Жанр: Научная фантастика
Реальная угроза
...должна быть как в
ту, так и в другую сторону. Но ладно. Садитесь, курсант Вильчинский.
Я сел в ближайшее к столу кресло и только теперь обратил внимание на
два флага, висевших на стене за спиной капитана. Один из них был флаг Корпуса —
темно-синее полотнище со стилизованным изображением Галактики (говорят, земные
исследователи космоса волосы на себе рвали, что первыми не додумались до такой
очевидной и красноречивой символики). Другой флаг был больше похож на
репродукцию какой-то картины — стая волков, мчащихся по заснеженной равнине.
Скорее всего это было бригадное знамя.
Стало быть, сообразил я, Павлов командует бригадой. А раз он только
капитан, а не коммодор* [Звание флотского капитана соответствует капитану 1
ранга или армейскому полковнику; а коммодор — низшее адмиральское звание,
предшествующее контр-адмиралу, соответствует армейскому бригадному генералу.],
то его бригада небольшая и состоит в основном из кораблей четвертого класса.
Хотя все может быть. В Астроэкспедиции относятся к званиям с куда меньшим
формализмом, чем военные.
— Итак, курсант, — заговорил Павлов деловым тоном. — Вам, наверное,
известно, что мы не принимаем в летно-навигационную службу зеленых и неопытных
юнцов. Такова наша практика со времени основания Корпуса. Однако начальство
решило устроить эксперимент и выбрало для этой цели вас — лучшего выпускника
летного колледжа Астрополиса, который заслуженно считается ведущим центром
подготовки гражданских пилотов на Октавии.
От этих слов я почувствовал себя так, будто с моих плеч свалился
тяжелый груз. До самого последнего момента я боялся, что произошло
недоразумение, и еще пуще боялся, что мне предложат одну из технических
должностей — типа офицера связи или наблюдателя, — представив это как большую
честь для меня. Но нет, речь шла о моей основной специальности. Меня берут в
Астроэкспедицию — летчиком!
Похоже, мои чувства явственно отразились у меня на лице, потому как
Павлов сразу остудил мой пыл:
— Не спешите радоваться, молодой человек, это решение не
окончательное. Мне поручено проэкзаменовать вас, а я, к вашему сведению, очень
скептически отношусь ко всей этой затее. Да, конечно, Земная Астроэкспедиция
сама воспитывает свой летный состав, у нее даже есть собственный колледж, и все
это правильно. Но я считаю, что нельзя слепо копировать чужой опыт без учета
существующих реалий. Наш скромный бюджет не идет ни в какое сравнение с тем
щедрым финансированием, которое выделяется правительством Земли на исследование
Дальнего Космоса, Если мы примемся делать из всяких молокососов настоящих
летчиков, у нас просто не останется времени ни на что другое. — Павлов сделал
паузу и, прищурив один глаз, посмотрел на меня. — Ну что, парень, перестал
радоваться?
— Никак нет, сэр, — ответил я. — Не перестал. Я уверен, что выдержу
ваш экзамен.
— Уверенность — это хорошо, — сказал капитан, и в его голосе мне
послышались одобрительные нотки. — Это уже половина успеха. Только не
надейтесь, курсант, что я буду задавать вам вопросы по учебной программе или
загадывать задачки. Настоящий экзамен можно устроить только одним-единственным
способом. — Он резко встал, и я вскочил вслед за ним. — Пойдемте.
Мы спустились на первый этаж, вышли из здания штаба и направились к
стоянке наземных автомобилей. На полпути я увидел спешащую ко мне Элис и,
набравшись смелости, обратился к Павлову:
— Сэр, позвольте мне на минуту задержаться.
Он посмотрел в сторону Элис и согласно кивнул:
— Хорошо. Даю вам ровно минуту. Буду ждать в машине.
Капитан двинулся дальше, а Элис, подбежав ко мне, спросила:
— Ну как?
— Похоже, меня берут. В порядке эксперимента. Но сначала я должен
сдать экзамен.
— Какой?
— Учебный полет, наверное, что же еще. Не знаю, насколько это
затянется, но думаю, что надолго. Возвращайся домой и не отключай связь. Когда
освобожусь, я тебе позвоню.
