Жанр: Религия
Чудо
...ложенный полу предел.
Я понимаю, что последний абзац неприятно смутит одних и рассмешит
других. Но я повторяю: потому он и рассмешит, что мы как духовные существа
не в ладу с природой, а как существа природные — не в ладу с духом. Нельзя
и помыслить себе преображенный мир, не веря, что разлад этот исчезнет.
Отсюда, как это нам ни странно, следует, что архаическое мышление, не
расчленявшее неба и "небес", не только ниже, но и выше нашего. Когда дух и
природа помирятся, придется сказать, что "небеса" непременно окажутся на
небе, но их совпадение отражает очень верно, что нам предстоит. Между духом
и природой не будет и малейшего зазора. Они предстанут нераздельными, как
цветок и его запах или как смысл и форма великих стихов. Здесь, как и везде,
мы столкнулись снова с законом смерти и воскресения. Прежнему, единому
мышлению, которое было свойственно и Платону, пришлось уступить подобному
смерти, но необходимому логическому анализу, расчленявшему природу и дух,
материю и мысль, факт и миф, буквальный и метафорический смысл до тех нор,
пока чисто математический мир и чисто субъективное сознание не встали друг
против друга. Но мы, христиане, верим, что впереди — воскресение. Те, кто
достигнет его, узрят, как сухие кости оденутся плотью, факт и миф
воссоединятся и буквальный смысл сольется с метафорическим.
Часто говорят: "Небеса — лишь состояние души", и это верно для
нынешней, земной веры. Но если небо вообще — только состояние души (вернее
— состояние духа), отсюда следует, что все, кроме духа, несущественно. Так
и учит нас любая религия за исключением христианства. Христианство же учит,
что Бог создал мир и признал его хорошим, то есть что природа не может быть
просто помехой для духа, как бы далеко ни разошлись они за долгие века ее
рабства. Проповедуя воскресение плоти, христианство учит нас, что небо — не
только состояние духа, но и состояние тела и, тем самым, состояние природы.
Правда, Сам Христос сказал, что Царство Божие внутри (или "среди") нас. Но
слушавшие Его не были в одном лишь "состоянии духа". Они стояли на созданной
Им земле, под созданным Им солнцем; кровь, легкие, сердце работали в
созданных Им телах, фотоны и звуковые волны доносили до них Его облик и
голос. Мы никогда не бываем в одном лишь "состоянии духа". Молитва и
медитация меняются от того, стары мы или молоды, здоровы или больны, холодно
нам или тепло, вечер сейчас или утро; так огонь сожжет и дрова и уголь, но
пламя при этом разное. Христианство совсем не хочет освободить нас от этой
сложности. Мы должны не разоблачаться, а переоблачаться; найти не
бесформенную Нигдению, но страну обетованную, обещанную нам страну, где
природа полностью подчинится слитому с Христом духу.
Ну и что, спросите вы. Ведь эти мысли только уводят нас от нынешних,
насущных дел — любви к Богу, любви к ближним, несения креста. Если уводят,
выбросьте их из головы. Я твердо верю, что и вами мне гораздо важнее
удержаться от одной презрительной улыбки или враждебной мысли, чем узнать
то, что знают архангелы или ангелы о новом творении. И пишу я об этом не
потому, что это важнее прочего, а потому, что книга моя — о чудесах. Вы по
заглавию могли предвидеть, что речь пойдет не об аскетике и не о
нравственности. Однако некоторая важность для христианской жизни в этом
есть. Мне кажется, что чисто христианская добродетель надежды потому и
выцвела так в наше время, что небо для нас — только состояние души. Мы
видим лишь белый холодный сумрак там, где нашим предкам сияло червонное
золото.
