Жанр: Научная фантастика
Меч заратустры
...искупало любые
неучтивые слова.
- Ты, возможно, слышал: недавно в Таборе учредили Западную империю, а
императора выбрать не могут. Тебе стоит задуматься, пока место вакантно. Заодно
и воины твои разомнутся. Очистить от скверны целую империю будет потруднее, чем
выгнать всех жителей из Москвы.
45
Старый мастер Даниил Берман задумался об уходе из города еще в те часы, когда
в Кремле, поминутно свергая друг друга, правили фюреры. Время их правления
действительно измерялось часами, и тем не менее они успели не только объявить
гонения на евреев, но и начать их на практике.
В те часы, когда к территории ЗиЛа приближалась лавина поджигателей, и
сообщения с улиц напоминали фронтовые сводки, это решение созрело окончательно.
А после того, как один из фюреров переквалифицировался в инквизиторы, мастеру
Берману попросту не оставалось ничего другого, кроме как бежать из Москвы без
оглядки. Он был слишком стар, чтобы снова угодить в тюрьму, но еще не настолько
стар, чтобы с легкой душой сунуть голову в петлю.
Завод имени Лихачева в эти дни напоминал осажденную крепость. Его директор
отказался допустить на территорию завода белых воинов Армагеддона, за что сам
был объявлен ересиархом и внесен в черный список инквизиции под почетным номером
в верхней двадцатке.
Завод, однако, находился под защитой спецназа, а его собственная охрана могла
дать белым воинам сто очков вперед, но самое главное - Князь Света Лев не хотел
ссориться с Кремлем. Поэтому он дал своим людям команду оставить ЗиЛ в покое.
Но команда - это одно, а исполнение - совсем другое. Неугомонные фанатики с
оловянными глазами проникали на территорию любыми путями, несли бессонную вахту
под забором, и зиловцы, которые не удосужились сбежать пораньше, жили теперь в
постоянном страхе, не выходя за территорию и не удаляясь сильно от
административного здания, которое охранялось особенно надежно.
Понятно, что ни о какой плодотворной работе и речи не шло. При первой
возможности народ утекал с завода через метро "Тульская", а когда Кремль
попытался пресечь этот процесс, усилив посты на станции и категорически приказав
штатских вниз не пропускать, заводская охрана однажды ничью без лишних
разговоров разогнала усиленный караул.
Он ведь только по названию был спецназовский, а на самом деле состоял из
пацанов, пошедших на службу Аквариуму за кусок хлеба.
В этот самый день мастер Даниил Берман со всей семьей и спустился в
подземелье.
Заводская охрана шла следом. На заводе уже никого не осталось, и задержать
беглецов не мог никакой спецназ.
Даже директор завода сбежал вместе со всеми. У него тоже появился стимул.
Накануне беспризорные мальчишки, способные проникать в любые щели, принесли на
завод листовку, в которой сообщалось, что президент Экумены Гарин собирает в
Белом Таборе первый караван для отправки к нефтяным месторождениям и ему срочно
требуются инженеры и рабочие, готовые потрудиться на ниве возрождения
цивилизации.
В Таборе, однако, желающим объясняли, что караван собирается не здесь, а за
Можаем. И показывали дорогу.
На вопрос, что такое Можай, табориты охотно давали ответ:
- Это поселок такой. Сто первый километр от города.
И махали рукой в сторону запада.
Самые настырные и любопытные имели шанс выведать некоторые подробности.
Например, что Можай - это последнее большое селение Таборной земли. Расположено
оно примерно там, где до Катастрофы был Можайск, и славится тем, что в нем есть
мост через Москву-реку.
Известно, что Белый Табор мог похвастаться только лодочным перевозом и
паромной переправой. Ближайшие мосты были в Москве. Или в Можае.
Река там сужалась настолько, что построить деревянный мостик не составляло
труда. А вверх по течению сменяли друг друга три хутора - Коровий Брод,
Партизанский Брод и Лягушачий Брод.