— Ты волнуешься?
— Да, конечно.
— Боишься?
— Нет... Хотя да, боюсь. Но ничего, справлюсь. Пожелай мне удачи.
— Ни пуха ни пера тебе, Сашок.
— К черту! — ответил я. — Ну ладно, мне пора.
Элис встала на цыпочки и поцеловала меня в губы.
— Будь молодцом. Покажи им всем.
— Покажу.
Черный
эридани-бьюик
вырулил со стоянки и притормозил возле нас.
Дверца с правой стороны отворилась, приглашая меня занять пассажирское кресло.
Сидевший за рулем капитан Павлов подкрепил это приглашение словами:
— Минута истекла, курсант.
— Слушаюсь, сэр! — ответил я и, улыбнувшись Элис на прощание,
проскользнул в салон.
Едва я захлопнул за собой дверцу, машина резко рванула с места и
помчалась к расположенному в пяти километрах от штаба космодрому.
— Красивая девушка, — сказал капитан. — Твоя подружка?
— Нет, мы просто живем вместе, — ляпнул я совершенно бездумно.
Павлов озадаченно взглянул на меня, но промолчал.
5
Въехав на территорию космодрома, Павлов направил машину вдоль ряда
закрытых ангаров к гордо раскинувшему крылья серебристому фрегату, который
стоял в секторе предстартовой подготовки, опираясь всем своим громадным весом
на многочисленные шасси. Поодаль виднелись другие корабли — как больших, так и
меньших габаритов, но на них я не обращал внимания. Я уже понял, что наша цель
— этот красавец-фрегат, и теперь буквально поедал его глазами.
Я еще никогда не летал на кораблях третьего класса, астропарк нашего
колледжа состоял из межзвездных судов только пятого класса — катеров и шаттлов.
Говоря
летал
, я, конечно, подразумеваю
был в летной команде
. Десяток раз я
участвовал в полетах крупных пассажирских и грузовых лайнеров, но всего лишь в
качестве наблюдателя — к их управлению, даже на третьестепенных ролях, нас,
курсантов, не допускали.
На фюзеляже фрегата, ближе к носовой части, большими красными
буквами было выведено слово
Марианна
. В отличие от военных, которые
предпочитали грозные названия вроде
Неустрашимый
или
Стремительный
, в
Астроэкспедиции кораблям, как правило, давали женские имена. Очевидно, у
шкипера, отвечавшего за постройку этого судна, дочь или жену звали Марианна.
Павлов остановил машину на безопасном расстоянии от фрегата, и мы
вместе вышли из салона.
— Ну что, курсант? — спросил капитан. — Хороша птичка?
— Отличный корабль, сэр. Исследовательский фрегат типа
Гефест
,
спроектированный на базе крылатого боевого фрегата
Томагавк
с незначительными
функциональными изменениями. Общая длина — двести семьдесят метров, ширина
фюзеляжа — тридцать восемь, размах крыла — девяносто один, вес — сто двадцать
тысяч тонн. В настоящее время это самый тяжелый корабль, способный совершать
аэродинамические маневры в атмосфере. Вооружен по категории
D
— как сказано в
спецификации,
на случай столкновения с враждебным внеземным разумом
. — Тут я
позволил себе слегка ухмыльнуться: внеземные цивилизации, враждебные или
дружественные, по-прежнему оставались уделом фантастов да всяких
параноиков-уфологов, склонных усматривать в любом неизученном космическом
явлении проделки нечеловеческого разума. — Фрегат оснащен сверхсветовым
приводом Ронкетти модельного ряда 641-КW и двумя парами асинхронных вакуумных
излучателей S-74, обладающих трехуровневой защитой от сбоев. Номинальная
глубина погружения — десять в тридцать пятой степени, предельно допустимая —
десять в сорок второй. Крейсерская скорость при номинальном погружении — 8200
узлов* [Один космический узел равен скорости света в вакууме.], что лишь
немного недотягивает до одного светового года в час. Время разгона в обычном
режиме — от трех до пяти часов; на форсаже — в пределах тридцати минут.
— Все правильно. Небось баловались с этой моделью в виртуальной
реальности?