За отрицательной духовностью стоит мировоззрение, которого не может
быть у христиан. Именно мы, из всех на свете, не имеем права думать, что
духовную радость нужно оберегать от места, времени, материи и чувств. Наш
Бог — Господин вина, елея и хлеба, счастливый Творец, принявший бремя
плоти. Он установил таинства, то есть дал нам духовные дары на том условии,
что мы выполним телесные действия. Тут уже нельзя сомневаться в том, чего Он
от нас хочет. Уходить от природы в отрицательную духовность — все равно что
бежать от коня, которого надо объездить. В нашем нынешнем странствии много
причин для отказа, воздержания, умерщвления плоти. Но вся наша аскеза должна
быть ответом на вопрос: "Кто доверит нам истинное богатство, когда мы не
справляемся с богатством тленным?" Господь дал нам тленные тела, как дают
мальчикам пони. Мы учимся ездить верхом, потому что нам предстоит не свобода
от лошадей, а смелая и радостная скачка на крылатых конях, которые ждут нас,
храпя от нетерпения, в царских конюшнях. Мы поскачем на них, чтобы быть с
Царем, — ведь Сам Он от коня не отказался, а пешком за Ним не угонишься.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Если вы оставите в покое белый столб, он вскоре станет черным.
Честертон Г. К. Ортодоксия
На этом и кончается книга. Если вы, прочитав ее, захотите подумать
сами, возьмите Новый Завет, а не труды о нем. Когда же вы перейдете от него
к нынешним ученым, помните, что вы — овца среди волков. На каждом шагу вы
встретите рассуждения и доводы, подобные тем, о которых я рассказал в первой
главе. Раньше я думал, что эти богословы — просто посланцы атеистов,
намеренно подрывающие христианство изнутри. Одна из причин их широты
взглядов в том, что мы воспитаны природоверием, и, если не быть постоянно
начеку, непременно к нему скатишься. Другая причина очень благородна, в ней
есть даже что-то донкихотское. Нынешние богословы хотят быть предельно
честными по отношению к врагу и потому допускают все мало-мальски возможные
естественные объяснения, как экзаменатор, завышающий отметку студенту,
который ему не нравится.
Читая такие книги, держите ухо востро. И охотничьей собаке не выследить
всех доводов, основанных не на историческом знании, а на скрытом допущении
невозможности, невероятности или неуместности чудес. Вам придется
воспитаться заново, вырвать из сознания самый корень привычного воззрения на
мир. Это воззрение и мешало вам, пока вы читали эту книгу. Его обычно зовут
монизмом, но вы меня, наверное, лучше поймете, если я назову — общизмом.
Представителям его кажется, что нечто общее важнее отдельного, частного, и
частности, содержащиеся в нем, — на один лад. Так, если он верит в Бога, он
будет пантеистом, если верит в природу — станет природовером. Он думает,
что, в сущности, каждая вещь — "просто" развитие, или предвестие, или
момент чего-то другого. На мой взгляд, это неверно. Один наш современник
посетовал как-то на то, что реальность "неизлечимо множественна". По-моему,
он прав. Все вещи — от Бога, и все они связаны самыми сложными нитями, но
сами они различны. "Общее" ("все")-- лишь совокупность существующих сейчас
вещей, и с большой буквы его писать не надо. Это — не пруд, где все
сливается, и не пирог, где все спеклось вместе. Реальные вещи конкретны,
очерчены, непохожи. Общизм естествен для нас, потому что такой и должна быть
философия тоталитарного, массового века. Значит, мы должны быть особенно
осторожны.
"И все же..." — скажете вы. Именно этих слов я и боюсь больше, чем
любых философских доводов. Для темы моей опасней всего это мягкое и
самопроизвольное возвращение к привычным взглядам. Вы запрете дверь,
закроете книгу и увидите в тот же миг знакомые стены, услышите знакомые
звуки. Пока вы читали, тот или иной довод убеждал вас, в вашем сердце
возрождались древние надежды и страхи, вы подошли к порогу веры — но
сейчас... Нет, это не пойдет. Вот она, реальность, и никаких чудес в ней
быть не может. Сон кончился, как кончались все сны. Ведь это не в первый раз
— уже неоднократно вы слышали странные вещи, читали странные книги, питали
надежды, боялись, и все приходило к концу, а вы и понять не могли, как
удалось увлечь вас хотя бы на минутку. Против реального мира, в который вы
возвращались, не возразишь. Конечно, все иное было лишь совпадением,
ошибкой, искусной софистикой. Вам стыдно, что вы могли подумать иначе, и
немного жаль, вы даже рассердились. Надо было знать, что, как сказал Мэтью
Арнольд, "чудес не бывает".
У меня для вас есть только два ответа. Во первых, именно этой
контратаки вы должны были ждать от природы. Стоит прерваться логической
мысли, как в дело вступают привычка, воображение, характер и "дух времени".
