Жанр: Научная фантастика
Что там, за дверью
...ались сведения
именно о таком поведении
подсудимого, но одно дело - читать и слышать, другое - столкнуться самому с
таким странным... Вопросы
задавала мне моя любимая Пат - голосом этого молодого человека, никогда ее
прежде не видевшего и
не знавшего, что, когда Патриции было шесть (Эдит была еще жива, но уже тяжело
болела и не вставала с постели),
мы спрятали с ней в старом парке около дома красивую вазу с десятью
фунтами золотом, это была такая
игра, Пат верила, что если посадить деньги в землю, как семена, то со временем
вырастет денежное дерево, и
именно так люди становятся богатыми. Я объяснял ей, что это сказка, но детское
сознание упорно держалось за
свою фантазию, и я сказал: "Давай попробуем. Закопаем деньги в кувшине и
подождем. Если за год..." "За десять!"
- потребовала Патриция, и я согласился. "Если за десять лет ничего не
вырастет, то мы откопаем кувшин
и купим тебе подарок". Я не стал продолжать, но Пат этого оказалось мало, и
она продолжила сама: "А
если вырастет дерево, то оно будет только моим, хорошо?" Понятное дело, я
согласился, в тот же вечер мы закопали
кувшин в саду со всеми предосторожностями - так, чтобы никому и в голову
не пришло искать именно
там.
- Десять лет, - повторил я. - Сейчас вашей дочери...
- Девятнадцать, сэр Артур.
- Значит, еще три года назад...
- Три года назад Патриция сказала, что деньги прорастают долго, и надо
подождать еще несколько лет.
В последний свой день рождения она опять отказалась выкопать кувшин, сказав, что
сделает это только в том
случае, если финансовое положение семьи окажется настолько плохим, что иного
выхода просто не останется.
Я воспринял ее слова по-своему. Решил, что она давно рассталась с детскими
иллюзиями, но ей не хотелось
терять и эту сказку, пусть остается, дело ведь не в тех нескольких фунтах...
- Или она давно выкопала деньги, - пробормотал я, - и потратила втайне от
вас...
- Исключено! - воскликнул Каррингтон. - Вы не знаете Патрицию. Я уверен:
кувшин все еще в том
тайнике. Как узнал о нем Нордхилл, вот в чем проблема! Я спрашивал его о моей
Эдит, а он вместо ответа задал
вопрос мне - своим низким хриплым баритоном, но с интонациями Патриции, не
узнать их было невозможно!
"Отец, - сказал он. - Там, где ты сейчас, тебе не нужны деньги. Скажи,
что ты сделал с кувшином,
который мы с тобой закопали у стены старого парка?" Нордхилл не впадал в транс,
не пытался изобразить умственные
усилия, он смотрел мне в глаза и говорил: "Мне очень нужны деньги,
сейчас такое время... Война...
Скажи, куда ты дел кувшин? Я не спрашиваю: почему ты это сделал? Просто скажи:
куда?" Нордхилл несколько
раз повторил это "Куда?", а потом неожиданно покачал головой и сказал:
"Извините, старший инспектор, но
вам придется ответить, иначе..." "Иначе..." - повторил я. "Иначе вашей дочери
действительно не на что будет
купить хлеб". "О чем вы говорите? - возмутился я. - Моя дочь прекрасно живет,
нам хватает не только на
хлеб, но и на..." "Патриция задала вопрос, - прервал он меня, - и пока не
получит ответа, я, к сожалению,
бессилен продолжить". У меня сложилось впечатление, что он шантажировал меня,
хотел заключить какую-то
сделку... Я покинул камеру, в смятении вернулся домой и за ужином попытался
вскользь выяснить у Пат, не
рассказывала ли она кому-нибудь о нашем общем секрете. "Нет, - сказала она, -
никому и никогда. Отец, я
даже ни Разу не подходила к той стене и не подойду, если..." Она Упрямо
посмотрела мне в глаза, и я понял,
что она говорит правду. Вот так, сэр Артур.
- Странно, - сказал я, - действительно очень странно.