— В общем... Да, сэр.
— Но
Марианна
не игрушечный корабль, а самый что ни на есть
настоящий. И отправляемся мы не в учебный полет. Мы летим на Тау-Четыре по
заданию штаба. Вы готовы исполнять обязанности помощника штурмана?
У меня перехватило дыхание, а сердце застучало в бешеном темпе.
Однако я нашел в себе силы твердо ответить:
— Так точно, сэр, готов!
— Что ж, посмотрим.
Возле корабля отсутствовали обслуживающие машины и техники, что
свидетельствовало о его полной готовности к старту. Мы подошли к трапу, встали
на эскалатор и по движущейся дорожке поднялись на пятнадцатиметровую высоту к
открытому люку посадочной шлюзовой камеры.
У люка нас встречал мужчина лет на пятнадцать старше меня с погонами
командора* [Командор — капитан 2 ранга, соответствует армейскому
подполковнику.]. Они с Павловым обменялись приветствиями.
— Шкипер Томассон, — сказал капитан, — познакомьтесь с курсантом
Вильчинским. По распоряжению свыше он временно включен в состав вашей летной
команды.
Судя по реакции Томассона, для него это не было неожиданностью.
Крепко пожав мне руку, он пригласил нас на борт
Марианны
.
Миновав шлюзовой отсек и тамбур, мы вышли в коридор и поднялись на
главную палубу, где располагалась рубка управления — еще она называлась, по
старой морской традиции, мостиком.
В просторной рубке находилось полтора десятка человек, и среди них я
насчитал одиннадцать членов летно-навигационной службы — на левой стороне их
форменных рубашек были значки с золотыми крылышками. Для полного комплекта не
хватало еще одного летчика — то ли он просто отсутствовал, то ли я обсчитался,
а может (сердце мое опять учащенно забилось), я могу стать тем самым
двенадцатым, если не провалю экзамен...
— Господа, — произнес Томассон. — Представляю вам курсанта
Вильчинского. На время полета к Тау-Четыре и обратно он будет одним из нас. Это
все. Объявляю полную предстартовую готовность. Всем свободным от вахты очистить
мостик.
Менее чем через минуту в рубке, помимо нас с Павловым и Томассоном,
осталось пять человек — связист, стюардесса и трое из летной службы. На эту
троицу я, по понятным причинам, обратил особое внимание. Двое парней лет
тридцати — один худой и высокий, другой низенький и коренастый, — в звании
суб-лейтенантов и стройная молодая женщина с двумя широкими нашивками на
погонах — полный лейтенант*. [Полный флотский лейтенант соответствует
армейскому капитану, а суб-лейтенант — армейскому первому лейтенанту.] О ее
возрасте я мог только гадать. Она была невысокая, изящная, с ладно скроенной
фигурой и симпатичным, хоть и излишне строгим лицом. На первый взгляд она
казалась лишь немногим старше меня, но, присмотревшись внимательнее я решил,
что ей под тридцать. Или даже за тридцать. Она явно принадлежала к той
категории женщин, которые в промежутке между двадцатью и сорока годами
существуют как бы вне времени...
Павлов отошел в сторону и сел в кресло перед деактивированным
пультом второго помощника штурмана — этот пост на гражданских и военных судах
предназначался для стажеров а на кораблях Астроэкспедиции числился просто
резервным. С безучастным видом командир бригады закурил сигарету, показывая тем
самым, что главным на
Марианне
остается Томассон. Сам шкипер устроился в
своем капитанском кресле и произнес:
— Итак, в составе вахты на мостике произошли изменения. Штурман —
лейтенант Топалова, навигатор — суб-лейтенант Вебер, оператор вакуумного
погружения — суб-лейтенант Гарсия, помощник штурмана — курсант Вильчинский,
дежурный офицер связи — мичман Эндрюс, дежурная бортпроводница — младший
сержант Каминская. По местам, господа.
Вместе с остальными я занял свое место, вдел в правое ухо
миниатюрный наушник для получения голосовых сообщений от компьютера и,
преодолевая вполне естественное волнение, попытался сосредоточиться на
показаниях многочисленных приборов, которые в большинстве своем дублировали
такие же приборы на штурманском пульте.
