Жанр: Научная фантастика
Завещание ночи
...ы лежали на горячей плоской крыше голубятни, торчавшей над яблоневыми
садами поселка в пятидесяти метрах от дома, в котором ДД видел свой
шеститысячелетний череп.
Обстоятельства его открытия так и остались для меня тайной, и чем
больше я изучал в бинокль дом, тем сильнее сомневался в правдивости
рассказанной им истории.
Дом выглядел заброшенным и пустым. Это ощущение усиливали и маленький
запущенный сад вокруг, и заросшая небрежною травою дорожка, и даже железная,
покрытая облупившейся зеленой краской калитка с огромным ржавым замком.
Догнивали у стены какие-то заплесневелые ящики, тускло отсвечивали брошенные
на заполоненных сорняками грядах куски полиэтиленовой пленки. Тлен был там,
прах и мерзость запустения.
Я перевел бинокль левее, куда и советовал Лопухин, и наткнулся на окно.
Грязное, засиженное мухами, лет десять не знавшее тряпки. Закрытое на
шпингалет, разумеется.
- Ты здесь его видел? - спросил я, передавая бинокль ДД.
- Да, - живо откликнулся он, - именно в этом окне. Только тогда оно
было растворено и был хорошо виден стол, придвинутый к подоконнику... Вот на
нем-то он и лежал.
Непохоже было, чтобы окошко это вooбще открывали за последнюю
пятилетку, но я не стал делиться с Лопухиным своими подозрениями. Вместо
этого я спросил:
- А ты уверен, что он до сих пор там? Череп, я имею в виду? Может, его
привезли сюда, скажем, показать кому-то, а потом увезли снова?
Все это, конечно, было говорено-переговорено нами за последние три дня
уже раз десять, и я наперед знал, что он ответит. Он сказал с детской
уверенностью:
- Ну кто же будет привозить ТАКУЮ ВЕЩЬ на дачу на один день? Это же не
термос и не велосипед даже.
Я мог бы спросить, кто вообще будет привозить такую вещь на дачу, а тем
более держать ее там, но воздержался. На все вопросы, касающиеся
таинственного хозяина дома, ДД давал столь невразумительные ответы, что
поневоле пропадало всякое желание разбираться.
Я зажмурился и представил себе, как вылезаю из этого дурацкого дома, в
котором, конечно же, нет ничего, кроме пыли и мусора, беру Лопухина за
грудки и зловещим голосом спрашиваю, большое ли удовольствие он получил,
глядя, как корячится солидный и занятой человек, поверивший в эти сказки ХХ
века. Картинка получалась замечательная; беда была в том, что для подобного
торжественного финала требовалось сначала забраться в дом. "А если череп
все-таки там?" - в сотый раз спросил я сам себя. - "Невероятно,
невозможно, но - вдруг? Что мне с ним делать? Если ему действительно шесть
тысяч лет? Брать с собой? Оставить на месте? И смогу ли я его оставить?"
Может быть, это бзик и странный комплекс для человека моей профессии,
но я никогда в жизни не взял чужой вещи, как бы плохо она ни лежала. В этом
смысле я принципиален. Предложение ДД не понравилось мне сразу и
категорически, и лишь после долгих уговоров я согласился посмотреть -
только посмотреть! - на месте ли эта дурацкая штуковина. И то, главным
образом, ради удовлетворения собственного любопытства.
- Ладно, - сказал я, убирая бинокль. - Рекогносцировка закончена.
Поехали отсюда.
Лопухин ужом извернул свое длинное тело на раскаленной сковороде крыши.
- Как, ты разве не собираешься проникнуть туда сегодня?
Я сел и потянулся, разминая суставы.
- Сегодня - да. Но не сейчас. Ты слышал когда-нибудь о ворах, лазящих
на чужие дачи среди бела дня?
