Жанр: Научная фантастика
Что там, за дверью
... услышала голоса, на этот раз снаружи. Я подошла к
двери, и она распахнулась,
там стояли люди, я плохо видела, был яркий свет, какие-то фигуры... А дальше не
помню.
- Не надо волноваться, Эмилия, - сказал доктор. - Все хорошо.
- Я хочу видеть Альберта, - сказала девушка.
- Да, непременно... Отдохни, Эмилия, можешь не выходить к обеду, тебе
принесут поесть в комнату.
- И чаю...
- Конечно. Я скажу Грете. Пойдемте, господа. - Берринсон поднялся и,
проходя мимо Эмилии, участливо
положил руку ей на плечо.
- Согласитесь, доктор, что объяснить случившееся без вмешательства
потусторонних сих попросту невозможно,
- сказал Каррингтон, когда мы вернулись в кабинет Беррин-сона и
расположились в тех же местах
и позах, что полчаса назад.
- И это говорит старший инспектор Скотленд-Ярда! - воскликнул доктор,
качая головой.
- Бывший старший инспектор, - поправил Каррингтон. - Будучи при
исполнении, я бы действительно
поостерегся делать далекоидущие заключения при столь ненадежных и
противоречивых свидетельствах. Но
после того, как я ушел со службы... И после того, как вспомнил кое-какие старые
дела, о которых вчера рассказывал
сэру Артуру... И после того, как прочитал замечательные книги 0 природе
спиритуализма, да еще и послушал
самого автора...
- Не знаю, о каких делах вы говорите, книг по спиритуализму не читал и на
лекциях не присутствовал,
хотя и знаю о вашей, сэр Артур, деятельности на ниве пропаганды этого... гм...
- Этого глубокого заблуждения, - закончил я.
- Не будем спорить, - примирительно сказал доктор. - Учтите: Альберт и
Эмилия - больные люди,
психика их ущербна, к словам их нельзя относиться с полным доверием.
- Эмилия оказалась в вашей больнице потому, что в ее присутствии исчезали
предметы? - сказал Каррингтон.
- Которые потом обнаруживались в ее тайниках, - добавил доктор.
- В тайниках, о которых она, по ее словам, ничего не знала. А многие
предметы вообще обнаружены не
были, не так ли?
- К чему вы клоните, старший инспектор?
- А Нордхилл зарабатывал на жизнь тем, что устраивал спиритические сеансы
и вызывал духов, для чего
ему даже не надо было входить в транс...
- Что лишний раз свидетельствует о его душевном нездоровье, поскольку -
сэр Артур, безусловно,
подтвердит - для вызывания духов - заметьте, я становлюсь на вашу точку зрения,
хотя и не верю в эту чепуху,
- для вызывания духов необходимы определенные условия и уж наверняка -
присутствие сильного медиума,
находящегося в так называемом трансе, особом психическом состоянии, когда
подавляются реакции на
внешние раздражители и на первый план выходят подсознательные и инстинктивные
функции.
- Сэр Артур, - обратился ко мне бывший полицейский, - вы молчите, и у меня
складывается впечатление,
что ваше мнение на этот счет не совпадает ни с моим, ни с мнением
уважаемого доктора.
- Я бы не хотел говорить то, что может оказаться ошибочным. Конечно, у
меня сложилось определенное
представление. Более того, есть догадка, которая, уверен, никому из вас не
пришла в голову, хотя Нордхилл
сказал об этом совершенно определенно. Но для подтверждения или опровержения я
хотел бы предложить провести
небольшой эксперимент, если, конечно, доктор Берринсон даст свое
разрешение, поскольку этот вопрос
полностью находится в его компетенции.
- О чем вы говорите, сэр Артур? - с некоторым напряжением в голосе спросил
доктор.
- Я хотел бы провести сеанс спиритизма с участием Альберта, Эмилии и нас
троих. Думаю, это многое
прояснит - в том числе и для вас, доктор, я очень надеюсь, что личные
впечатления поколеблют вашу уверенность
в безусловной материальности окружающего мира.