Названия говорили сами за себя. Здесь истоки Москвы-реки были уже совсем
близко, и еще здесь, у водораздельной гряды, начинался партизанский край.
Банды дезертиров, обосновавшиеся в этих лесах, были не столь многолюдны и
многочисленны, как на юге и на востоке, но все же они доставляли немало
осложнений таборитам и истринским дачникам. Причем последним больше, чем первым,
потому что табориты умели эффективно бороться с партизанами, а у дачников с этим
были проблемы.
Так продолжалось до тех пор, пока на Можайском мосту не встретились Жанна
Девственница, королева Орлеана, и Соломон Ксанадеви, Царь Востока.
О чем они говорили, никто из свиты, оставшейся по обеим берегам реки, не знал.
Но буквально через день самая крупная из партизанских банд неожиданно для всех
перешла на сторону Орлеанской королевы. И ходили слухи, что ее вожак перед этим
имел короткую беседу с одиноким воином из секты маздаев.
Весть об ассасинах Царя Востока дошла и до этих мест.
И когда московские беженцы дошли до Можая, где собирался караван, партизаны
уже мирно тусовались у моста. У них тут было свое дело.
Сюда стекались маздаи доброго пути - рабы и рабыни Царя Востока, которых он
подарил своему верному караванщику по фамилии Караваев. А караванщик делал свой
маленький бизнес - продавал их воинам и купцам королевы Орлеанской на Можайском
мосту.
Там, за мостом, уже не действовал закон о правах и свободах. В имперской
канцелярии придерживались иного мнения, но королева Жанна в день исторической
встречи, еще не сойдя с моста, объявила во всеуслышание на оба берега:
- Нет империи без императора и нет законов империи без подписи императора. И
никто не будет коронован и назван императором без моего согласия и участия. Я
королева и здесь моя земля, и императорский венец отдан мне на хранение.
Царь Востока, который при этом присутствовал, не возразил ни словом.
Наоборот, он освятил за мостом новое святилище маздаев и по всей Экумене, от
края до края, передавали из уст в уста слова его проповеди:
- Нет границ для учения истины и нет ему пределов от восхода до заката. Трудна
дорога в священный город Ксанаду, но еще труднее станет она для тех, кто хочет
унизить тело, чтобы возвысить дух. Нет пути к устью тому, кто не был у истока.
Недостоин смерти на полях рассвета, кто не сеял семена жизни на нивах закатных.
Так говорит Заратустра.
И потекли к новому святилищу паломники. Это как раз совпало с новой волной
беженцев, и их встречали еще на дальних подступах к Можаю, окружали всяческой
заботой и между делом объясняли, что нивы закатные лежат дальше к северу, у
священных озер и источников.
Тут очень пригодились родники, которые наполняли водой истоки Истры. Их
немедленно объявили священными, и паломники, не задерживаясь надолго у моста,
продолжали путь дальше, своими ногами превращая партизанскую тропу в торную
дорогу.
Те, кого охмурили маздаи, сдавались в рабство сразу за мостом, где их ждали
жрецы святилища. Если надо, они могли продиктовать и формулу посвящения.
- Отдаю себя в руки господина небес, как раб его, и пусть он владеет мной
безраздельно, и если воля его - предать меня господам земли, да будет так. Я
стану служить им верой и правдой, ибо так я служу господину небес, и любую
награду и кару приму с радостью. Не убоюсь боли и страха, лишений и тягот, и
самой смерти, ибо они унижают тело, но возвышают дух.
Старый мастер Берман видел, как один такой миссионер от самого Табора увивался
за красивой секретаршей директора, которая даже в последние месяцы и дни всегда
умудрялась стильно одеваться и поражать окружающих своим макияжем.
А шли они до Можая три дня, и на третий день эта девушка взошла на мост
босиком, повторяя себе под нос:
- Унизить тело, чтобы возвысить дух.