- Но, может быть, стоит поторопиться, пока нет хозяев... - неуверенно
гнул свою линию ДД. Я посмотрел на его озабоченное птичье лицо и весело
сказал:
- Просто удивительно, уважаемый Дмитрий Дмитриевич, сколь пагубно
влияют эмоции даже на самые светлые умы. Ну, а если соседи застукают? Если
какой-нибудь ветеран у окошка от нечего делать шакалит? А, неровен
час,"канарейка" проедет - как отбрехиваться будем?
- Какая канарейка? - спросил он, хлопая глазами.
- Машина такая желтенькая, менты в ней ездить любят. Никогда с
милицией не общались, Дмитрий Дмитриевич?
Хорошее у меня было настроение - наверное, оттого, что на дачу эту
лезть нужно было не прямо сейчас, а вечером. Лопухин, однако, не понял, что
я его подкалываю. Он пожевал губами и сказал важно:
- Ну, почему же - никогда... У меня и майор там знакомый есть,
Лебедев Владимир Никитич, мы с ним довольно тесно сотрудничали в прошлом
году, когда была эта нашумевшая история с кражей бирманской бронзы...
Мне стало смешно.
- Ну, гражданин начальник, мне с вами и на одной голубятне и то сидеть
неудобно - вон у вас какие в ментовке кумовья... А мои с ними отношения в
стишках воспеты: моя милиция меня бережет - сначала сажает, потом стережет.
Так что если возьмут нас здесь, вы, гражданин начальник, поедете к своему
куму Лебедеву на Петровку чаи гонять с баранками, а мне мои друзья-менты по
новой почки опускать затеют. Поэтому никуда мы с вами сейчас лезть не будем,
а поедем в Косино на карьеры ... Загорать будем, купаться, а дела все на
ночь оставим, как настоящим ворам и полагается...
Выдав этот длинный и нехарактерный для меня монолог - пошаливали,
видно, нервишки, - я встал. Раскаленная жесть громыхала под ногами.
- А тебе что, действительно опускали почки? - с невинным интересом
натуралиста спросил ДД. Я скромно кивнул. Было, что греха таить, было...
Под причитания ДД, не догадавшегося захватить из дому плавки (я
посоветовал ему открыть в Косино нудистский пляж) мы спустились с голубятни
и прошли по пыльной улице к оставленной в отдалении машине. По пути не
встретилось ни одной живой души, и я мельком подумал, что ДД, пожалуй, был
прав - поселок казался вымершим, операцию можно было осуществлять
совершенно открыто. Но мне хотелось максимально оттянуть это неприятное
мероприятие, и мы отправились в Косино.
Неподалеку от этих карьеров когда-то давным-давно прошло мое детство -
обычное детство обычного пацана с обычной московской окраины, но с тех пор
прошла уже тысяча лет, и я удивился и обрадовался, когда оказалось, что я
многое здесь помню. Я даже принялся пересказывать ДД отдельные фрагменты
своего бурного прошлого, но, наткнувшись на его непонимающий взгляд в
середине истории о том, как "вот под той ивой в дай Бог памяти восемьдесят
первом году мы с ребятами выпили на троих три бутылки водки, а жара стояла
под сорок градусов", заткнулся и более со своими воспоминаниями не лез.
Народу, конечно, было полно - ребята и девчонки со всего Косина, да и
с Рязанки, наверное. Мы вылезли из Димкиной "девятки" и, сопровождаемые
заинтересованными взглядами присутствующих на берегу дам, двинулись к
берегу. Почти у самой воды я углядел небольшой свободный кусочек песка и
кинул на него свои шмотки. Жарко было, и хотелось купаться, и все было бы
просто замечательно, если бы не дурацкая работа, маячившая передо мною в
конце этого прекрасного летнего дня. Я отогнал печальные мысли и стал
смотреть, как долговязая Димкина фигура освобождается от одежды. Как я и
предполагал, был он белый, как яичная скорлупа, и просто фантастически
тощий. Не человек, а какие-то ходячие сочленения длинных белых трубок.