На кораблях третьего класса летная вахта обычно состояла из четырех
офицеров (связист, а тем более стюардесса, не в счет) — штурмана, его
помощника, навигатора и оператора вакуумного погружения. Собственно говоря, все
четверо были специалистами одного профиля и вместе делали одно дело — управляли
кораблем. Просто каждый из них исполнял свою задачу: навигатор прокладывал
курс, штурман с помощником вели корабль по курсу, а оператор погружения
поддерживал необходимое состояние вакуума за бортом. Раньше, на заре
межзвездных полетов, эту функцию осуществлял инженер-физик, но позже, с
усовершенствованием сверхсветовых ходовых систем, физическая сторона процесса
отошла на второй план, и теперь погружением ведал пилот. Или навигатор — особой
разницы не было. Как таковая, должность навигатора присутствовала в штатных
расписаниях отдельно от пилотской лишь в силу традиции. Да еще потому, что
навигатор был больше теоретиком, а пилот — практиком. Но хороший специалист
должен быть одинаково силен как в теории, так и в практике, поэтому нередко
случалось, что штатный пилот выполнял навигационные счисления, а навигатор нес
вахту на месте штурмана. В моем дипломе было указано:
пилот 4-го класса,
навигатор 4-го класса
— это высшая квалификация, которую мог получить
выпускник летного колледжа. К примеру, Элис по пилотированию имела пятый класс,
а по навигации только шестой, но притом считалась одной из лучших в нашем
выпуске.
Томассон отдал приказ начать предстартовую проверку систем. В
основном это была моя обязанность как помощника штурмана. Поначалу я
волновался, боясь где-то ошибиться, что-то пропустить, но процедура была мне
хорошо знакома, так что вскоре я успокоился и дело пошло на лад. Протестировав
системы управления и получив доклады о готовности других корабельных служб, я
передал сводный отчет штурману Топаловой, а она, в свою очередь, отчиталась
перед шкипером.
Командор Томассон вызвал диспетчерскую космодрома и запросил
разрешение на старт. В ответ мы получили номер взлетной полосы, схему
воздушного коридора и рассчитанный по секундам график полета вплоть до выхода
на орбиту.
— Выполняйте, — коротко бросил шкипер, откинулся на спинку кресла и
попросил стюардессу приготовить кофе.
— Активизировать гравикомпенсаторы, — распорядилась Топалова. —
Антигравы — мощность девяносто, отклонение ноль. Запустить реактивные
двигатели.
— Есть, гравикомпенсаторы, — ответил я. Теперь сила тяжести на борту
Марианны
регулировалась искусственно и должна была оставаться на уровне
0,93g, как на поверхности Октавии, независимо от ускорения корабля и внешних
гравитационных полей. — Антигравы включены. Нагрузка на шасси — десять
процентов. Реактивные двигатели запущены.
Топалова выдвинула штурвал и увеличила тягу. Корабль сдвинулся с
места и, постепенно набирая скорость, покатился по рулежной дорожке к указанной
нам полосе. Благодаря антигравам, на шасси приходилась лишь одна десятая веса
Марианны
, что исключало риск их повреждения. При всей прочности своей
конструкции, они могли удерживать полный вес корабля лишь в состоянии покоя или
при самом медленном передвижении.
Фрегат вырулил на взлетную полосу секунда в секунду по графику.
Глядя на космодром с высоты двенадцатиэтажного здания, я думал о том, что
аэродинамический взлет для таких громадных кораблей, как
Марианна
, —
чистейшее пижонство и напрасный расход термоядерного топлива. Куда проще,
быстрее и экономичнее было бы поднять фрегат на антигравах, придать ему
вертикальное положение и уже тогда запустить реактивные двигатели. Но при этом
терялась вся эстетика взлета — а людям всегда было присуще стремление к
красоте, которая, как известно, требует жертв.
— Ну, начинаем!
Топалова резко увеличила тягу, и фрегат, быстро ускоряясь, помчался
вдоль полосы. Для разгона ему потребовалось добрых десять километров.
— Есть скорость отрыва. Взлет!