Никто и никогда раньше не видел ее обнаженной. Только муж, но он погиб во
время последних беспорядков. И возможно, директор, но он никогда бы в этом не
признался.
После гибели мужа секретарша выглядела подавленной, но не сумасшедшей. По пути
сюда она строила планы на будущее, интересовалась, есть ли у гаринских
нефтянников компьютеры и шутила, что заведет себе богатого любовника, потому что
в нефтяном бизнесе все богатые вне зависимости от того, какое тысячелетие на
дворе и какое правительство у власти.
И вдруг спутники увидели, как она раздевается перед жрецами в святилище под
открытым небом.
Ей кричали:
- Что ты делаешь? Ты с ума сошла?
А она отвечала:
- Мой Сашка теперь в чистилище. Ему там плохо. Я должна вытащить его оттуда.
Это спутники поняли так, что она действительно сошла с ума от горя и бедствий,
поразивших ее. И попытались отбить ее у сектантов силой. Но тут вмешались
партизаны и телохранители караванщика.
Когда обнаженная девушка по имени Лена произносила слова посвящения,
караванщик уже сговаривался о ее продаже. Бывшую секретаршу покупала ее тезка -
Елена Прекрасная из отряда валькирий королевы Жанны. Караванщик не требовал
предоплаты. Он верил в долг и принимал расписки.
Елена Прекрасная выдала ему вексель, нацарапанный на бересте.
Перед тем как отправиться по лесной дороге в Орлеан, Лена в повязанной на
бедрах старой тряпке подошла к спутникам (охрана зорко следила за ней с близкого
расстояния) и сказала обычным голосом без тени безумия:
- Ребята, вы простите меня, ладно? Я правда сама так хочу.
И тут вдруг переклинило крышу у внучки Бермана, которая давно дружила с
секретаршей и удивилась ее поступку больше всех.
Но благодаря фамильным генам, она отличалась благоразумием и не помчалась
сломя голову в святилище сбрасывать одежду и произносить маздайскую клятву. на
просто сказала Лене:
- Я пойду с тобой.
И никакие возражения и увещевания всего семейства не могли ее остановить.
- Я просто хочу попробовать сладкую воду счастья, - твердила она.
И она была не одна такая. Надо основательно поехать крышей, чтобы продать себя
в рабство ради загробного воздаяния - но чтобы уверовать в сладкую воду счастья,
ничего такого не требуется.
Кому же не захочется попробовать на вкус, правда ли эта вода такая сладкая и
на самом ли деле она приносит счастье.
В отличие от мистиков, собравшихся на Истре, в краю, где пастырей чуть ли не
больше, чем паствы, президент Экумены Гарин считал водой, которая приносит
счастье, ту жидкость, которую иначе называют черным золотом. То есть нефть и ее
производные - солярку, бензин и керосин.
Такой уж у него был рациональный склад ума.
Чтобы запутать врагов, многоопытный борец за возрождение цивилизации запутал
сначала друзей, и в Белом Таборе с его легкой руки господствовало убеждение, что
добраться до нефтяных скважин можно без труда, если спуститься вниз по течению
Днепра на юг до самого океана.
Верные своей привычке называть новые топографические объекты земными именами,
бывшие москвичи создали за водораздельной грядой такую топонимическую
головоломку, которая сама по себе могла запутать врагов дальше некуда.
Достаточно сказать, что в реку, именуемую Днепром впадала Волга, которая
протекала через то место, где когда-то была Тверь, но отличалась от земной Волги
тем, что текла в обратную сторону.
Но ее главным достоинством было то, что в одном месте она очень близко
подходила к истокам местного Волхова. И метод запутывания врагов заключался в
том, что на берегу Днепра путников и правда сажали на плоты, но сплавляли не до
океана, а только до устья местной Волги.