- Мальчик - парус, - громко сказал сзади хрипловатый женский голос.
Лопухин застеснялся и покраснел.
- Значит, так, Дмитрий Дмитриевич, - сказал я. - В воду идем по
одному: один купается, другой на берегу стережет вещи. Ясно?
- А что, могут увести? - спросил ДД, застенчиво снимая брюки. Был он,
кстати, в плотных сирийских трусах, и не нужны ему были никакие плавки.
- Могут, - честно ответил я, вспомнив золотое детство.
Мы кинули монетку: кому первому идти в воду, и выпало, разумеется, ему.
Не то чтобы я был такой уж невезучий, но если стоит вопрос о том, кому
повезет - мне или кому-то еще, всегда выходит, что кому-то еще.
Плавал он, надо признать, отлично. Я никогда не понимал, как такая
жердина может не то что плавать, а просто держаться на поверхности, но все
годы учебы в Университете ДД ходил в числе трех первых пловцов нашего курса.
Это был, по-видимому, единственный уважаемый им вид спорта - во всяком
случае, ни в каких иных атлетических упражнениях я его заподозрить не мог.
Вот и сейчас он, красиво вынося руки над водой, легко пересек карьер и
повернул обратно.
- Грамотно плывет, - сказали рядом. Другой голос недовольно буркнул:
- Худой, как глиста, а еще чего-то бултыхается...
Я лениво обернулся. Метрах в пяти расположилась в тени двух мотоциклов
большая веселая компания. Знакомый уже хрипловатый женский голос возразил
капризно:
- Ну, ты ска-ажешь тоже - глиста... Симпатичный мальчик...
Худенький...
Симпатичный мальчик в это время приближался ко мне, аккуратно
перешагивая через соблазнительно загорелые ножки близлежащих девочек.
- Отменная вода! - объявил он. - Как хорошо, что ты меня сюда
привез, я еще ни разу в этом году не купался... Но, - добавил он
обеспокоенно, - ты уверен, что мы сегодня все успеем сделать?
- Don't worry, - сказал я, пододвигая к нему свои джинсы. - Я
контролирую ситуацию. Отдыхай и расслабляйся.
Отплыв метров на тридцать от берега, я оглянулся. ДД расслаблялся на
полную катушку - его умную, но слегка плешивую голову обрамляли уже три
симпатичные белокурые головки поменьше. "Плейбой!" - подумал я с завистью и
нырнул.
Когда я вынырнул (точнее, когда закончил нырять - в перерывах я на
берег не смотрел), картина там несколько изменилась. По-прежнему торчали из
живописного цветничка мокрые черные вихры ДД, но весь цветничок уже успели
огородить штакетничком - тремя коренастыми коричневыми фигурами. О чем они
там разговаривали, слышно не было, но догадаться не составляло труда.
Плейбоя пора было выручать, и я поплыл к берегу.
Девочки, собравшиеся вокруг ДД, явно предвосхитили мою смелую мысль об
открытии в Косино нудистского пляжа. На здешних берегах они должны были
котироваться неплохо - если только за те десять лет, что я тут
отсутствовал, местная молодежь не произвела какую-нибудь сексуальную
контрреволюцию. Но и мальчики у них были не из последних: неувядающая мода
всех рабочих окраин - с малолетства посещать залы атлетической гимнастики
- их явно не обошла. Они нависали над ДД, грозно поигрывая
гипертрофированными мышцами, но у того, как это ни странно, подобная
демонстрация силы особого трепета не вызывала. Когда я приблизился к ним
сзади, он продолжал на редкость спокойным тоном им выговаривать:
- И, позвольте вам заметить, молодые люди, что я отнюдь не был
инициатором этого знакомства. Барышни сами подошли и попросили у меня
сигарету. Так что на вашем месте я не стал бы так безапелляционно бросаться
обвинениями...
