывающие небо птичьи стаи, поднимающиеся из глубин
камышовой страны. Он не упускал из виду ни медленное течение воды в
протоках, ни разницу в оттенках листьев кустарника на редких островках. Но
более всего он полагался на слабый, однако вполне различимый зов, который
шел к нему из глубины топей, из самого сердца болот.
С каждым днем пути зов становился все сильнее. Можно уже было явственно
услышать низкий глухой голос, повторявший одну-единственную растянутую
гласную - нечто вроде очень тягучего "а-а-а" - и не умолкавший ни на
секунду. Голос этот звучал только у него в голове, и выносить его было
тяжело. Порой ему начинало казаться, что вся бурая равнина вокруг издает
протяжный и бесконечный стон, и тогда он закрывал глаза. Но все же это был
единственный надежный ориентир, и ему приходилось терпеть.
К тому времени, когда солнце окончательно скрылось за плоской, как
стол, линией горизонта, круглая лодка уже не первый час скользила вдоль
черной камышовой стены. Зов стал почти невыносимым, и ясно было, что
источник его находится где-то в глубине камышовых джунглей. Прошло еще
полчаса, и стена распахнулась, разрубленная пополам широким клинком протоки,
на смолистых водах которой жирно мерцали крупные южные звезды.
Человек в одежде воина отложил свой шест. Лодка послушно замерла у
самого разверстого зева камышовой страны. Было очень тихо; размеренно
плескались тяжелые черные волны и покрикивала жалобно вдалеке большая
болотная птица.
Человек протянул руку и поднял со дна лодки небольшой кожаный мешок.
Оттуда он вытащил пару лепешек, завернутых в виноградные листья, и съел их.
Затем откупорил затейливой формы глиняный кувшинчик и сделал несколько
глотков. Потом принял какое-то снадобье.
Лодка едва заметно покачивалась на дышащем теле болота. Человек сидел и
ждал, несмотря на то, что голос в его голове пел, не переставая. Потом из-за
плеча его заструилось мерцающее серебряное сияние, и он оглянулся.
Там, в небе, которое в южных широтах выглядит черной ямой, провалом в
другие миры, тяжелая, как медный шар, висела чудовищная бело-красная луна.
Ее свет зажег тусклую воду протоки, и, казалось, вся Топь Лагаша, влекомая
лунным пожаром, выпятится огромным маслянистым горбом, словно допотопный
зверь, разбуженный неосторожным прикосновением. И тогда вновь взлетел шест,
казавшийся на этот раз выкованным из серебра, и лодка заскользила по
пылающей холодным огнем протоке вглубь камышовой страны.
В самом сердце Топей Лагаша, окруженный бескрайними полями тростника,
возвышался конический холм, самый большой остров в этой части болот.
Когда-то он был намного выше, и его можно было увидеть издалека. Но за
долгие-долгие годы, в течение которых болото надвигалось на процветавшие в
древности земли Лагаша, холм ушел глубоко в черную трясину, и теперь на
поверхности была только его верхушка. Он имел сотню локтей в диаметре и
двадцать локтей в высоту. Почти весь кустарник на нем был вырублен, но на
южной оконечности острова стояла сплетенная из ивовых ветвей хижина, перед
которой горел маленький костерок. У костра, скрестив тощие коричневые ноги,
сидел неопрятный, заросший седым волосом старик в грязной набедренной
повязке. Он держал над огнем глиняную чашку с каким-то варевом, время от
времени поднося ее к лицу и вдыхая густой пар.
Шуршали заросли тростника. Шипел костер. Тугие волны накатывались с
равнодушным упорством на черный песок острова. Поднялась и разгорелась над
болотами гигантская недобрая луна. Старик прислушался. Ему показалось, что
далеко, за полями одинаковых тоскливо шелестящих стеблей он различает
равномерный плеск - с таким звуком могла бы продвигаться по трясине круглая
болотная лодка.
Тогда он выпрямился и плеснул остаток содержимого чашки в костер.
Вспыхнуло ярко-синее пламя, мгновенно поднявшееся до неба. Раздался странный
свистящий стон, словно из пронзенной груди дракона, а потом сверкающая синяя
колонна, вставшая над островом, опала и съежилась до маленьких язычков,
пляшущих там, куда попали капли вязкой жидкости. Из хижины за спиной старика
появилась легкая гибкая тень и проворно скользнула рядом с ним на землю.
- Что-то случилось, учитель? - спросил мягкий переливчатый голос.