- На следующий день я отправился к комиссару и подал прошение об отставке.
Меня не стали удерживать,
и обида какое-то время теплилась в моем сознании. Нордхилла судили без
моего участия, меня даже свидетелем
не вызвали, и сейчас его лечат, а я... Я все время размышляю над
произошедшим, прошлое и настоящее
путаются в моей голове, а однажды, бродя по городу, я увидел в книжном
магазине "Историю спиритизма"
и "Новое откровение", я купил эти книги, прочитал их и решил непременно увидеть
вас, потому что...
- Не продолжайте, дорогой мистер Каррингтон, - прервал я, положив ладонь
ему на колено. - В какой
лечебнице находится этот молодой человек?
- В Шелдон-хилл.
- Возможно ли устроить так, чтобы мы с вами посетили его и задали
несколько вопросов?
- Думаю, да, - сказал Каррингтон. - Собственно, я и сам хотел... Но не
считал для себя возможным.
Это было бы... Но если такой человек, как вы, сэр Артур... Вы интересуетесь
подобными случаями, и для вас
будет совершенно естественно...
- Завтра, - сказал я решительно, - мы с вами отправимся в Шелдон-хилл.
Далеко ли это от Лондона?
- Тридцать миль до железнодорожной станции Туайфорд.
Мы выехали поездом с вокзала Виктория в 9:56. Погода благоприятствовала
поездке, ночью я на удивление
хорошо выспался и чувствовал себя вполне отдохнувшим. Адриан вызвался
сопровождать меня, мотивируя
свое предложение желанием увидеть, как он выразился, "живого медиума", но я
твердо отклонил его просьбу,
прекрасно понимая, что сын беспокоился о моем самочувствии и не хотел оставлять
меня даже на попечение
такого надежного спутника, как бывший старший инспектор Скотленд-Ярда.
Чтобы показать, насколько все ошибаются относительно моего, как казалось
домашним, пошатнувшегося
здоровья, я встал в половине седьмого, несколько раз пробежался вокруг дома
(Джин видела меня из окна
спальни и могла убедиться в том, что я не испытываю затруднений с дыханием),
побоксировал с грушей, принял
ванну и позавтракал яичницей с беконом, а черный кофе, две чашки которого я
выпил, полностью привел
меня в то рабочее состояние, которое я так любил и в котором написал в юности
лучшие рассказы о Холмсе. Я
даже успел выкурить трубку, прежде чем в дверь позвонил мистер Каррингтон, а
Найджел сообщил, что машина
к поездке на вокзал готова.
Всю дорогу от Лондона до Туайфорда - чуть больше часа - Каррингтон мрачно
глядел в окно, а я курил
трубку и думал о том, что мой попутчик имел скорее всего не очень приятный
разговор с дочерью, наверняка
без энтузиазма отнесшейся к намерению отца посетить человека, воспоминание
о котором вряд ли было ей
приятно.
- Может быть, - сказал я, когда проводник, просунув голову в дверь купе,
сообщил о том, что Туайфорд
через пять минут, поезд стоит не больше минуты, и нам следует поторопиться,
- может быть, мистер
Каррингтон, вам не нужно было рассказывать дочери о цели нашей поездки?
Каррингтон обернулся в мою сторону и сказал с очевидным напряжением в
голосе:
- У меня никогда не было от Патриции секретов, сэр Артур. К тому же мне
казалось, ей будет интересно
узнать о судьбе человека, так странно появившегося в ее и моей жизни.
- Она хотела поехать с вами?
- Да, Пат настаивала, но я не мог ей этого позволить. Согласитесь, сэр
Артур, последствия нашего визита
трудно предсказать. К тому же я еще вчера сообщил доктору Берринсону - это
главный врач больницы - о
нашем приезде и вовсе не уверен, что он дал бы согласие на посещение больного,
зная о присутствии молодой
и эмоциональной девушки.