Молодые люди угрюмо молчали. Пока. Со стороны все это напоминало
скульптурную композицию "Вдохновляемый музами Сократ дает последние
наставления своим ученикам", но в воздухе ощутимо пахло озоном. Я похлопал
одного из учеников по гранитной спине:
- В чем дело, ребята? Это мой друг.
В жизни бы не назвал ДД своим другом - и не потому, что плохо к нему
отношусь, просто у меня слишком жесткие критерии отбора, - но
обстоятельства обязывали. Скульптурная группа распалась. Сократ встал, будто
собравшись уйти, музы отползли на безопасное расстояние, ученики повернулись
ко мне.
- Твой припыленный кореш снимает наших телок, - сообщил мне ученик,
более прочих напоминавший эллина курчавыми волосами и темным загаром. - Мы
тут хотели его поучить с легонца, но уж больно он дохлый. Короче, - тут он
ткнул меня твердым указательным пальцем в живот, - короче, если не хотите
огрести, садитесь в свою тачку и валите отсюда... И чтобы мы вас здесь
больше не видели... Ясно?
Я вздохнул. И я был таким же наглым десять лет назад.
- Зачем же так грубо, родной? - спросил я мягко. - Нам совершенно не
нужны ваши соски, можете забирать их и делать с ними все, что хотите... Но
мы сюда приехали отдыхать, и мы будем здесь отдыхать.
Произнеся последние слова, я резко откачнулся назад и мотнул головой. И
вовремя - иначе ученик попал бы мне в подбородок. А так он никуда не попал,
потерял равновесие и шлепнулся на одну из муз, потому что я успел подцепить
его правую ногу своей левой ступней и легонько ее подсечь. Нет, что ни
говорите, бой на песке - не работа, а сплошное удовольствие.
ДД, уцелевшие музы, да и весь пляж вынуждены были наблюдать, как я
помогаю упасть еще двум эллинам. Продолжалось это не более минуты и в
серьезную драку, к счастью, не переросло.
- Ну что, пацаны, - сказал я, принимая позу победителя (руки в боки,
грудь вперед, нога попирает чье-то оброненное полотенце). - Успокоились
маненечко?
- Ты, сука, - проговорил первый ученик севшим от ненависти голосом,
- да ты у меня кровью харкать будешь... Ты отсюда не уйдешь, сука... Я
сейчас Пельменя позову, он тебя в землю вобьет, сука, по самые гланды ...
Понял, ты?
- Ну-ну, - сказал я поощрительно, - попутного ветра в горбатую
спину... - тут меня неожиданно посетило воспоминание о том, что я знавал
некогда одного парня, получившего кличку Пельмень за расплющенный в
боксерских спаррингах нос.
- Это какой же Пельмень? - спросил я, на всякий случай посматривая за
остальными учениками, - вот сейчас оклемаются, увидят, что ноги-руки целы,
и захотят взять реванш. - Это не Андрюха ли Серов с Зеленодольки?
- Точно, - подтвердил эллин удивленно. - А ты его откуда знаешь?
- А я с его братом старшим, Леликом, в одном классе учился, - сказал
я. - Твой Пельмень еще сявкой был, а Джокера уже вся Рязанка знала.
Униженный эллин обрадовался возможности спасти свою репутацию.
- Так ты Джокер, что ли? - недоверчиво спросил он. - Что же ты сразу
не сказал!
Конечно, ничего про Джокера он в своей жизни не слышал - я не склонен
был переоценивать масштабы своей юношеской популярности, - но для него
сейчас выгодно было представить дело так, будто овеянное легендами имя
Джокера известно в этих краях наравне с именем дедушки Ленина.
- Мужики, так это же Джокер! - поспешил он поделиться своим открытием
с товарищами. Товарищи удивленно на меня вылупились. - Во, блин, на своего
нарвались... А я - Зурик, - представился он и протянул крепкую коричневую
ладонь... Ты в 776-й учился?
- Да, - подтвердил я.
- Я тоже, сейчас вот в технаре на Карачаровском... Слушай, а что это я
тебя на районе ни разу не видел?