Все новые мысли приемлемы лишь тогда, когда вы именно их и думаете. Конечно,
доводы против чудес надо учитывать (ведь если я не прав, чем быстрее вы это
докажете, тем будет лучше и для вас, и для меня), но простой отказ от
мышления — не довод. Эта самая комната заставит вас усомниться во многом,
кроме чудес. Если книга говорит вам, что цивилизация кончается или что вы --
антипод Австралии, это покажется вам чужим и странным, вы закроете ее,
зевнете и захотите лечь. Сейчас мне показалась неубедительной мысль, что вот
эта, моя рука станет со временем рукой скелета. Такие "вероощущения", как
называл их доктор Ричардс, повинуются разуму только после длительной
тренировки, без нее они идут по давно проторенным тропам. Самые твердые
материалистические убеждения не спасут людей определенного типа от страха
перед привидением. Самая твердая богословская выучка не спасет других людей
от недоверия к чудесам. Однако чувства усталого и нервного человека в пустом
и темном доме не доказывают, что привидения на свете есть. Так и ваши
нынешние чувства не докажут, что нет чудес.
Во-вторых, вы, по всей вероятности, действительно не увидите чуда.
Наверное, вы правы и тогда, когда находите естественное объяснение всем
странным происшествиям вашей прошлой жизни. Господь не сыплет чудес на
природу, как перец из перечницы. Чудо — большая редкость. Оно встречается в
нервных узлах истории — не политической и не общественной, а иной,
духовной, которую людям и невозможно полностью знать. Пока ваша мысль от
таких узлов далека, вам нечего ждать чуда. Вот если бы вы были апостолом,
мучеником, миссионером — дело другое. Тот, кто не живет у железной дороги,
не видит поездов. Ни вы, ни я не присутствуем при заключении важного
договора, или при научном открытии, или при самоубийстве диктатора. Еще
меньше шансов у нас присутствовать при чуде. Но я и не советую к этому
стремиться. Насколько известно, чудо и мученичество идут по одним дорогам; а
мы по ним не ходим.
Первое приложение. О ТОМ, ЧТО ТАКОЕ "ДУХ" И "ДУХОВНЫЙ"
Надеюсь, читатель понял, что в главе IV я рассматриваю человека иначе,
чем обычно рассматривают его богословы и богомолы. Мы вообще рассматриваем
то или иное явление в зависимости от наших целей. Мы делим общество на
мужчин и женщин, на детей и взрослых и т. д. Мы можем делить его на
правителей и управляемых, можем делить по профессиям. Все будет верно,
смотря по тому, какие мы ставим цели. Когда человек для нас — свидетельство
о том, что пространственно-временная природа — это еще не все, мы делим его
на две части — принадлежащую к природе и непринадлежащую к пей; или, если
вам больше нравится, на часть, непосредственно связанную с другими событиями
в пространстве и времени, и на часть сравнительно независимую. Мы назвали их
природной и внеприродной (сверхъестественной). Но эта вторая, внеприродная
часть — тварна, вызвана к существованию другим, абсолютным Бытием. Таким
образом, можно сказать, что она вне этой природы, но сама по себе, как и
природа, — просто творение Божье.
Однако есть явления внеприродные в другом, абсолютном для всех смысле.
Они внеположны любой и всякой природе, ибо причастны к жизни, которая не
дается тварям в акте творения. Это будет яснее, если мы возьмем для примера
не людей, но ангелов. (Не важно, верит ли в них читатель — мне они сейчас
нужны для ясности.) Все ангелы — и добрые, и падшие, называемые бесами, --
внеприродны в первом смысле слова. Но добрые ангелы еще и живут высшей,
особой жизнью; они по собственной воле и в полной любви препоручили Господу
дарованную им "природу". Конечно, все живут лишь благодаря Богу; но можно
жить в Боге, это достигается лишь добровольно. Такая жизнь есть у добрых
ангелов, у злых ее нет. Ее и должно называть сверхъестественной (здесь это
уже не будет только синонимом "внеприродного").
Так и мы. Разум любого человека внеприроден, т. е. сверхъестествен в
том смысле, в каком сверхъестественны и ангелы и бесы. Но если человек
родился заново — как бы "вернул себя" Богу во Христе, — он живет еще и
сверхъестественной жизнью в абсолютном смысле слова, не сотворенной, а
рожденной, ибо тварь разделяет тогда рожденную жизнь Второго Лица Троицы.