Поезд замедлил ход, и мы, не закончив разговора (да и был ли смысл его
заканчивать?), вышли в коридор,
где, кроме нас, не было ни души - в Туайфорде никто не выходил, а Когда мы
спустились на перрон, то
обратили внимание на то, что и посадки на поезд не было: два работника станции
прохаживались взад-вперед, а
у входа в здание вокзала, представлявшее собой миниатюрную копию лондонского
Черринг-Кросс, нас ждал
высокий, под два метра, мужчина в кожаной куртке и в дорожном автомобильном
шлеме, оказавшийся шофером
доктора Берринсона, любезно предоставившего в наше распоряжение свою машину,
поскольку, как оказалось,
от станции до больницы расстояние было около двух миль, а искать такси в
городке, по словам нашего
водителя, все равно что иголку в стоге сена, вымоченного к тому же сильнейшим
ливнем.
Слова о ливне мы с Каррингтоном вспомнили, когда, выехав на пригородную
дорогу, автомобиль едва не
застрял в глубокой луже и с завыванием продолжал путь мимо низкого подлеска и
скошенных лугов, где тут и
там стояли аккуратные стога, будто желтые домики для гномов и иной лесной
живности.
- Я давно знаком с доктором Берринсоном, - сказал Каррингтон. - Он
несколько раз выступал свидетелем
по делам, которые я вел. Помните дело о серийном убийце Джоне Виллерсе,
май двадцать третьего года?
Его называли Потрошителем из Бромли...
- Да, - кивнул я, глядя на проплывавшие мимо деревья, влажные от недавно
прошедшего ливня, - да,
конечно. Мне кажется, что и психиатра, выступавшего на процессе, я тоже помню,
его фотография была в газетах:
росту в нем вряд ли больше пяти футов и четырех дюймов, а худоба такая,
будто он с детства ел только
черствые корки.
- Совершенно верно! - воскликнул Каррингтон. - Это вы правильно подметили,
сэр Артур, доктор
именно такое впечатление и производит, но на самом деле он обладает недюжинной
для своей комплекции силой
и на моих глазах справлялся с буйными больными, не прибегая к помощи
санитаров. Думаю, что водителя
себе и машину доктор подбирал по принципу контраста.
Скорее всего так и было - склонность доктора Берринсона к контрастам я
оценил сам, когда за поворотом
возникло здание больницы, построенное на поляне и окруженное вековыми
деревьями, нависавшими над
длинным одноэтажным строением с башенками по бокам и в центре. Впечатление было
таким, будто страшные
великаны склонились над лежавшим на земле поверженным воином. Здание окружено
было двухметровой высоты
оградой из чугунных прутьев, сделанных в форме старинных пик с очень
острыми наконечниками. Ворота
раскрылись, и машина, проехав по гравийной дороге, остановилась у главного
входа.
К моему удивлению, нас никто не встречал, но, когда мы поднялись по
ступенькам, широкая дубовая
дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы мы могли протиснуться в большой
полутемный холл, после чего
захлопнулась с ужасающим грохотом, отрезав нас от мира и будто поставив точку в
нашей прошлой жизни.
Я невольно вздрогнул, да и Каррингтону, похоже, стало не по себе.
- Доброе утро, господа, - услышал я и, обернувшись на голос, увидел
спешившего к нам доктора Берринсона:
он оказался именно таким, каким его описал Каррингтон. Было в его
фигуре что-то загадочное, заставлявшее
предположить, что, оказавшись в критической ситуации, человек этот
мгновенно преобразуется,
собирает свою огромную внутреннюю энергию и действительно способен не только
скрутить разбушевавшегося
психопата - для этого достаточно физической силы, - но и одолеть в научном
споре любого, сколь угодно
эрудированного оппонента. Не знаю, почему я так решил, это было интуитивное
представление о человеке, которого
я никогда прежде не видел.
- Доброе утро, доктор, - почтительно произнес Каррингтон, и я подумал, что
бывший полицейский
испытывал точно такие же чувства подчиненности внутренней силе этого
незаурядного человека. - Позвольте
вас познакомить: сэр Артур Конан Дойл, о котором...
- Очень приятно, сэр Артур. - Недослушав, доктор протянул мне руку.