А дальше надо было подняться вверх по Волге к тому месту, где всего
шестнадцать километров до Волхова. И оттуда уже с ветерком вниз по течению до
самого Ильменя.
Те, кто этой хитрой комбинации не знал, могли сколько угодно сплавляться по
Днепру до океана и искать, где там Гарин строит морские вышки, о которых так
много сплетничали в Белом Таборе.
Говорили, что будто бы для этого и нужны Гарину инженеры и строители, которых
настойчиво вербуют из числа беженцев вокруг Москвы.
В это число тоже старались затесаться агенты Аквариума - те самые враги,
которых как раз и следовало запутать.
Казалось бы, военная разведка не должна поддаваться на простейший обман - но
Аквариум продолжали преследовать беды, от которых не было никакого спасения.
талмудической боевые отряды Белого Табора ему не достались из-за предательства
Гарина, а собственных сил Аквариуму не хватало даже для элементарного
поддержания порядка.
Очень удачно под руку подвернулось Белое воинство Армагеддона. Его
предводитель Лев клятвенно заверил, что он наведет порядок. Однако вместо этого
развернул охоту на ведьм и распугал последних мирных граждан, которые еще
оставались в Москве.
И вот теперь Москва пуста. Вослед за патриархом из нее ушел и весь народ,
подтверждая тем самым пророческий дар Пушкина. И только каждую ночь кто-то
продолжает поджигать дома в разных концах города, заставляя отвлекать на тушение
пожаров весь наличный состав спецназа и вспомогательных частей.
Лучшие аналитики, агенты и вербовщики погрязли в тайных переговорах с
потенциальными союзниками, но даже лучшим из лучших оказалось не под силу
разобраться в этом обилии духовных лидеров, самозванных правителей, вождей,
царственных особ, пророков, пастырей, военачальников и полевых командиров.
"Также большим авторитетом у населения Перыни и Орлеанского королевства
пользуются Леший и баба Яга", - прочитал генерал Колотухин в одной аналитической
справке и в ответ на разнос, учиненный ее автору, услышал:
- Но они действительно пользуются авторитетом.
А когда начальник резко потребовал уточнить, кто они такие, оскорбленный в
своих лучших чувствах аналитик нервно прошипел:
- Нечистая сила.
До того, чтобы приглашать в союзники нечистую силу, Колотухин еще не дошел. А
единственный реальный союзник, если не считать опереточного папу Иоанна
Петропавла Тридцать Второго, разочаровал начальника ГРУ до глубины души. Имеется
в виду, конечно же, Князь Света Лев, который разогнал все мирное население
Москвы и, похоже, окончательно пошел вразнос.
Он решил короноваться на трон Императора Запада.
Этим он снова путал карты Аквариуму, который уже подыскал на этот трон своего
претендента. Им стал Александр Николаевич Романов, сгоравший от желания
отомстить королеве Жанне за публичное оскорбление, которое она нанесла
самозванному наследнику престола, заманив его в свое королевство на третейский
суд.
Из-за этого персонажа учинился раскол в таборном Триумвирате. Архиепископ
Арсений был готов дать Романову войско, чтобы раз и навсегда покончить с
самодеятельностью Жанны, которая тоже пошла вразнос. А Шорохов, в чьем
подчинении были все таборные войска, не хотел даже слышать об этом.
Еще бы - ведь в свите Жанны находилась теперь и его собственная любимая жена
Юлия.
- То, что Жанна идет против вашей церкви и не верит в вашего Бога - это еще не
преступление. У нас в Таборе - свобода совести, и во всей Империи, я надеюсь,
тоже, - аргументировал свою позицию Шорохов.
Но Арсений не сдавался, утверждая, что преступление Жанны в другом. Она
самовольно заключила пакт с первейшим врагом Табора Варягом и допустила в своей
земле рабовладение, чем нарушила не просто закон страны, а закон Божий и
человеческий.