- А я уже давным-давно центровой, - объяснил я. - Переехал после
армии.
ДД слушал наш разговор с диковатым выражением лица - он был похож
сейчас на миссионера в джунглях. Чтобы ввести его в наш узкий круг, куда не
каждый попадал, я представил Лопухина как "клевого пацана с центров". Это
моментально разрядило обстановку, повеселевшие ученики обменялись с Сократом
рукопожатиями, и музы, уловившие, что гроза прошла стороной, снова вернулись
на боевые позиции. Лопухин кашлянул, сел и принялся крутить симпатичные, но
пустенькие головки с удвоенной энергией. Пока ДД компостировал мозги музам,
мы с пацанами еще раз окунулись и устроились поближе к мотоциклам, лениво
играя в "сику" и "буркозла" - незабвенные игры моей юности. В игре мне не
везло, из чего я сделал вывод, что, может быть, ночная акция увенчается
успехом: карты для меня - относительно надежный индикатор.
День проскользнул, как пущенный "блинчиком" по воде камушек. Когда по
песку ощутимо потянуло прохладой, я встал, бросил карты и сказал:
- Ладно, ребята, хорошо с вами, но нам пора.
- Да куда ты торопишься, - удивился Зурик. - У нас еще портвейна
бутылок шесть, посидим как следует, выпьем... Потом вон к Светке поедем, у
нее сегодня хата свободная...
Обычно я избегаю компаний, где все младше меня, предпочитая
сверстников, но сегодня я бы с легкой душой согласился на предложение Зурика
- воспоминания детства обладают удивительной способностью бередить душу. И
именно сегодня я никак не мог этого сделать.
- Нет, - сказал я. - Извини, Зурик, и хотелось бы, да не могу... Эй,
Дмитрий Дмитриевич, пора ехать!
Он торопливо извинился перед вконец забалдевшими музами, вскочил и
начал натягивать на себя одежду, размахивая руками, как ветряная мельница.
Музы смотрели на него, раскрыв рот.
- Пацаны, - сказал я, - хотите, чтобы вас девочки любили? Изучайте
древнюю историю.
- Они нас и так любят, - хохотнул Зурик и притянул к себе одну из
нудисток. - Правда, Светик? Нет, мужики, оставайтесь, не пожалеете...
Светик, томно изогнувшись в его руках, призывно улыбнулась Лопухину,
обещая, что да, он не пожалеет. ДД, уже сделавший шаг к машине, обернулся и
посмотрел на нее с едва заметной грустью. Понравились они ему, что ли,
подумал я с ужасом.
- Дима, - спросил я, когда мы возвращались в Малаховку.- О чем ты им
рассказывал?
- О гетерах, - буркнул он, не отрывая взгляда от дороги. - О гейшах.
О храмовых проститутках Вавилона. О тантрических жрицах Индии. Обо всем, что
я знаю в этой области.
- Да-а, - протянул я, представив себе храмовых проституток Вавилона,
в дни религиозных праздников отдающихся всем подряд прямо на ступенях
зиккуратов. - Да, это, пожалуй, должно было им понравиться...
- У них очень ограниченный кругозор, - совершенно серьезно пояснил
ДД. - Они не имеют представления о величайших событиях в истории
человечества... Я, кажется, нашел удачную формулу: для них история - это
телевизор.
- То есть? - спросил я просто потому, что он замолчал. Я слушал его
вполуха, мысли мои были заняты предстоящей операцией.
- Для них не существует истории вне их собственного бытия. История для
них началась с их рождением, что было раньше - им неважно. Они могли
родиться где угодно, понимаешь? Книг они не читают... ну, почти что... Вся
информация поступает к ним через телевизор. Телевизор сообщает им обо всем,
что происходит за пределами их личного существования, - то есть о том, что
и составляет их историю, - ведь объективно они все равно включены в
исторический процесс... Я не слишком путано излагаю?