Если бы я внимательно не следил за выражением лица Берринсона, то
наверняка решил бы, что у бедняги
начался приступ тяжелой астмы. Но я видел, как, прежде чем натужно
закашляться, доктор предпринял мучительные
усилия, чтобы не позволить появиться на своем лице выражению полного
непонимания и недоверия
к умственным способностям собеседника. Мне хорошо знакома была реакция слишком,
к сожалению, многих
вполне респектабельных в остальных отношениях людей на предложение собственными
глазами убедиться в
том, во что они - то ли по недомыслию, то ли по умственной лености - не желали
верить. У меня промелькнула
в тот момент мысль: "Разве мог врач, изначально не принимающий во внимание
самую возможность существования
спиритуализма, назвать вменяемым пациента, придерживающегося
противоположных взглядов на
устройство мироздания?" И разве может врач, ставящий принципы своей веры выше
принципа "Не навреди!",
заниматься такой чувствительной к проявлениям индивидуальности пациента наукой,
как психиатрия?
Каррингтон, не на шутку испугавшийся, принялся наливать в стакан воду из
стоявшего на столе наполовину
наполненного графина, но я придержал его руку, поскольку в отличие от
бывшего полицейского понимал,
что Берринсон не сможет сделать и глотка, нужно лишь подождать, и все придет в
норму.
- Дорогой Каррингтон, - сказал я тихо, - доктору, понимаете ли, нужно
время, чтобы обдумать мои
слова. Он не может позволить себе отнестись к ним серьезно, но и без ответа
оставить не может тоже. Противоречие,
верно? Когда кашляешь, противоречия разрешаются сами собой.
- Вы думаете? - неуверенно проговорил Каррингтон, но кашель у доктора стал
менее надрывным и
быстро прекратился. Берринсон откашлялся в последний раз, после чего сам налил
себе воды и выпил полстакана
мелкими глотками, приводя свои мысли в относительный порядок.
- Вы понимаете, сэр Артур, - сказал он наконец, - что здесь мы лечим
Нордхилла от той самой болезни,
приступ которой вы предлагаете вызвать?
- Я не предлагаю вам, доктор, нарушить клятву Гиппократа, - сказал я
примирительно. - Напротив,
мне кажется, что проведение сеанса поможет Нордхиллу снять возникшее у него у
него психическое напряжение.
Иногда алкоголику дают выпить неразбавленного виски, чтобы привести в
порядок его сознание, этот эффект
вам хорошо известен...
- Не думаю, что это хорошее предложение, сэр Артур.
- Нордхиллу не повредит, - уверенно сказал я. - А мы, возможно, сумеем
получить сведения, которые
не могли бы выведать никаким иным способом.
- Сэр Артур прав, - пришел мне на помощь Каррингтон. - Если сеанс окажется
безуспешным, в чем
вы, доктор, совершенно уверены, мы окажемся там же, где сейчас, а если выяснится
хотя бы малейшее неизвестное
нам обстоятельство... Согласитесь, во время сеанса Нордхилл может
проговориться о том, о чем не
сказал бы даже во время перекрестного допроса.
Последний аргумент, по-моему, оказался весомее остальных. Доктор надолго
задумался, потом встал,
отошел к окну и минуты две созерцал окружавший больницу лесной пейзаж - вид
колыхавшейся под легким
ветром листвы действительно успокаивал нервы.
- Хорошо, господа, - сказал наконец Берринсон, обернувшись к нам. - Одно
непременное условие.
Когда я подам сигнал, сеанс прервется. А сигнал я подам, как только увижу
малейшие признаки нестабильности
в поведении пациента. И никаких возражений, даже если вам будет казаться,
что именно в этот момент
Нордхилл сообщает чрезвычайно ценные сведения.
- Безусловно, - согласился я.
- Да, конечно, - сказал Каррингтон.
- Сейчас время ленча, - сказал Берринсон, взглянув на часы - прекрасный
брегет, висевший на толстой
серебряной цепочке. - Потом у нас тихий час, после чего желающие могут
выпить чаю. Думаю, сеанс
лучше всего устроить в половине шестого, когда до ужина останется полтора часа.