А Царь Востока Соломон Ксанадеви, с которым не решался спорить даже
архиепископ, уже уехал обратно в свои владения, и некому было рассудить
расколовшийся Триумвират.
Вече, собранное по этому поводу, завершилось банальным мордобоем, а совет
старейшин, раз начав свое заседание, никак не мог его закончить. Старейшины
заседали с утра до ночи и все уже охрипли, но так и не могли прийти ни к какому
решению.
Только один человек был в состоянии положить конец этому безобразию - законный
президент Экумены Тимур Гарин. И это была еще одна причина, по которой Аквариум
стремился устранить Гарина.
Расколотый Табор был для Кремля выгоднее, чем единый.
Беда однако, заключалась в том, что ни Аквариум, ни Триумвират понятия не
имели, где же все-таки Гарин отыскал пресловутую нефть.
Триумвират в одночасье лишился собственной разведки, потому что она вся была
задействована в вызволении Гарина из охваченной беспорядками Москвы да так с ним
и ушла. Теперь она с большим успехом запутывала врагов и друзей, и кремлевская
военная разведка была не в состоянии с нею конкурировать.
У Аквариума просто не было для этого людей. Лучшие офицеры ГРУ были заняты не
своим делом, а те, кого удалось выкроить для разведопераций, на каждом шагу
допускали такие ляпы, что генералу Колотухину становилось стыдно за свою
контору.
Из-за них первая группа киллеров отправилась искать Гарина в верховьях реки
Дон, да так и пропала с концами, поскольку на полпути ею пообедали дикари из
племени йети.
Потом выяснилось, что доблестные суперагенты просто перепутали Дон с Днепром и
к тому же забыли, что карта Экумены здорово отличается от Малого Атласа
Российской Федерации.
Следующая группа законспирировалась получше. Киллеры затесались в первый
караван инженеров и строителей и на плотах благополучно добрались до местечка с
названием Каспийская Верфь.
Но тут оказалось, что поезд дальше не идет. Прежде чем плыть куда-то еще, надо
сначала построить верфь и соорудить на ней корабли.
Киллеры, понятное дело, ждать не захотели, и на свой страх и риск отправились
к океану - и тоже сгинули.
А Гарин тем временем собирал у себя на Ильмене верных соратников, которые
пробирались лесами в условленное место, где их ждали проводники, знающие
короткую дорогу.
По этому пути шли только ветераны, которые знали друг друга в лицо, и внедрить
к ним своего агента Аквариум не мог никак. А о любой попытке вербовки немедленно
становилось известно всем, и только одно было ясно, как белый день: еще немного,
и Гарин окажется окружен такой стеной верных телохранителей, через которую не
пробьются не то что киллеры Аквариума, но даже и всемогущие ассасины Царя
Востока.
Даже мышь не проскочит.
Намерение Белого воинства Армагеддона узурпировать императорский трон
запутывало все окончательно, но была в этом и положительная сторона.
Кремлю очень выгодно стравить между собой всех потенциальных союзников. Это
ослабит их и переменит векторы. И тогда уже не Кремлю придется искать союза с
ними, а они сами будут искать поддержки Кремля.
А если Лев объявит себя Императором Запада, то и стравливать никого не
придется. В Таборе, на Истре и в Орлеане этого и так не потерпят, а значит,
большой войны не избежать.
Но на всякий случай неплохо было бы подтолкнуть с горы тот камешек, который
вызывает лавину.
И в одно ужасное утро Вселенский Понтифик Петр Второй, имеющий резиденцию в
Историческом музее, удостоился визита генерала Колотухина.
Это было необычно. Как правило, генерал сам вызывал Понтифика к себе в Большой
Кремлевский Дворец.
Понтифик нервно смотрел из окна, как генерал пересекает Красную площадь в
сопровождении многочисленной охраны, и у него сильно сосало под ложечкой.
Петру Второму почудилось, что это идут его арестовывать. Или хуже того - сразу
убивать. Недаром телохранители шествуют с автоматами наперевес и вид у них
мрачнее тучи.