- Нет, отчего же, - сказал я. - А для тебя история - что?
Он тихонечко засмеялся.
- Для меня история - книга. Огромная старинная книга, - повторил он
мечтательно, - книга без начала и конца. И сколько ни читай, всегда больше
хочется узнать, что было в начале, и сильнее и сильнее становится желание
заглянуть в конец... А вы о чем разговаривали?
- А, - я махнул рукой, -"Бойцы вспоминали минувшие дни и битвы, где
вместе рубились они"... Тоже своего рода история.
- Ким, - спросил он вдруг, - Ким, ты только не обижайся, но я могу
полностью рассчитывать на твою честность?
- Не понял, - переспросил я, - о чем ты?
- Ну, если ты увидишь там череп... ты ведь не скажешь мне, что не
нашел его? Ни при каких обстоятельствах?
Я присвистнул. ДД не переставал меня удивлять, и я нутром чувствовал,
что это еще не конец.
Я заставил Лопухина оставить машину на окраине поселка, ближе к
железной дороге. Было уже темно, но мне все равно не хотелось, чтобы
приметная "девятка" маячила на месте преступления. Наказав ДД сидеть в
машине тихо и не высовываться, я взял с заднего сиденья сумку с
инструментами и вылез, тихо прикрыв дверцу. Легкой свободной походкой
абсолютно честного человека я дошел до забора, ограждающего нужный мне дом.
Скользнул в тень (напротив горело единственное на всей улице обитаемое окно)
и, крадучись, обошел забор по периметру, прислушиваясь к доносившимся из-за
забора звукам. Звуки были самые обычные, естественные: кричала одинокая
лягушка, стрекотали цикады. В доме никого не было. Конечно, хозяева могли
приехать в то время, когда мы купались в Косино. Но в этом случае они прошли
не через калитку: на ней по-прежнему висел ржавый замок.
Я перекинул сумку через шею, подпрыгнул и ухватился за край калитки.
Подтянулся, перелез через острые прутья, венчавшие ее, секунду помедлил
наверху, всматриваясь, куда придется приземляться, и почти бесшумно - чуть
звякнули инструменты - спрыгнул на бетонную дорожку.
Собственно, преступление было уже совершено - я нарушил частное
земельное владение. Я посидел минуту на корточках под забором,
прислушиваясь, все ли тихо кругом, затем медленно распрямился и пошел к
дому.
Дверь была, разумеется, заперта. Я обошел дом, добросовестно пробуя
каждое окно - не попадется ли где гнилое дерево, - но рамы были еще
крепкими. Без особой надежды взглянув на слуховое окошко - слишком высоко,
да и стекло придется выдавливать, рама глухая, - я принялся за работу.
Конечно, я никакой не взломщик. Я знаю специалистов, которые открывают
хитрющие кодовые замки за время, требующееся мне на то, чтобы почистить
зубы. Но в простых замках я разбираюсь неплохо, помогаю открывать
заклинившие запоры всему нашему подъезду и держу дома небольшой набор
необходимых инструментов.
Как я и предполагал, замок оказался несложным, я справился с ним за
десять минут второй же отмычкой. Тихо (старые петли обычно жутко скрипят, но
тут почему-то все обошлось) приоткрыв дверь, я боком скользнул внутрь.
В сумке у меня был фонарик, но я не торопился его доставать, пытаясь
привыкнуть к темноте и тишине дома. По-прежнему ничего не было слышно, но у
меня внутри появилось отвратительное, сосущее чувство близкой опасности.
Вообще-то я не трус, но к подобным предупреждениям прислушиваюсь.
Через двадцать минут я окончательно убедился, что тишина вокруг - это
все-таки тишина пустого, покинутого всеми дома, а не напряженное молчание
засады. Глаза мои уже довольно сносно видели в темноте, но искать череп
все-таки лучше было при свете, и я включил фонарик.