Сейчас я приглашаю вас
обоих к себе - нам принесут поесть, и мы проведем время за, надеюсь, приятной
беседой, если, как я опять же
надеюсь, в больнице не произойдет ничего экстраординарного.
Доктор предоставил в наше распоряжение телефон, я позвонил Джин, а
Каррингтон - дочери. Оказывается,
Адриан, катаясь на лошади, неудачно спрыгнул и растянул лодыжку, Джин была
в панике, и мне пришлось
сделать ей строгое внушение - полагаю, оно достигло цели. Я сказал, что
вернусь, по-видимому, последним
поездом, и пусть Найджел с машиной будет у вокзала Виктория в половине
десятого. Джин мучило
любопытство, но, зная мой характер, она не задала ни одного прямого вопроса.
Беседа с доктором действительно оказалась приятной. Каждый из нас
старательно избегал говорить на
рискованные темы - ни слова о предстоявшем сеансе не было сказано, хотя, как я
слышал, доктор отдал Грете
распоряжение подготовить одну из крайних палат женского крыла: поставить там
круглый стол, пять стульев и
зашторить окно, чтобы вечерний закатный свет не мешал, как выразился Берринсон,
"работать с пациентом".
Кухня в лечебнице оказалась отменной, кофе, поданный после ленча, был
превосходен, мы расположились
в удобных креслах, Берринсон рассказывал истории из своей практики, а
Каррингтон - из своей, я же
вспоминал последнюю поездку в Соединенные Штаты: не лекции, которые я там
прочитал с большим успехом
(никаких упоминаний о спиритизме, согласно нашей молчаливой договоренности!), а
встречи с людьми, которых
я знал заочно и даже не предполагал, что когда-нибудь буду иметь честь с
ними разговаривать. Виделись
мы, например, с популярнейшим в Штатах актером кино Чарлзом Спенсером Чаплином -
он приезжал в НьюЙорк
по делам, и мы случайно столкнулись с ним в коридоре отеля "Мажестик". Я
ожидал увидеть маленького
человечка с усиками, и если не в знаменитом черном потрепанном костюме и
котелке, то по крайней мере с
тросточкой. Чаплин же оказался довольно грузным, хотя и подвижным мужчиной -
типичным американцем,
засыпавшим меня множеством вопросов о своей популярности на берегах Темзы.
В пять часов доктор оставил нас с Каррингтоном на некоторое время и
отправился сначала к Нордхиллу,
а потом к Эмилии, чтобы провести с ними беседу, подготовить к предстоявшему
мероприятию. Я заметил, что
Каррингтон изрядно волновался и, по-моему, не столько обдумывал вопросы, которые
следовало бы задать,
сколько приводил в порядок разбежавшиеся за день мысли.
В половине шестого за нами зашла Грета (она была невозмутима, как и
положено профессиональной сестре
милосердия, никаких следов утреннего волнения) и провела нас по длинному
коридору мимо закрытых
дверей - к торцовой палате.
Здесь уже стояли круглый стол и пять стульев с высокими спинками, лежали
листы бумаги, карандаши;
два окна, выходившие одно в сад, другое к подъездной дороге, были плотно
занавешены темными шторами, изза
чего в помещении царил полумрак, рассеиваемый мерцающим светом пяти длинных
свечей в высоких бронзовых
канделябрах. Доктор сделал все - в своем понимании, конечно, - чтобы
создать для сеанса атмосферу
тайны, в данном случае скорее мешавшую, поскольку, если я правильно помнил
рассказ Каррингтона, Нордхиллу
для того, чтобы быть готовым к разговору с духами, не нужны были ни
затемнение, ни свечи, ни даже
круглый стол.
Привели сначала Альберта, равнодушным взглядом осмотревшего помещение и
без приглашения усевшегося
на ближайший к двери стул, а затем Эмилию, которая выглядела хотя и не
такой испуганной и дрожавшей,
как несколько часов назад, но все-таки не пришедшей в себя и ожидавшей от
предстоявшего представления
любой неожиданности. Если бы не присутствие Нордхилла, девушка, похоже,
готова была бежать в свою
палату. Доктор осторожно взял Эмилию под локоть и усадил на стул напротив
Нордхилла, сам же сел рядом с
ним, а мы с Каррингтоном заняли оставшиеся места - я оказался между доктором и
Эмилией, а бывший полицейский
- между девушкой и Нордхиллом.