Пожатие его, как я и ожидал,
оказалось крепким и долгим. - Я читал все ваши произведения и особенно
благодарен за профессора Челленджера,
который в молодости был для меня образцом истинного ученого.
- В молодости? - Я не мог удержаться от вопроса. - Значит, в более зрелом
возрасте...
- Я изменил свое мнение, - кивнул доктор, но не стал продолжать разговор
на заинтересовавшую меня
тему. - К сожалению, - сказал он, - утром у нас случилось неприятное
происшествие - по вашей части,
старший инспектор.
- Я уже несколько месяцев...
- Да, я знаю, но для меня вы все равно тот старший инспектор СкотлендЯрда,
который одиннадцать
раз обращался ко мне за психиатрической экспертизой. Бывших инспекторов не
бывает, как не бывает бывших
врачей и бывших королей. Прошу пройти за мной, господа, я все вам расскажу
полдороге.
Переглянувшись, мы с Каррингтоном последовали за доктором в западное крыло
здания - сюда вел
длинный коридор с окнами, выходившими в сторону больничного сада, который не был
виден с подъездной
дороги. За садом начинался лес, и трудно было понять, где находилась граница
между дикой природой и созданным
человеком оазисом, - то ли там вообще не было забора, что представлялось
мне маловероятным, то ли
забор состоял из тонких прутьев, не видимых с относительно большого расстояния.
В саду рядом с сараем, где
скорее всего хранились сельскохозяйственные принадлежности, стояла группа людей,
среди которых было несколько
полицейских в форме и два санитара в белых халатах. Я решил было, что
именно там произошло упомянутое
доктором происшествие, но он подошел к двери, расположенной в торце
коридора, мы вошли и оказались
в небольшой палате, где стояли металлическая кровать, прикроватная
тумбочка, низкий столик, на котором
я увидел большое красное яблоко и раскрытую Библию, два стула с высокими
спинками и распахнутый
настежь узкий платяной шкаф с висевшей на плечиках мужской одеждой: брюками,
двумя рубашками (белой и
серой в темную полоску) и длинным (наверняка до пола) больничным халатом
неопределенного цвета. Единственное
окно, забранное мелкой решеткой, выходило не во двор, а в сторону дороги,
по которой мы приехали.
В палате никого не было.
- Это палата Нордхилла, - пояснил доктор Берринсон. - Сейчас его сюда
приведут, и вы сможете задать
свои вопросы. Прошу, господа, садитесь, а я постою, точнее - буду ходить,
так мне легче разговаривать.
Мы с Каррингтоном уселись на стулья, я достал было трубку, но, подумав,
что в больнице курение может
быть запрещено, сунул ее обратно в карман.
- Итак, господа, - доктор действительно начал ходить по комнате от окна к
двери и обратно, так что
нам с Каррингтоном приходилось все время поворачиваться в его сторону, - в семь
утра я услышал ужасный
крик, доносившийся из женской половины. К вашему сведению, больница разделена на
три части - это, как вы
видели, длинное здание, построенное во времена Эдуарда VII, в центральной части
расположены кабинеты врачей,
процедурные комнаты и хозяйственные службы, в том числе кухня, в правой
части - палаты для женщинпациенток,
а в левой, где мы с вами находимся, - мужские палаты. Обычно я ночую
дома, в Туайфорде, но
нынешнюю ночь провел в больнице, поскольку до позднего вечера пришлось
заниматься больной женщиной, у
которой случился сильнейший истерический припадок. Моя комната находится
напротив холла, в самом центре
здания. Я уже встал и почти оделся, когда крик заставил меня выбежать в коридор,
где я нос к носу столкнулся
с одним из ночных санитаров, который тоже слышал крик и бежал в женскую
половину. Поскольку крики не
прекращались, мы быстро нашли их источник - в палате, где жила Эмилия Кларсон,
стояла и кричала Грета,
сестра милосердия, а сама Эмилия лежала у кровати на полу в странной позе,
невозможной для живого человека.
На голове ее была страшная рана, на волосах запеклась кровь... Я приказал
Грете замолчать и выйти из комнаты,
ни до чего не дотрагиваясь.