Старик скосил глаза. Это была Эми, вторая и последняя обитательница
острова. Двадцать лет назад... а может быть, и тридцать, и сорок - трудно
высчитать время, живя между двумя мирами, - он вызвал ее из небытия,
приказав исполнять все его повеления. За эти годы она ничуть не изменилась,
оставаясь все той же пятнадцатилетней смуглой девчонкой с зелеными глазами и
смешно, не по-здешнему, вздернутым носиком.
Почему она выбрала именно такой облик, старик не знал; лично ему всегда
больше нравились черноволосые тяжелобедрые шемитки, но Эми явилась такой, и
он постепенно привык. С ней можно было разговаривать, она многого не знала,
и он учил ее, удивляясь, какое удовольствие получает от этого давно
заброшенного занятия. Вообще она была прекрасной рабыней, да к тому же
посвященной во все секреты Иштар, и старику приходилось прилагать немалые
усилия, чтобы не забывать время от времени обновлять контур пентаграммы -
магического знака, сдерживавшего ее демоническую сущность. Эми была демоном,
суккубом, одним из существ, обитавших на темной Изнанке Мира. Старик
старался помнить об этом, как и о том, что случилось однажды, много лет
назад, когда он, выпив сока хаомы и погрузившись в многодневный глубокий
сон, пропустил время обновления пентаграммы...
- Случилось, учитель? - нежно прошептала Эми.
- Да, - ответил старик хриплым, каркающим голосом. - Он идет к нам.
- Нирах?
- Да, - сказал старик. - Человек из пустыни. Он уже близко.
Они замолчали, вслушиваясь в дыхание ночи. Эми сидела на корточках, и
луна играла на блестящей смуглой коже ее круглых коленей. Когда-то старик не
мог смотреть на эти колени без вожделения... но с тех пор прошло слишком
много лет.
Внезапно тишина, повисшая над камышовой страной, раскололась. С жутким
шумом, гортанными криками и хлопаньем крыльев взмыла в неподвижный воздух
огромная колония птиц, устроившаяся спать в зарослях неподалеку от острова.
Словно плащом гиганта накрыли небо, на минуту погасив даже луну. Стало
холодно и тревожно, а когда птицы, собравшись в стаю, изогнутой линией ушли
на юг, вновь открыв пылающий лик луны, старик и девушка увидели высокую
черную фигуру, скользящую к ним по расплавленной дорожке серебряного света.
Круглая плоскодонка зашуршала по песку, и фигура сошла на берег, отбросив в
сторону длинный шест. Старик, кряхтя, поднялся навстречу гостю.
- Приветствую тебя, учитель, - громко сказал прибывший глубоким,
полным скрытых оттенков голосом.
Он подошел к костру, и стало видно, что он почти вдвое превосходит
старика ростом и шириной плеч. По-прежнему сидевшая на корточках Эми
сжалась, когда на нее упала огромная тень гостя. Старик поднял левую руку
ладонью вверх.
- И тебя приветствую, Нирах. Давно ты не навещал меня.
- Да, учитель. Я проходил последний круг посвящения...
Старик прервал его взмахом ладони.
- Позже. Садись к огню. Ты голоден?
Темный взгляд, сверкнувший из-под костлявого лба, уперся в переносицу
старика.
- Благодарю, учитель, я принял пищу.
- Ты устал? - продолжал допытываться старик. - Не поспишь ли с
дороги? Может быть, хочешь Эми?
Что-то похожее на улыбку промелькнуло на бесстрастном лице гостя.
- Ты же знаешь, учитель: Итеру, прошедший все круги посвящения,
становится свободным от желаний...
Старик хмыкнул. Подобрал с земли сухую веточку и бросил в костер.
- Ты стал нетерпелив, Нирах, сын мой... Я предлагаю тебе отдохнуть и
успокоиться. В твоих глазах явно читается жадное нетерпение, это слабость. А
слабым нельзя спускаться в Храм.
Гость опустился на корточки у огня и прикрыл веки. Мышцы на его
костлявом лице напряглись.
- Я два месяца добирался сюда из Александрии. Я носил одежду воина и
жил как воин... Я спал в солдатских палатках и в шалашах пастухов... Я
дрался с наемниками и убивал диких зверей... Я пил соленую воду и ел
плесневелый хлеб... Когда я увидел твой сигнал, мне показалось, что сердце
выскочит из моей груди... А теперь ты говоришь мне, чтобы я успокоился!
Старик рассмеялся неприятным клокочущим смехом.