- Дорогая Эмилия, - сказал Берринсон, положив руку на ладонь девушки, -
будь спокойна, смотри и
слушай. Альберт, конечно, рассказывал тебе о своей способности, и в том, что
сейчас, возможно, произойдет,
для тебя не должно быть неожиданности.
- Да, доктор, - произнесла Эмилия голосом скорее обреченным, нежели
испуганным. Она была готова
ко всему и согласна на все, если рядом - или напротив - находился человек, к
которому (это, полагаю, было
очевидно не только мне, но в первую очередь доктору) была неравнодушна.
- Альберт, - сказал доктор, обращаясь к пациенту, - утренние события
навели наших гостей, сэра
Артура и мистера Каррингтона, на мысль обратиться к вашим необычным
способностям, чтобы попытаться
пролить на происшествие хоть какой-нибудь свет. Сэр Артур, - повернулся ко мне
Берринсон, - вы в отличие
от меня специалист в этой области, вам и карты в руки.
На мой взгляд, это была довольно неуклюжая попытка снять с себя
ответственность, замаскированная
комплиментом.
- Мистер Нордхилл, - сказал я, - попробуйте представить себе...
Я не закончил фразу, потому что в полумраке комнаты Раздался низкий
тяжелый голос, перебивший меня
словами:
- Эмма! Эмма Танцер! Эмма Джоан Сьюзен Танцер! Зову тебя!
Говорил, несомненно, Нордхилл, но, похоже, решительно не отдавал себе в
том отчета. Губы его раскрывались,
произнося слова, ладони неподвижно лежали на столе, и я видел, как
пальцы совершали странные быстрые
движения, будто пытались играть на невидимом рояле. Взгляд же был
устремлен в пространство выше
моей головы, и мне невыносимо захотелось обернуться и посмотреть - что же он там
увидел, хотя я и понимал,
что увидеть Нордхилл ничего не мог и смотрел он не в пространство, а внутрь
собственной души, открывшейся
в этот момент чему-то таинственному, непостижимому и столь же реальному,
как реален был запах, источаемый
свечами.
- Эмма! - продолжал взывать потусторонний голос. - Эмма, приди и ответь!
До меня только в этот момент дошло, что звал голос не Эмилию, сидевшую с
закрытыми глазами и сцепленными
кулачками, а Эмму Танцер, убитую четыре года назад, девушку, о деле
которой мне вчера рассказывал
Каррингтон. Бывший полицейский, похоже, был изумлен не меньше моего, глаза
его блестели в свете свечей,
он наклонился вперед в попытке разглядеть в лице сидевшего рядом с ним
Нордхилла что-нибудь такое,
что дало бы основания не для мистической, а вполне физической интерпретации
происходившего.
Доктор выглядел невозмутимым, но внимательно следил за каждым движением
как Нордхилла, так и
Эмилии, и потому от него не могло ускользнуть то, что видел я. Девушка
неожиданно успокоилась. Тело ее, до
того находившееся в напряжении, расслабилось, она откинулась на спинку стула,
кулачки разжались, руки ее
теперь лежали на столе неподвижно, ладонями вниз, на лице появилась слабая, но
удовлетворенная улыбка.
- Это ты, тетушка Мэри? - спросила девушка. - Это ты, я узнала твой голос.
- Эмма! - продолжал взывать голос с того света, видимо, умершая тетя не
слышала ответа. Но почему
обращалась тетушка не к племяннице, а к погибшей девушке? И самое странное:
почему дух явился прежде,
чем его вызвали? Такого в моей практике - а я побывал на множестве спиритических
сеансов с самыми выдающимися
медиумами - еще не случалось.
- Тетушка, - спокойно сказала Эмилия, - если ты не слышишь меня, то мне и
отвечать тебе не обязательно,
верно?
Нордхилл на несколько секунд прервал свои завывания, лицо его прояснилось,
взгляд сместился и направлен
был теперь в сторону Эмилии, хотя я и не был уверен в том, что молодой
человек видел то - или ту,
- что находилось перед его устремленным в иное пространство взором.