Марианна
оторвалась от поверхности и со слоновьей грацией взмыла в
небо. Говоря
со слоновьей
, я вовсе не иронизирую. Если бы вы увидели
танцующего слона, то наверняка были бы очарованы его движениями.
— Убрать шасси!
— Есть! — отрапортовал я. — Шасси убрано.
— Переходим звуковой барьер...
Где-то снаружи громыхнуло, но мы ничего не услышали и не
почувствовали. Корабль обладал полной звукоизоляцией как от внешнего мира, так
и между отсеками, а его остов и внешняя обшивка были сделаны из особого сплава
титана, который, наряду со сверхпрочностью, обладал высокой сопротивляемостью к
вибрациям. Здесь, в носовой части
Марианны
, мы совсем не ощущали работы
двигателей, а знали, что они действуют, лишь по показаниям приборов. Да и в
кормовых отсеках вибрация была минимальной.
Фрегат слегка накренился на левый борт, как будто собирался
совершить плавный поворот, не предусмотренный графиком полета. Чуть уменьшив
мощность правых антигравов, я вернул ему строго горизонтальное положение. В
этом состояла одна из моих обязанностей — страховать штурмана,
подчищая
его
действия. Никто из присутствующих ничего не заметил, лишь Топалова криво
ухмыльнулась.
Мы превысили первую космическую скорость, миновали стратопаузу и
вошли в мезосферу. Небо над нами уже было черным, на нем ярко пылали звезды. В
отличие от нас с Топаловой, оператор погружения, румяный коротышка Гарсия, и
долговязый навигатор Вебер откровенно бездельничали, а последний вдобавок
демонстративно зевал. Их работа начиналась только с запуском сверхсветового
привода. Собственно, мы тоже могли отдыхать, доверив взлет и выход на орбиту
компьютеру, который справился бы с этой задачей не хуже нас. Но так почти никто
не поступал. Ни один настоящий летчик не откажет себе в удовольствии
собственноручно поднять в небо громадную махину в сотню килотонн, ощущая
пьянящее чувство торжества над всемирным тяготением...
Наконец мы вышли на стационарную орбиту вокруг Октавии в тридцати
тысячах километров от ее поверхности. Томассон объявил режим полной готовности
к погружению. Гражданские суда перед запуском сверхсветового привода еще пару
часов шли на реактивной тяге, удаляясь от планеты, чья гравитация вносила
нежелательные возмущения в физический вакуум. Однако космические исследователи,
как и военные, считали подобные меры предосторожности излишними и обычно
стартовали прямо с орбиты.
Впервые за все это время Павлов поднялся со своего
гостевого
кресла, подошел к Томассону и что-то тихо сказал ему. Шкипер согласно кивнул и
обратился к нам:
— Помощник штурмана, поменяйтесь местами с оператором погружения.
На лице Гарсии отразилось недоверчивое изумление. На моем, наверное,
тоже. По крайней мере я испытывал подобное чувство — ведь мне поручалась самая
ответственная на данном этапе полета задача.
Тем не менее приказы командира не обсуждаются, поэтому мы с Гарсией
беспрекословно подчинились, и я оказался за пультом управления вакуумными
излучателями. На
Марианне
их было две пары — на носу и на киле, а также на
концах крыльев. Создаваемые в процессе их работы энергетические потоки
окутывали корабль подобно кокону.
Разумеется, я и раньше совершал вакуумное погружение. Но то было в
колледже, на учебных кораблях пятого класса. А сейчас мне предстояло окунуть в
глубины вакуума тяжелый исследовательский фрегат.
Томассон запросил ближайшую орбитальную станцию, контролирующую наш
сектор околопланетного пространства. Получив подтверждение, что окружающий нас
космос чист, он скомандовал:
— Запустить привод в холостом режиме.
— Привод запущен, — отрапортовала Топалова. — Все функции в норме.
— Оператор, начать погружение в стандартном режиме с пошаговым
отчетом.
— Есть, сэр!
Я включил подачу энергии на излучатели. Вокруг корабля образовался
уже упомянутый мною
кокон
, но на обзорных экранах этого видно не было — все
происходило далеко за пределами оптического диапазона, а мощность
энергетических потоков была еще недостаточно высока для массового рождения
элекронно-позитронных пар.