Знакомству с вами, старший инспектор, - продолжал Доктор Берринсон, - я
обязан определенными
познаниями в методах расследования и потому вытолкал санитара из комнаты и вышел
сам, запер дверь и ключ
положил в карман, вернулся в свой кабинет и позвонил в полицию.
- Дверь в комнату Эмилии была открыта, когда сестра пришла наводить
порядок? - спросил Каррингтон,
прервав монолог доктора.
- Вот именно! - воскликнул Берринсон. - Закрыта! Заперта на ключ! Это не
показалось Грете странным
- некоторым пациентам разрешено запираться на ночь, но мы требуем, чтобы они
не оставляли ключа в
замочной скважине. Грета отперла дверь у сестер есть ключи от всех палат, -
вошла... Тогда я и услышал первый
крик.
- Окно? - спросил Каррингтон. - Есть ли в палате окно и было ли оно
закрыто?
- Закрыто и заперто на задвижку, - ответил врач. - К тому же на окнах у
нас крепкие решетки, проникнуть
в палату со стороны сада никто не мог, уверяю вас.
- Значит, убийство совершил тот, у кого мог быть ключ, верно? - сказал
бывший полицейский, похоже,
уже начавший выстраивать линию расследования.
- Ключ - кроме самой Эмилии, естественно, - есть только у меня, дежурной
сестры, и еще один висит
на щите в подвале, но сам подвал был заперт на ночь, а ключ от него только
один и находится у кастеляна
Джо, ночевавшего в своем доме в Туайфорде.
- Иными словами, если сестра со своим ключом не расставалась, то именно
она и является главной подозреваемой,
не так ли?
- Грета? - Берринсон перестал бегать по палате, остановился перед
Каррингтоном и возмущенно
ткнул в его сторону пальцем. - О чем вы, старший инспектор? Грета работает в
больнице четырнадцать лет!
Лучшая сестра из всех, кого я знал. Отличные отношения со всеми больными, в том
числе с Эмилией.
- Хорошо-хорошо, - пробормотал Каррингтон, - я всего лишь хотел...
Продолжайте, пожалуйста.
Полиция...
- Инспектор Филмер прибыл незамедлительно, а с ним - бригада
криминалистов. Мы подошли к двери
(рассказываю об этом эпизоде так подробно, чтобы вы поняли, в каком я
оказался глупом положении!), впереди
инспектор с ключом, я - сзади, а за нами трое или четверо полицейских. В
конце корилора столпились
врачи, санитары и кое-кто из больных - те, кому разрешено выходить из своих
комнат. Филмер открыл дверь
и остановился, я видел лишь его бритый затылок, постепенно наливавшийся кровью.
Пройти не было никакой
возможности, а потом инспектор обернулся и сказал возмущенным голосом: "Ну! И
что все это значит?" Я протиснулся
мимо него в палату, и, признаюсь вам, старший инспектор, волосы на моей
макушке встали дыбом -
во всяком случае, именно таким было мое ощущение.
- Мертвая девушка оказалась... - начал Каррингтон.
- Там не было никакой девушки! - выпалил Берринсон. - Ни мертвой, ни
живой! Палата была пуста,
понимаете? Постель смята, но никаких следов ни Эмилии, ни крови - ничего!
- Очень интересно, - пробормотал Каррингтон - для того, видимо, чтобы
скрыть свое смущение.
- Естественно, - продолжал врач, - полицейские на моих глазах тщательно
обыскали помещение.
Никто не мог войти и никто не мог выйти за время, прошедшее после обнаружения
тела. О том, чтобы проникнуть
в комнату через окно, и речи быть не может. Но тела не оказалось! Инспектор
Филмер рвал и метал -
похоже, он готов был обвинить меня и Грету в приступе шизофрении и запереть в
одной из наших палат. Я был
в полном недоумении... И в это время - обратите внимание, старший инспектор, и
вы, сэр Артур, - ко мне
подошел Нордхилл, совершенно спокойный и даже флегматичный, впрочем, это его
обычное состояние, и сказал:
"Да вы не беспокойтесь, доктор, ничего с Эмилией не случилось, она жива и
здорова, уверяю вас..." Разумеется,
Филмер, слышавший эти слова, немедленно пристал к Нордхиллу с вопросами,
и я с трудом заставил
инспектора предоставить это дело мне - все-таки Нордхилл мой пациент, Реакции
его неадекватны, нельзя
подходить к словам больного с обычными полицейскими мерками, мало ли какая идея
могла прийти в его голову...