- Злая девчонка, - произнес он, склонив голову к левому плечу, будто
воспроизводя не свой, а навязанный
ему жест. В голосе появились иные интонации: завывание исчезло, слова
"злая девчонка" произнесены
были мягким, даже ласковым голосом, мужским, конечно, но чувствовалось, что
говорит женщина - я не смог
бы дать этому ощущению логического объяснения, но готов был поклясться, что к
Эмилии действительно обращалась
ее умершая тетушка.
- Злая девчонка, - с каким-то нежным придыханием повторил Нордхилл, - ты
пришла, я была уверена,
что ты меня услышишь... Скажи, ты не очень страдаешь? Там, где ты сейчас,
нет страданий, ведь ты наверняка
в раю?
- Этот дом в каком-то смысле действительно можно назвать раем, -
произнесла Эмилия, улыбнувшись
и бросив взгляд на доктора.
- Тебя не обижают?
- Нет, тетушка.
Обмен репликами становился все более быстрым, теперь Эмилия и Нордхилл
смотрели прямо друг другу
в глаза - кажется, оба даже не мигали, хотя сам я находился в таком возбуждении,
что вряд ли мог утверждать
это с достаточной точностью.
- Скажи... Когда тебя убили, ты очень страдала? Мне важно знать, ты
понимаешь, эта мысль не дает
мне покоя...
- Нет, тетушка, я не страдала. Все произошло так быстро...
- Ты видишься с Джейн? Ты видишься со своей матерью?
- Нет, тетушка, мамы нет здесь...
- О, какая жалость, но отец наверняка с тобой, не так ли?
- Папа тоже не в этом мире, тетушка...
- Значит, у вас не один мир? И ваши души могут обретаться в разных
пространствах^не имея контактов
друг с другом? Я слышала об этом, но мне казалось...
- Я не знаю, - растерялась Эмилия. - Наверно... Я думаю, им хорошо там,
где они сейчас...
- Скажи, Эмма, это важно... Где ты погибла? Ты можешь и не помнить этого,
но попытайся... Скажи
мне, своей тетушке... Как выглядел тот человек? Правосудие должно свершиться.
Рядом со мной полицейский
следователь, он спрашивает... Если бы ты могла назвать место...
- Господи, - сказала Эмилия, - я так старалась забыть... Я думала, что
забыла... Я не хочу вспоминать...
- Вспомни, пожалуйста, девочка моя. Там, где ты сейчас, тебе все равно, но
нам здесь невыносимо
жить, зная, что твой убийца на свободе. Скажи - кто это был? Скажи - где это
было? Скажи...
Странный голос будто уносился в пространство, ослабевал, как голос из
радиоприемника, у которого
сбивается настройка, мне так и захотелось подкрутить колесико, вернуть волну,
желание мое было услышано, а
может, и без моего желания связь между мирами восстановилась, и голос тетушки
Мэри заполнил комнату:
- Скажи! Рядом со мной полицейский следователь, он слышит тебя, скажи -
мы услышим, скажи!
Каррингтон, сидевший напротив меня, вздрогнул, я ощутил это, хотя и не мог
видеть, и еще почувствовал,
как напрягся бывший полицейский, как уперся ладонями в поверхность стола,
стол заскрипел и начал едва
заметно поворачиваться - сначала вправо, затем влево, - эти движения мешали, они
были сейчас лишними, и
я положил на стол свои ладони, движение замедлилось и вскоре прекратилось, в
комнате не осталось никаких
звуков, кроме двух голосов - Эмилии и ее тетушки.
- Это было на углу Ганновер-стрит и Блекстоун... Я возвращалась к себе,
меня провожал Эдуард... Мы
разговаривали... За квартал от моего дома мы попрощались, я не хотела, чтобы он
провожал меня дальше...
Эдуард ушей, и в этот момент... Кто-то бросился на меня сзади, зажал рот, я даже
не успела крикнуть... Нет...
Я не хочу вспоминать...
- Ты видела этого человека? - требовательно спросил Нордхилл голосом
тетушки Мэри.