— Температура за бортом — десять в пятой, — объявил я. Пока всего
лишь сто тысяч градусов — сущий пустяк, хотя и в десять-двадцать раз выше, чем
на поверхности звезд, К тому же это не молекулярная температура, это мера
возбуждения энергетических уровней виртуальных частиц в вакууме. Еще в далеком
двадцатом веке ученый по имени Дирак предположил, что вакуум не является просто
пустым пространством, что он до предела заполнен частицами с отрицательными
энергиями. В дальнейшем его простая модель претерпела значительные изменения,
на самом деле все оказалось гораздо сложнее и интереснее, но основополагающая
идея осталась неизменной — вакуум действительно не есть пустота, это
фундаментальное состояние материи. Поэтому нередко вакуум называют Морем
Дирака.
— Температура — десять в седьмой...
Десять миллионов градусов, уже на уровне звездных недр.
— ...Десять в восьмой... в девятой...
Миллиард градусов. Невидимый прежде энергетический
кокон
вокруг
корабля засветился слабым голубым светом: это часть высокоэнергетических
гамма-квантов, рожденных от аннигиляции электронно-позитронных пар,
рассеивалась на присутствующих в окружающем пространстве атомах водорода, гелия
и микроскопических частицах космической пыли, в результате чего возникало
излучение видимого спектра.
— Температура — десять в десятой... в одиннадцатой... в
двенадцатой...
Теперь из вакуума начали образовываться свободные кварки и
антикварки. Корабль, наряду с жесткими гамма-лучами, подвергся бомбардировке
всевозможных типов мезонов. Но наше защитное поле была рассчитано и не на такие
нагрузки. А
кокон
сиял уже так ярко, что давно затмил не только звезды, но и
наше солнце Эпсилон Эридана.
— ...Десять в четырнадцатой... в пятнадцатой... в шестнадцатой, —
рапортовал я. — Вскипает слабый бозе-конденсат... Есть полное погружение! Мы в
апертуре.
Для стороннего наблюдателя
Марианна
просто исчезла из
пространства, как будто испарилась. Примерно то же самое можно было бы сказать
и об ушедшей под воду субмарине, если не учитывать того, что море не только
поверхность, но и глубина. У вакуума тоже есть глубина, но измеряемая не в
единицах длины, а температурой. Мы находились на глубине десяти тысяч
триллионов градусов, в так называемой апертуре — прослойке, где часть
заполнявших вакуум виртуальных бозонов уже находилась в хаотичном состоянии, а
часть оставалась в сконденсированном виде. Здесь отсутствовала разница между
слабым и электромагнитным взаимодействием, но еще отдельно существовало
сильное.
Голубое сияние энергетического
кокона
исчезло — в апертуре не было
ни космической пыли, ни других материальных частиц. На обзорных экранах вновь
появились звезды и планеты — вернее, их электрослабые отражения. Мы могли
свободно проходить сквозь любые объекты, находящиеся в обычном эйнштейновом
пространстве, не рискуя столкнуться с ними. Правда, в местах большого скопления
материи присутствуют сильные возмущения вакуума, представляющие определенную
опасность для корабля.
В апертуре еще невозможно движение со скоростью выше световой, зато
в ней содержится неограниченный запас даровой энергии, которую можно
использовать для дальнейшего погружения, увеличивая температуру окружающего
вакуума за счет самого вакуума — звучит парадоксально, но факт. Начиная с этого
момента излучатели не получали больше ни эрга от бортового реактора, но
погружение продолжалось еще стремительнее — десять в семнадцатой градусов...
Десять в двадцатой... десять в двадцать пятой...
— Внимание! — произнес я. — Температура — десять в двадцать шестой.
Вскипает сильный бозе-конденсат. Мы в инсайде!
Мы оказались под нижним слоем упорядоченной структуры вакуума, в его
изнанке
— в инсайде. Здесь сильное взаимодействие объединилось с
электрослабым, здесь материя потеряла массу покоя, здесь исчезло понятие
светово
...Закладка в соц.сетях