Когда отряд во главе с генералом появился в дверях, понтифик выглядел так,
словно он вот-вот упадет.
- Что с вами? Вы больны? - поинтересовался Колотухин.
- Да. Нет. Не имеет значения, - ответствовал Петропавел.
Так и не добившись от него ничего вразумительного, генерал решил все-таки
перейти к делу и задал вопрос, ради которого он, собственно, и пришел.
- Вы никогда не думали о крестовом походе?
- Я с детства о нем думаю, - ответил понтифик и добавил ни к селу ни к городу:
- Давно пора отнять у турок проливы.
- У каких турок? - переспросил Колотухин с сильным подозрением в голосе.
А кто-то из его свиты озаботился другим вопросом:
- Какие проливы?
- Босфор и Дарданеллы, - ответил Иоанн Петропавел Тридцать Второй, и под
сводами зала повисло тягостное молчание.
Когда великий инквизитор с опытом работы фюрером расписался в собственном
бессилии и прекратил попытки отыскать проповедника Василия - верховного
поджигателя библиотек, выполнить эту работу вызвался Торквемада.
Через сутки Василий был доставлен в гостиницу "Украина" и брошен к ногам Князя
Света Льва, который хотел его видеть.
С этой минуты бывший фюрер перестал выполнять обязанности великого
инквизитора.
Заняв его место, Торквемада внес дополнительное разнообразие в номенклатуру
казней.
- Будет справедливо казнить бывших соратников, которые изменили общему делу,
через отсечение головы, - сказал он.
В этот самый день фюрер сбежал из лагеря белых воинов и увел с собой часть
своих людей.
А еще через сутки он тоже был доставлен в гостиницу "Украина" и брошен к ногам
Князя Света.
- Может, тебе не составит труда точно так же притащить ко мне на суд и самого
Заратустру? - не без удивления спросил у Торквемады Лев.
Белый трибунал Армагеддона по-прежнему считал Заратустру еретиком Љ1,
подлежащим розыску, аресту и осуждению в первоочередном порядке.
- Может, и не составит, только зачем он тебе? - ответил Торквемада. - Бывает,
что живой враг полезнее, чем мертвый.
Из-за предательства бывшего фюрера аутодафе не проводились целых три дня, и
фанатики уже начали роптать, когда перед ними вдруг появился Торквемада и,
откинув с головы капюшон, впервые показал всем свое лицо.
Он и правда был похож на испанского инквизитора - невысокий, смуглый и худой,
с тонкими усиками подковой и короткой бородкой, с черными волосами и горящими
глазами.
Он простер руку над толпой и шум стих мгновенно, будто щелчком выключили звук.
И тогда в полной тишине он заговорил:
- Вы ждете казни. как гиены в степи у места трапезы льва, как стервятники,
парящие в небе, как шакалы, падкие до чужой добычи. Вы говорите об очищении от
скверны, а сами умножаете скверну. Вы говорите об искоренении ереси - а сами
оскверняете себя убийством. Может быть, вы забыли, что убийство - это смертный
грех?!
- Нет греха в казни по суду и закону! - тотчас же завопили в толпе.
- Да, в этом нет греха! Но я вижу в ваших глазах другой грех! Вы жаждете чужой
смерти! Вы радуетесь чужой смерти! Но сказано в Писании, - голос Торквемады
гремел над толпой уже просто оглушительно, - что палач, который лишает
преступника жизни без сожаления, будет гореть в аду!
Ничего подобного не было в Писании, но в этой толпе фанатиков и садистов вряд
ли хотя бы один из ста в жизни своей открывал Святую книгу.
- Допустите, что хотя бы один из тех, кого вы отправили на костер, был
невиновен. Что если не обнаженная душа его говорила под пыткой правду, а
невыносимая боль изрыгала из уст его ложь? Убийство - смертный грех, а казнь
невиновного - вдвойне.