Когда христианские авторы толкуют о духовной жизни (а иногда — о
сверхъестественной жизни, или, как я сам в другой книге, о "Zoe"), они имеют
в виду эту, абсолютную сверхъестественную жизнь, которую обретают лишь
подчинив свободно всего себя жизни во Христе. Однако не все это понимают,
так как во многих книгах слова "дух" и "духовный" означают первый,
относительный вид внеприродной жизни, который дан человеку в момент его
сотворения.
Полезно составить список всех употреблений слова "дух" и производного
от него прилагательного.
1) Противоположное "телесному" или "материальному". Сюда войдут эмоции,
страсти, память и т. д. От такого употребления надо отказаться. Кроме того,
надо помнить, что в простой нематериальности нет ничего особенно хорошего.
Нематериальные явления, как и материальные, могут быть добрыми, дурными или
же никакими.
2) Сфера разума: относительный внеприродный элемент, данный человеку в
момент его творения. Это употребление — самое уместное; только и здесь надо
помнить, что слово "духовный" — не всегда означает "добрый". Более того,
именно в этом смысле дух или очень хорош, или очень плох. Благодаря ему
человек может быть или сыном Божиим, или сыном дьявола.
3) Христианское значение: жизнь, обретаемая теми, кто добровольно
предал себя благодати Божией. В этом и только в этом смысле "духовное" --
синоним доброго.
Не наша вина, что слова многозначны. Язык — живое существо, и слово
обрастает значениями, как дерево — побегами. В сущности, это неплохо, ибо,
расчленяя значения, мы узнаем и понимаем много нового. Плохо другое:
спорящие стороны могут, сами того не зная, употреблять слова в разных
значениях. Потому целесообразно обозначить по-разному каждое из трех
описанных употреблений. Первое можно назвать "душой", а прилагательными
будут синонимы "душевный" и "психологический". Второе пусть так и будет
"дух". А для третьего слова не найти. Прилагательное от него --
"возрожденный" (или просто "новый"), а существительного нет1. И не случайно,
ведь это не часть (как душа или дух) человека, а новая направленность всего,
что в нем есть. В одном смысле возрожденный человек ничем не больше
невозрожденного, как человек, идущий в нужную сторону, ничем не больше
заблудившегося. В другом смысле — он весь иной, все части его изменились --
и тело, и душа, и дух. Новая жизнь — не часть человека; и потому можно
смело признать ее лишь там, где возрождены все части. Духовное (употребление
2) отрезано от душевного; человек, пытающийся жить только разумом и
нравственностью, вынужден видеть в страстях, воображении, чувствах --
врагов, которых надо запереть или убить. У человека же возродившегося дух и
душа в гармонии, ибо они — во Христе. Мы верим в воскресение всего
человека, а древние считали тело лишь помехой. Видимо, это закон: чем выше
мы, тем ниже мы вправе опускаться. Человек — башня, в которой снизу нельзя
перейти с этажа на этаж, но все этажи доступны тому, кто наверху.
1 Поскольку "дух" в этом смысле означает Нового Человека (Христа,
существующего в каждом совершенном христианине), некоторые богословы
называют это по латыни "", т. е. "новизной".
В привычном переводе Нового Завета слово "духовный" употребляется в
третьем смысле; "ветхий" же, или "естественный", человек означает и человека
"душевного" (смысл 1), и человека духовного (тут смысл 2).
Второе приложение. О ПРОМЫСЛЕ БОЖИЕМ
В этой книге мы говорили только о двух видах событий: о чудесах и о
событиях естественных. Первые не связаны с историей природы в обратном
направлении, т. е. с былым, с тем, что было до них. Однако многие христиане
называют событие промыслительным, не считая его чудом. Таким образом, они
верят, что кроме чудес есть еще два типа событий — одни исходят от
Промысла, а другие нет. (Например, многие верили, что погода при Дюнкерке
была "промыслительнее" обычной, каждодневной погоды.) Казалось бы, что в
пользу этого взгляда говорит и христианская вера в действенность молитвы.