- Какой ты, к чертям, Итеру! Хвалишься тем, что не хочешь девку, а с
возбуждением своим ничего поделать не можешь! Что с того, что возбуждение
это вызвано не бедрами Эми, а лоном Эрешкигаль? Чем девка отличается от
богини? Ничем - для воистину мудрого. А ты уподобился тому богачу, что
завидует лишней мере золота в закромах у соседа, и считает себя выше
крестьянина, вздыхающего о миске бобов на столе старосты!
Он протянул руку и неожиданно схватил гостя за ухо.
- Для тебя не должно быть разницы между водой болота и водой океана!
Между городской стеной и стеной мира! Между смертью одного и гибелью всех!
Ты понял, несчастный?
Нирах терпеливо мотал головой, только узлы мышц на его лице вздувались
и опадали. Когда старик закончил свою экзекуцию, он сказал:
- Я понял, учитель. Я был глуп. Мне действительно следует успокоиться.
Но сегодня ночь полнолуния, и я боюсь, что, пропустив ее, я не смогу войти в
Храм до следующей полной луны...
- В этом не было бы ничего страшного, - возразил старик сварливо. -
Мне не очень-то весело на острове, и ты составил бы мне неплохую компанию...
Во всяком случае, было бы кого таскать за уши... Ты что, слышишь голос?
Нирах молча кивнул и коснулся пальцем сверкающего под луной черепа.
- Голос, - по-прежнему ворчливо говорил старик, шаря узловатыми
пальцами в складках набедренной повязки, - голос... Да неужели Мертвые так
хотят видеть тебя, Нирах? Неужели они тоже стали нетерпеливы?
Нирах почувствовал знакомую пульсацию в уголках висков и быстро
взглянул на старика. Тот, занятый поисками, ничего не заметил, но Нираху,
вошедшему в состояние повышенного восприятия - "хара" на языке Итеру, -
оказалось достаточно мгновения, чтобы понять, какие чувства обуревают
учителя. Учитель боялся. Он смертельно боялся решиться на то, к чему
готовился много лет - готовился сам и готовил его, Нираха. И в то же время
старик хотел увидеть, что получится из выношенного ими великого плана.
- Учитель, - начал Нирах, - я не...
Старик вытащил откуда-то из-за пояса каменный флакончик и протянул
через костер гостю.
- На, - сказал он. - Выпей.
Длинные подвижные пальцы сомкнулись вокруг флакона. Нирах осторожно
откупорил сосуд и понюхал.
- Эфедра, - произнес он задумчиво, - трава Пта... какие-то
коренья... что еще?
- Пей! - рявкнул старик. Нирах бесстрастно поднес флакон к губам и
сделал глоток. Глаза его заблестели.
- Ложись на землю! - приказал учитель. - Эми, сними с него доспехи.
Легкая, как тень, девушка проворно освободила гостя от куртки и штанов.
Нирах растянулся на земле, подставив лицо серебряному свету.
Старик отдал Эми несколько коротких распоряжений и встал у Нираха в
головах. Девушка принесла из хижины несколько горшочков с краской, поставила
рядом с гостем и опустилась на колени. Под монотонные причитания учителя,
читавшего древние заклинания, Эми окунула тонкие пальчики в горшок с
кроваво-красной субстанцией и принялась осторожно выписывать на закованном в
непробиваемую мышечную броню теле Нираха защитные знаки.
Часом позже гость поднялся с земли. Он был полностью обнажен, и с ног
до головы покрыт узорами и надписями. Старик закончил читать и стоял
неподвижно. Луна тяжело висела над самой верхушкой холма. Время
остановилось.
- Я готов, Учитель! - торжественно сказал Нирах.
Старик закряхтел и почесал под мышкой.
- Ты по-прежнему слышишь Голос? - со странной интонацией спросил он.
- Голос сильнее, чем когда-либо, Учитель. Мертвые зовут меня.
- Ты помнишь путь, который прошел?
- Я не помню ничего, кроме пути, Учитель.
- Ты готов принести жертву?
- Я сам и есть моя жертва, Учитель.
Старик закрыл глаза. Он отчетливо вспомнил тот далекий день много лет
назад, когда изможденный, худой как палка юнец полуживым выполз на черный
песок острова. Как выяснилось позже, он две недели плутал в дебрях камышовой
страны, пока случайно не наткнулся на убежище старика. Случайно? Теперь
старик не был уверен в этом...
Тогда он подошел к чужаку - первому человеку, попавшему на остров
после того, как старик поселился здесь, - и занес над его худой шеей ногу,
обутую в деревянную сандалию. Старик в те годы был еще крепок и без труда
справился бы с похожим на груду костей пришельцем. Но тот открыл огромный
черный рот и на последнем дыхании вымолвил: "Погоди, Нингишзида..." После
чего потерял сознание и пребывал между нижним и средним мирами пять дней.