- Где сейчас Нордхилл? - быстро спросил Каррингтон. еня тоже интересовал
этот вопрос - мы ведь
приехали в больницу для встречи с этим пациентом, - и мне показалось странным
неожиданное смущение
доктора.
- Ну... - протянул он. - Мы в его палате, жду с минуты на минуту...
Понимаете, старший инспектор,
я, наверно, не должен был разрешать, но события развивались так стремительно...
Я отвел Нордхилла в холл,
усадил в кресло и спокойно спросил, что он имел в виду. "С Эмилией ничего не
случилось", - упрямо повторял
он, не глядя мне в глаза, из-за чего в моей голове возникали мысли одна
нелепее другой, а потом, будто
услышав слова, предназначенные лишь для его, а не моего слуха, он сказал:
"Садовый домик... Там..." И замолчал,
глядя в пустоту. Мне знакомы были такие эпизоды в его поведении, я
позвал санитара, чтобы отвести
Нордхилла в палату, но Филмер, не пропустивший из нашего разговора ни слова и
понявший каждое слово буквально
(в отличие от меня - я раздумывал над тем, какие ассоциации бродили в
мыслях Нордхилла и как интерпретировать
его пророчество), так вот, Филмер устремился к выходу на задний
двор больницы, за ним полицейские
и кое-кто из обслуживающего персонала. Не прошло и минуты, как я услышал
такой же вопль, что и
утром, - без сомнения, кричала Грета, и вы можете себе представить, о чем я
подумал в ту минуту.
- Еще бы, - пробормотал Каррингтон, - труп девушки обнаружили в садовом
домике?
- Или живую и здоровую Эмилию, - вставил я.
Доктор Берринсон обернулся ко мне и воскликнул:
- Сэр Артур! Каким образом? Как вы догадались, что...
Я прокашлялся и ответил, стараясь сдерживать волнение:
- Нордхилл сказал, что с Эмилией ничего не случилось, верно?
- Да, но ему никто... Впрочем, вы правы: Эмилия действительно оказалась в
садовом домике - на ней
была ночная рубашка, на ногах войлочные тапочки, и она находилась в полной
растерянности... Вы можете
себе представить раздражение инспектора Филмера - он решил, что все случившееся
либо представление, зачем-то
разыгранное персоналом совместно с больными, либо преступление, цель
которого ему пока решительно
непонятна. В домике есть старый стол, выброшенный по причине ветхости, и
несколько стульев, у которых
порвалась обивка, их вынесли, чтобы отдать в починку... Филмер не нашел ничего
лучше, чем устроить допрос
прямо на месте, по горячим, как он выразился, следам. Он и Нордхилла решил
допросить, хотя я твердо выразил
свое к этому отношение, но парень прибежал, увидел Эмилию, и восторг его
трудно было описать, эти двое,
знаете ли, симпатизируют друг другу.
- Как Эмилия оказалась в садовом домике? - перебил Каррингтон.
- Она не смогла этого объяснить! "Я не помню... Поднялась утром, вдела
ноги в тапочки и оказалась
здесь". Вот все, что удалось Филмеру от нее узнать. А от Нордхилла и того
меньше. "Это соединение, - твердил
он. - Самое обычное соединение и ничего больше". Слова его остались
загадкой, но если Филмер воспринял
их как попытку запутать полицейское расследование, то мне как лечащему врачу
понятно, что в голове
Нордхилла возникли какие-то ассоциации, которые он не мог правильно описать.