Находился я в типичном летнем садовом домике, с дешевой старой мебелью,
древним ламповым радиоприемником на лишенном стекол серванте и неистребимым
запахом сушеных грибов. Конечно, еще при наружном обследовании стало ясно,
что внутри тут - не пещера Али-Бабы, но теперь надежда найти в этой нищей
обстановке шеститысячелетний череп представлялась особенно абсурдной. Мне
моментально полегчало, чувство опасности исчезло. "Череп, как же, -
пробормотал я, и для очистки совести полез в сервант. Там оказались пыльные
банки с засахарившимся вареньем и бутылки с домашним вином. - Два черепа,
елки зеленые".
С первой комнатой я покончил быстро. Искать тут было особенно негде, и
я перешел во вторую, досадуя на себя за идиотскую добросовестность.
Во второй стояла узкая монашеская кровать и висел вытертый коврик с
лебедями. Другой мебели здесь не было, и я, не теряя времени, перешел в
третью, через окно которой ДД якобы заснял этот свой якобы череп.
Стол действительно стоял около окна, и он действительно был застелен
какими-то грязными засаленными газетами, возможно, и "Правдой", но черепа на
нем, разумеется, не было. Я огляделся и поводил фонариком по сторонам.
Похоже, это помещение выполняло функции гостиной. У стены стояли два старых
жестких кресла, на стене косо висела фотография. Я подошел и присмотрелся.
Из-за толстого слоя пыли улыбался веселый коренастый военный в неизвестной
мне форме.
Я пошарил лучом в противоположном углу. Там стоял шкаф, высокий и
монументальный, как обелиск. Я застонал и приступил к обыску. В шкафу было
полно старых тряпок, они пахли плесенью и разложением, но я упорно копался в
этом дерьме, пока окончательно не удостоверился, что черепа там нет. Я
потыкал пальцем в кресла, вспоминая незабвенные "Двенадцать стульев", и
подумал, что на Остапа Бендера, пожалуй, не тяну. Разве что на Кису
Воробьянинова.
"И поделом тебе, дураку", - сказал я мстительно. Дом был пустей
пустого, и никакого черепа в нем, скорей всего, никогда не бывало.
Направляясь к двери, я вдруг вспомнил, что не посмотрел еще во второй
комнате под кроватью. Я был на сто процентов уверен, что там ничего нет, я
мог поспорить хоть на миллион, утверждая это, но мне хотелось потрясти ДД за
грудки с чувством абсолютно выполненного долга. Поэтому я снова прошел во
вторую комнату, наклонился к койке, понял, что так я ничего не увижу, встал
на колени и заглянул под кровать, подсвечивая себе фонариком.
Я успел услышать сдавленное хриплое рычание, почувствовать полет
огромного тела - и на спину мне рухнуло что-то тяжелое и горячее. Огненной
болью полоснуло по затылку и спине, я упал рядом с койкой, пытаясь в падении
перевернуться на бок. В шею мне било раскаленное дыхание гигантского зверя.
Он, видимо, пытался добраться до моего горла. Я вовремя понял это и
прижал затылок к лопаткам, хотя это было безумно неудобно. Затем, пользуясь
относительной свободой рук, я нанес ему удар локтем по ребрам. Он глухо
взвыл у меня над ухом и протянул страшными когтями по моему оголившемуся
боку.
Я попытался встать, но он висел у меня на плечах и не давал подняться
на ноги. Тогда я рывком подтянул колени к животу и перекатился через него
всеми своими восемьюдесятью килограммами. Фонарик мой валялся на полу, но я
уже и без всякого фонарика видел, что это громадная, невообразимо черная,
как сама тьма, собака: чудовищный зверь метрового роста и с оскаленной
пастью. Стоило мне подняться на ноги, как он прыгнул на меня и отбросил к
стене. Я ткнул в его жуткую пасть свое левое предплечье, надеясь, что
кожаная куртка убережет руку, и взвыл от страшной боли. Собака повисла на
моей руке, но у меня, к счастью
...Закладка в соц.сетях