- Да... Он повернул меня к себе... Мужчина лет тридцати, длинное лицо,
черные глаза, волосы тоже
черные, гладкие...
- Приметы? Что-нибудь особенное?
- Нет... То есть... Очень тонкие губы... Он хотел меня поцеловать, а я
не... Редкие зубы, маленькие,
противные...
- Дальше, дальше, дальше!
- Господи... - прошептала Эмилия. Странно: несмотря на столь драматический
диалог, несмотря на
то, что воспоминания, судя по всему, должны были причинять девушке боль, голос
ее все еще звучал спокойно
и даже отрешенно, будто вспоминала она не о собственном прошлом, а о чужом,
привидевшемся ей во сне. Наверно,
так и было - но какое отношение могла иметь Эмилия к той девушке, Эмме
Танцер, исчезнувшей четыре
с половиной года назад? Неужели...
- Дальше, дальше!
- Больше я ничего не помню, - сказала Эмилия. - Почему ты хочешь, чтобы я
это вспоминала?
- Убийца должен быть наказан, - сурово ответила тетушка Мэри. - И только
ты можешь дать описание
этого негодяя.
- Спасибо вам, - неожиданно вмешался в разговор еще один голос, на этот
раз мужской, и я мог бы
поклясться, что это был голос Каррингтона, если бы не видел перед собой в
полумраке его напряженное лицо и
крепко сжатые губы, сквозь которые не мог просочиться ни один звук, если бывший
полицейский не был мастером
чревовещания. - Спасибо вам, Эмма, - продолжал Нордхилл голосом
Каррингтона, - вы нам очень
помогли, теперь я уверен, что ваш убийца будет наказан. Надеюсь... - Голос
дрогнул и закончил с ясно прозвучавшей
печалью: - Надеюсь, вам хорошо, и ваши Страдания в этой жизни...
Голос прервался, не отдалился, как голос тетушки несколько минут назад, а
прервался на полуслове,
будто не волна ушла, а кто-то повернул ручку и выключил приемник. Щелкнуло, и
настала такая тишина, что,
казалось, можно было услышать, как оплавлялся воск и потрескивали фитили на
свечах.
Нордхилл поднес ладони к глазам и протер их движением мальчишки, только
что видевшего интересный
сон и не желавшего возвращаться к реальности. Каррингтон закашлялся, доктор взял
руку Эмилии в свою и
принялся щупать ей пульс - я и без этого мог бы сказать, что пульс у девушки
сейчас вряд ли был меньше ста
пятидесяти.
Сеанс закончился - дух ушел. Странный это был сеанс, самый странный из
всех, в каких мне приходилось
принимать участие. И дело было даже не в том, что вопреки всем правилам не
медиум задавал вопросы
духу, а дух через медиума спрашивал присутствовавшего на сеансе человека. Из
вопросов тетушки Джейн и
ответов Эмилии следовало, что она и была той погибшей девушкой Эммой Танцер! Но
кто тогда говорил голосом
Каррингтона? Чей дух захотел мистифицировать нас и зачем ему это было нужно?
Ведь к нему никто не
обращался, отчего же он подал голос, к тому же - не свой?
Пока я предавался этим размышлениям, совершенно не представляя, как
уложить их в прокрустово ложе
моих прежних, успевших устояться знаний, доктор, убедившись, что Эмилия (или
Эмма?) вполне способна
управлять своими эмоциями, раздвинул шторы, в комнату ворвались лучи заходившего
за лес солнца, пламя
свечей поблекло, атмосфера таинственности превратилась в обычный, даже немного
застоявшийся воздух, и
мне захотелось открыть окно, потому что стало трудно дышать.
Душно, по-видимому, показалось не мне одному: раздвинув шторы, доктор
поднял раму одного из окон,
и в комнату влетел, раздувая тонкий занавес, свежий вечерний ветерок с запахом
прелой травы и далекой фермы.