Я не склонен делить события на три класса. По-моему, или погода при
Дюнкерке была такой, какой и должна была быть, исходя из прежней физической
истории мира, или она такой не была. В первом случае, что же в ней особенно
"промыслительного"? Во втором — она чудо.
Словом, я не верю в "особый Промысел". На мой взгляд, все события
одинаково промыслительны. Если Бог вообще направляет их ход, Он всегда ведет
каждый атом. воробей без Его воли не падает. Естественность естественных
событий не в том, что они за пределами Промысла, а в том, что они связаны
друг с другом в пространственно-временной природе согласно ее законам.
Иногда, чтобы что-нибудь себе представить, нужно нарисовать не совсем
верную картину, а потом подправить ее. Нарисую не совсем верную картину
Промысла (ложность ее в том, что в ней и Бог, и природа заключены в одном и
том же времени). Каждое событие зависит не от законов природы, а от
предыдущего события. Таким образом, первое из всех событий на свете
обусловило все прочие. Когда Господь в миг творения вписал первое событие в
рамки законов, Он обусловил всю историю природы. Предвидя каждое мгновение
этой истории, Он это мгновение санкционировал. Если бы Он хотел, чтобы
погода при Дюнкерке была иной, Он бы сделал немного иным и первое событие.
Тогда погоду, которая была на самом деле, следует назвать
промыслительной в самом строгом смысле слова. Она была предрешена при
сотворении мира — но точно так же была предрешена нынешняя позиция каждого
атома в кольце Сатурна.
Отсюда проистекает, что каждое событие на свете задумано так, чтобы
служить не одной, а многим целям. Предрешая погоду при Дюнкерке, Господь,
по-видимому, принял во внимание не только судьбы двух наций, но и много
более важные вещи — судьбу всех людей, животных, минералов, атомов. Это
может показаться чрезмерным, но на самом деле мы только приписываем Богу
предельно высокую степень того самого свойства, которое есть у каждого
мало-мальски стоящего писателя.
Представьте себе, что я пишу роман. Мне нужно: 1) чтобы старый м-р A.
умер до 15 главы, 2) чтобы он умер скоропостижно и не успел изменить
завещания, 3) чтобы его дочь уехала из дому по меньшей мере на три главы, 4)
чтобы герой, утративший ее доверие, обрел его снова, 5) чтобы молодой мистер
B. испытал потрясение, которое сбило бы его с толку и поумерило его прыть.
Как же это все сделать? А вот как: пусть поезд сойдет с рельсов. Мистер A.
погибнет. В сущности, он и ехал в Лондон, чтобы изменить завещание, а дочь,
вполне естественно, ехала с ним. Она легко ранена — вот и будут три главы в
больнице. Герой ехал тем же поездом и вел себя при катастрофе довольно
хорошо, может быть — даже спас героиню. А м-р B. был тем самым
стрелочником, по чьей вине все это случилось; вот вам и шок. Как видите,
одно событие разрешило все проблемы.
Конечно, подобие очень далекое. Во-первых, я забочусь здесь не о благе
моих персонажей, а о развлечении читателя; во-вторых, я списываю со счета
всех прочих пассажиров; в-третьих, это я заставил мистера B. дать неверный
сигнал, т. е. я только делаю вид, что у него есть свободная воля. Если бы не
все это, подобие было бы вполне сносным.
Свободная воля очень важна. Введем ее в игру и поправим ту, не совсем
верную картину. Как вы помните, она была неверной, потому что Бога и природу
писал я в одно и то же время. Но Бог — вне времени, а может быть, вне
времени и природа. Вполне вероятно, что время (как, скажем, перспектива) --
лишь способ нашего восприятия. Тогда картина изменится. Для Бога все наши
действия и все физические события — в вечном настоящем. В этом смысле
Господь не сотворил когда-то мир, а творит его сейчас, ежеминутно.
Представим себе, что я нашел лист бумаги, на котором уже нарисована
извилистая черная линия. Я могу нарисовать на нем другие линии, красные,
так, чтобы получился красивый узор. Теперь представим себе, что черная линия
наделена сознанием, но не вся сразу, а всякий миг — в одной какой-нибудь
точке. Наделена она и свободной волей — сама выбирает, куда ей идти. Но в
точке А она не знает, куда захочет пойти в точке B. И всюду ее поджидают мои
красные линии, составляющие вместе с ней угодный мне узор. Я ведь вижу ее
всю, уже готовую, я-то знаю, куда она пошла из точки B.