- Господь узнает своих! - истерически взвился в глубине толпы женский голос.
- Вы точно повторили мысль покойного Симона де Монфора по этому поводу, но вот
беда - знающие люди говорят, что достопочтенный мессир Симон тоже горит в аду.
Доблестный рыцарь Симон де Монфор прославился в эпоху Альбигойских войн на юге
Франции, в XIII веке, и особенно тем, что при взятии одного вражеского города на
вопрос подчиненных: "Как нам отличить еретиков от добрых католиков?" - ответил
без тени сомнения: "Убивайте всех. Господь узнает своих!"
А Торквемада, между тем, продолжал:
- Вы истребляете еретиков, а на смену им во множестве приходят новые. И так
будет всегда, пока отец ереси ходит по земле. Я говорю не о дьяволе, которому
сейчас, в преддверии Армагеддона, некогда охотиться за людскими душами. Я говорю
о самом верном его слуге, который смертен, как и все люди, но во сто крат
опаснее всех других людей. Сколько дней прошло с тех пор, как названо его имя?
Сколько крови пролито с тех пор, сколько пепла развеяно по ветру - а он все еще
не предстал перед судом. И я спрашиваю вас - неужели такое воинство не в силах
найти и привести на суд одного человека? Или вы уже забыли его имя?! Так я вам
напомню. Его зовут Заратустра!
Это подействовало, и через три часа после того, как Торквемада кончил речь, в
пыточной тюрьме Белого трибунала нашлось уже семь человек, каждый из которых под
пыткой признался, что он и есть Заратустра.
Среди них была даже одна женщина, и заинтригованный Торквемада отправился на
нее посмотреть.
Оказалось, что ее просто допрашивали полные дебилы, которые по внешним
признакам решили, что имя Заратустра - женского рода. И пытались оправдаться
перед великим инквизитором, краснея и бормоча:
- Но ведь оно кончается на "а"!
- Слово "тупица" тоже кончается на "а", но я далек от мысли переодевать вас в
женские платья. Хотя возможно, это пошло бы на пользу. А еще на "а" кончается
мое имя и чтобы вы хорошенько это запомнили, я прикажу выжечь это имя у вас на
лбу. По одной буковке.
Нагая девушка, подвешенная на крюке на вывернутых руках, агонизировала. Она
слишком долго не хотела признавать себя Заратустрой, а палачи зациклились на
идее выбить это признание именно у нее.
- Значит, ты и есть Заратустра? - раздраженно спросил ее Торквемада.
Девушка уже не могла говорить и только едва заметно кивнула.
- Врать нехорошо, - сказал тогда великий инквизитор и, коротко полоснув по
горлу кинжалом, прекратил ее мучения.
Но перед этим он шепнул ей на ухо что-то такое, от чего глаза ее расширились,
а губы зашевелились, словно она силилась произнести нечто убийственно важное.
Или, скорее, крикнуть, чтобы услышали все.
Но на крик не осталось уже ни сил, ни времени.
Через мгновение глаза закатились и девушка обвисла на крюке, а великий
инквизитор чуть заметно улыбнулся уголками губ.
В этот день Белому воинству Армагеддона вместо аутодафе пришлось
довольствоваться зрелищем наказания нерадивых палачей. Свое длинное имя
Торквемада все-таки решил у них на лбу не выжигать и ограничился гораздо более
коротким словом "тупица", которым и заклеймили каждого из этих идиотов, выжигая
буквы раскаленной проволокой по одному штриху.
Их истошные вопли доносились с улицы в зал, где Лев и Торквемада беседовали с
понтификом Иоанном Петропавлом Тридцать Вторым о крестовом походе.
Самозванный папа и всегда-то был немного не в себе, а от страха, что военные
пришли его убивать, его извилины заклинило на проливах, которые надо непременно
отнять у турок.
...Закладка в соц.сетях