В иное время я, пожалуй, счел бы этот запах не очень приятным, но сейчас
вдыхал его будто аромат сладких
духов. Тяжесть в груди рассосалась, и я обратился к Каррингтону, сидевшему в
глубокой задумчивости и
будто даже не заметившему, что сеанс закончился;
- Что скажете, сэр? Удивительная встреча, не правда ли? Убежден, что вы
не ожидали ничего подобного
и теперь теряетесь в догадках о том, как примирить с реальностью сказанные
духом слова.
- Я бы хотел обсудить эту проблему с вами наедине, сэр Артур, - отрывистым
голосом произнес Каррингтон.
- Но прежде совершенно необходимо...
- Да, конечно, - поспешно согласился я, подумав, что бывший полицейский
сейчас произнесет слова, о
которых впоследствии будет сожалеть.
Берринсон между тем подал Эмилии (Эмме?) руку и повел к двери, будто
герцогиню Девонширскую с
бала при дворе короля Генриха Восьмого. Я не ожидал, что доктор мог так
элегантно и с такой врожденной
уверенностью вести даму в ее палату как на танец.
- Дорогая Эмилия, - говорил доктор (значит, все-таки Эмилия?), - тебе
нужно отдохнуть, сейчас я
пошлю Грету, она с тобой посидит, ужин тебе принесут в комнату, убедительно
прошу, дорогая, не выходить и
успокоиться...
- Я спокойна, - только и успела произнести девушка, прежде чем доктор
передал ее стоявшей за дверью
Грете. Легкие шаги женщин удалились, и Берринсон обернулся к Нордхиллу. Лицо
доктора разительным
образом переменилось, теперь оно выражало жесткую уверенность в том, что слова,
которые Берринсон намеревался
произнести, должны быть поняты и приняты к исполнению без малейших
возражений.
- Альберт, - решительно произнес он, - я больше не позволю вам столь
откровенно мистифицировать...
- Доктор, - вмешался Каррингтон прежде, чем это успел сделать я, - вы
позволите задать мистеру
Нордхиллу несколько важных для расследования вопросов - в вашем присутствии,
разумеется?
- Пожалуйста, старший инспектор, - недовольно ответил Берринсон и отошел к
окну, демонстративно
пожав плечами и всем видом показывая, что вмешается он в ту же секунду, когда
решит, что поведение пациента
дает к тому хоть малейший повод.
- Гм... - Каррингтон откашлялся и, бросив на меня взгляд, смысл которого я
не смог определить, сказал,
обращаясь к Нордхиллу, продолжавшему сидеть неподвижно и даже, как мне
показалось, не понявшему,
что сеанс окончен и ему больше не нужно тратить душевные силы, чтобы разглядеть
очертания мира, недоступного
восприятию никого другого из присутствующих: - Альберт, вы меня слышите?
- Да, - коротко ответил Нордхилл, не меняя позы.
- Откуда вам известно, что Эмилия Кларсон и убитая четыре года назад Эмма
Танцер - одно и то же
лицо?
Нордхилл поднял на Каррингтона ничего не выражавший взгляд, в котором по
мере того, как до пациента
доходили сказанные бывшим полицейским слова, появилось сначала выражение
искреннего изумления, а
затем ощущение жалости и боли - во всяком случае (хотя я мог и ошибаться), мне
показалось, что именно эти
чувства овладели молодым человеком, когда он узнал, кем на самом деле была
девушка, которой в последние
недели он оказывал знаки внимания.
- Эмма Танцер? - переспросил Нордхилл. - Почему вы так решили?
- Во-первых, - сказал Каррингтон, - она сама ответила так на заданный вами
вопрос.
- Мной? - Нахмурился Нордхилл. - Я не задавал никаких вопросов. То есть я
хочу сказать, что вопросы
задавал не я.
Каррингтон посмотрел в мою сторону, и я счел благоразумным вмешаться.
- Дорогой Альберт, - сказал я. - Вы замечательный медиум, готов в этом
поклясться, я редко наблюдал
такое быстрое вхождение в состояние транса... Конечно, вы не помните ни
слова из того, что вашими устами
говорил дух...
- Почему же? Помню, - пожал плечами Нордхилл. - И, к вашему сведению, сэр
Артур, я никогда не
впадаю, как вы говорите, в состояние транса. Вы прекрас
...Закладка в соц.сетях