Здесь черная линия — тварь со свободной волей, красные линии--
события, а я — Господь. Модель была бы вернее, если бы я создал и саму
бумагу, и еще несметное множество черных и красных линий — но оставим так
для простоты1.
1 У меня здесь воля — величина постоянная, а события — переменная.
Это — так же неверно, как и противоположная модель, но не более того.
Точнее была бы модель, уподобляющая соработничество природы и воли тому, как
приспосабливаются друг к другу два хороших танцора.
Если черная линия обратится ко мне с молитвой, я могу на эту молитву
ответить. Линия попросит, чтобы я в точке N расположил красные линии
определенным образом. Это потребует особого расположения других красных
линий, одни из которых не пересекаются с черной, а другие — далеко вправо
или влево от точки N. Но мне это не помешает. Ведь я-то сразу увидел всю
черную линию и знал, чего она захочет от каждой точки.
Многие наши молитвы, если разобраться, требуют или чуда, или событий,
чьи основания заложены до нашего рождения. Но ведь для Бога и я, и моя
молитва, которую я обращал к Нему летом 1945 года, существовали при
сотворении мира. Творческий акт Господень не подчиняется времени.
Отсюда следуют два вывода.
1) Часто спрашивают, было ли определенное (не чудесное) событие ответом
на молитву. В сущности, спрашивают о том, сделал ли это Бог нарочно или так
и должно было быть по естественному ходу вещей. Односложного ответа на это
быть не может, как на старинный вопрос: "А вы больше не бьете свою жену?" С
таким же успехом можно спрашивать, потому ли упала в воду Офелия, что это
было нужно Шекспиру, или потому, что подломилась ветка. Мне кажется, надо
ответить: "И потому, и потому". Все события в пьесе зависят от логики вещей
(или должны зависеть); все события в мире зависят от естественного комплекса
причин. Промысел и естественные причины не зависят и не исключают друг
друга. Они оба обуславливают каждое событие.
2) Когда мы молимся об исходе битвы или о хорошем диагнозе, нам
приходит иногда в голову, что дело уже решено, только мы этого не знаем. На
мой взгляд, это не причина прекращать молитву. Конечно, дело решено, как и
все, до основания мира. Но в решении его учитывается, быть может, и эта наша
молитва. Поэтому, как ни странно, мы можем в полдень успешно молиться о том,
что уже случилось в десять часов утра (многим ученым легче это понять, чем
нам кажется). Конечно, воображение наше измыслит немало неверных вопросов.
"Что ж, — спросим мы, — если я не стану молиться, Бог переделает и
прошлое?" Нет. Все уже случилось. И одна из причин — то, что вы не
молитесь, а задаете вопросы. "А если я снова начну молиться, — спросите вы,
— Бог, значит, переделает?" Нет, все уже учтено. Мое свободное действие
вносит нечто новое во весь ход Вселенной. Вносит оно в вечности, но мое
сознание воспринимает это во времени.
Тогда вы спросите меня, нельзя ли молиться о том, что доподлинно не
случилось, — например, о спасении человека, который вчера убит. В том-то и
разница, что тут мы знаем прошлое, знаем Божью волю. Даже если бы мы могли
молиться о недостижимом, мы бы погрешили против послушания явленной воле
Господней.
И еще одно. Никогда нельзя доказать, что то или иное событие было
ответом на молитву. Если оно — не чудо, скептик всегда может сказать: "Оно
и так бы случилось". Правда, верующий может ответить: "Но события — лишь
звенья цепи, которая в руке Божьей, а Бог слышит наши молитвы".
Действенность молитвы нельзя принять, не приняв целой системы воззрений.
Опыт тут не даст ничего. В цепи M-O событие N, если оно не чудо, всегда
обусловлено M и обуславливает O. Настоящий вопрос — о том, обусловлена ли
вся цепь от А до Z волей, которая учитывает человеческую молитву
И очень хорошо, что опыт ничего не докажет. Человек, который знал бы
точно, что событие вызвано его молитвой, почувствовал бы себя волшебником.
Голова у него закружилась бы, а сердце стало бы хуже. Христианин не вправе
даже спрашивать, не его ли молитва обусловила это событие
Закладка в соц.сетях