- Я не очень понимаю, доктор Берринсон, - сказал я с осуждением, - почему
вы разрешили полицейскому
инспектору допрашивать своего пациента, да еще не в вашем присутствии. Вы
имели полное право...
- Да! Совершенно верно, сэр Артур! Я так и поступил. Но Нордхилл сам
вызвался, я мог применить силу,
чтобы вернуть его в палату, но это лишь усугубило бы ситуацию, вы понимаете?
Он неожиданно перестал бегать по палате, остановился перед Каррингтоном и
сказал:
- Мне пришлось их покинуть, потому что доложили о вашем приезде. Нордхилла
сейчас...
Доктор не успел закончить фразу - дверь распахнулась, и на пороге возник
плотный человечек с круглым
лицом и низким лбом, на нем был видавший виды синий твидовый костюм, черный
галстук, сбившийся
набок, в правой руке Филмер (это был, конечно, инспектор, у меня не возникло ни
малейших сомнений) держал
папку с документами, а левой тащил за собой, крепко вцепившись в его запястье,
молодого мужчину в сером
больничном халате - наверняка это и был Нордхилл, не столько напуганный, сколько
смущенный.
- Я знал, что застану вас здесь! - воскликнул Фил-мер. - Где еще, если в
вашем кабинете, доктор, никого
нет? Здравствуйте, дорогой Каррингтон, я прекрасно помню, как работал с
вами по делу Шенброка в двадцать
третьем, жаль, что вы сейчас не при деле, вместе мы быстрее разобрались бы
в том бедламе, что происходит
в этом... гм... бедламе. А это...
- Сэр Артур Конан Дойл, писатель, - представил меня Каррингтон, и я
приготовился было к новой
вспышке восторга, но Филмер, должно быть, не особенно жаловал литературу и
литераторов, он коротко мне
кивнул, протянул руку, но тут же забыл, для чего это сделал, бросил папку с
бумагами на стол, показал Нордхиллу
на кровать, и тот послушно присел на краешек.
Я следил за ним, пытаясь увидеть в его поведении признаки душевной
патологии, заставившей экспертов
прийти к заключению о невменяемости. У Нордхилла было открытое, располагавшее к
себе лицо человека,
много пережившего в жизни и ожидавшего, что еще много других переживаний выпадет
на его долю. Серые
глаза внимательно смотрели на окружающих, но у меня сложилось впечатление, что
взгляд Нордхилла больше
был устремлен внутрь себя. Он отгородился от мира, сложив руки на груди, губы
его, тонкие и бледные, были
крепко сжаты.
- Дорогой инспектор, - спокойно сказал Берринсон, - давайте продолжим
разговор в моем кабинете.
Вы уже сняли все показания, я не мешал вам, хотя и имел на это полное право...
- Право препятствовать правосудию? - вскинул руки Филмер.
- Это лечебное заведение... Впрочем, не важно. Я вам не мешал, а теперь,
полагаю, надо дать людям
возможность успокоиться...
- Хорошо, - неожиданно согласился Филмер и выбежал из палаты с той же
быстротой, как ворвался,
Каррингтон и доктор последовали за ним, а я все не мог заставить себя подняться
- наши с Нордхиллом взгляды
встретились, И; сам не зная почему, я задал вопрос, показавшийся мне в тот
момент совершенно нелепым,
но, как потом оказалось, единственно правильный и разумный в той неправильной и
неразумной ситуации:
- Почему духи не предупредили вас заранее?
Я подумал, что Нордхилл не расслышал - и к лучшему, - но он перевел на
меня свой внимательный
взгляд, помедлил немного и ответил с полной серьезностью:
- Я не всегда понимаю то, что слышу, сэр Артур. И то, что вижу, не всегда
понимаю тоже. Это очень
утомительно, очень... Слишком много миров... На каждый мир можно смотреть по
меньшей мере с двух сторон...
То, что для нас является смертью, для кого-то - вечная жизнь. То, что мы
считаем живым, для кого-то
- мертвое прошлое, ставшее тленом... Слишком много душ, эти миры соединяющих...
Слишком часто меня
спрашивают, и слишком часто я не способен
...Закладка в соц.сетях