Старик готовил снадобья и заставлял Эми отпаивать незнакомца отваром
целебных трав. Он отгонял от юноши мелких, но зловредных духов болот и
возжигал священные костры. К исходу пятого дня скелетоподобный юнец открыл
глаза и увидел над собою сверкающее лезвие ножа. И услышал вопрос:
- Откуда ты знаешь, кто я?
Нингишзида было тайное имя старика. Оно означало "Прислужник Далекой
Земли" и передавалось по наследству в клане жрецов древнего культа мертвых.
Но никто во всем мире не мог знать об этом имени. Никто, кроме учителя
старика, который отправился в Далекую Землю еще тогда, когда не были еще
зачаты даже родители странного доходяги из болот. Ибо Далекая Земля означает
Страну Мертвых, и те, кто уходит туда, обратно не возвращаются. Поэтому
старик оставил щенку жизнь. Оставил, чтобы узнать, какой тропкой выбралась в
мир людей тайна, принадлежащая Мертвым.
И щенок рассказал. Он торопливо хлебал вкусный бульон из болотных
курочек, приправленный пряными кореньями, проливая жирные капли на обтянутую
коричневой кожей грудь, рвал зубами испеченные Эми белые лепешки и
рассказывал. Сначала старик не поверил ему, как не верил никому в этом мире,
но потом, введя выздоравливающего в гипнотический транс, приказал говорить
правду - и услышал ту же историю. Тогда он поверил окончательно, тем более,
что Итеру действительно не умели лгать.
Щенок принадлежал к древнему и могущественному клану Итеру -
жрецов-хранителей, осколку одного из тех культов, которые во множестве
возникали во дни молодости мира. Сколько их было - не знал никто, но число
было невелико. Старик кое-что слышал об Итеру, но, пожалуй, не более того,
что они действительно существуют. По словам гостя, в Сераписе, откуда он
прибыл, настоящих Итеру было всего девять, из них только двое были
Хранителями Пурпурной Ступени, или Бессмертными.
Высшие иерархи Итеру приобщались к бессмертию посредством некоего
священного сосуда, укрытого в тщательно охраняемом тайнике. Гость не мог
объяснить, что это за сосуд и где его прячут; неясна ему была и процедура
обретения вечной жизни. Но он точно знал, что самые старые иерархи помнят
времена до возвышения первых фараонов, и что дар бессмертия дается только
тем, кто проходит Девять Ступеней Посвящения. А таких во все века было мало,
очень мало...
Сам он прошел три ступени. Это был всего лишь уровень младшего ученика,
едва допущенного к некоторым секретам ордена, но старик быстро понял, что
его юный гость владеет приемами, сделавшими бы честь любому хвастливому
вавилонскому магу. Кроме того, он жадно впитывал всю информацию, которую
только мог получить, не гнушаясь даже обрывками смутных слухов и
подслушиванием разговоров. Так он узнал о сосуде бессмертия и о блаженном
жребии прошедших все степени посвящения. Узнал и решил, что завоюет этот
жребий любой ценой.
Но чем больше он думал об этом, тем слабее становилась его надежда
стать единственным Избранным. Ведь в конечном итоге курс должен был
закончить один ученик. Или, что более вероятно, мог не закончить никто -
испытания были тяжелыми, и из нескольких предыдущих поколений воспитанников
ни один так и не смог пройти их до конца.
И, чем слабее становилась надежда, тем ярче разгоралось в нем желание
получить дар бессмертия. Ярче и ярче, как лесной пожар, пылало оно, сжирая
защитные барьеры, поставленные наставниками Итеру...
Однажды, роясь в богатой библиотеке Школы в Сераписе, он наткнулся на
полуистлевший папирус, в котором рассказывалось о стоявшем на равнинах
Лагаша Храме Мертвых, древнем еще в те времена, когда жил писец, записавший
эту легенду, и о его служителях, ведущих свой род от первых шумеров. В
книгах Итеру были описаны сотни культов и тысячи богов, но именно рассказ о
Храме Мертвых безраздельно завладел умом юноши. Он не мог объяснить, почему.
Он, стремящийся к бессмертию, засыпал на холодном каменном полу своей кельи
и видел во сне громоздящийся над темной равниной зловещий силуэт зиккурата.
Видел пылающую луну над ним. Видел туманные лица облаченных в черные одежды
жрецов. Слышал странный далекий голос, идущий как бы из-под земли, тянущий
нескон
...Закладка в соц.сетях
