Жанр: Религия
Чудо
...нению
с Ним и тело, и личность — отрицательны, ибо они — отпечатки
положительного бытия во временном и конечном. Даже наша любовная страсть, в
сущности, транспонированная в минор животворящая радость Господня. С точки
зрения языка мы говорим о Нем метафорами; на самом же деле наши физические
или психические энергии — лишь метафоры Истинной Жизни. Богосыновство
объемно, наше здешнее сыновство — его проекция на плоскость.
2 "Описательный перечень" IV.
И вот, мы видим в новом свете то, о чем говорилось в предыдущей главе.
Христианская система образов охраняет положительную и конкретную реальность.
Грубый ветхозаветный Яхве, мечущий громы из туч, ударяющий в камень,
грозный, даже сварливый, дает нам ощутить нашего Бога, ускользающего от
умозрения. Даже образы, которые ниже образов Писания — скажем, индусский
многорукий идол, — дают больше, чем нынешняя религиозность. Мы правы,
отвергая его, ибо сам по себе он поддерживает подлейшее из суеверий --
поклонение силе. Быть может, мы вправе отвергнуть и многие библейские
образы; но помните: мы делаем это не потому, что они слишком сильны, а
потому, что они слабы. Реальность Божия не прозрачней, не пассивней, не
глуше — она несравненно плотней, деятельней и громче. Тут очень навредило,
что "дух" означает и привидение. Если надо, мы можем нарисовать привидение в
виде тени или дымки, ибо оно — лишь получеловек. Но Дух, если можно
рисовать его, совсем иной. Даже умершие люди, прославленные в Боге, не
привидения, а святые. Скажите "я видел святого", а потом "я видел духа", и
вы сразу сами почувствуете, как сверкает первая фраза и едва мерцает вторая.
Если нам нужен образ для Духа, мы должны воображать его весомей любой плоти.
Если мы скажем, что старые образы мешают воздать должное нравственным
качествам Бога, нас тоже подстерегает опасность. Когда мы хотим узнать о
любви и благости Господней из уподоблений, мы, конечно, обращаемся к притчам
Христа. Но если мы захотим постичь их впрямую, "как они есть", мы не вправе
их сравнивать с порядочностью или добродушием. Нас часто сбивает с толку,
что у Бога нет страстей, а мы считаем, что бесстрастная любовь не может быть
сильной. Но у Бога нет страстей именно потому, что страсть предполагает
пассивность. Любовная страсть поражает нас, настигает, словно дождь, для нас
"полюбить" — как "промокнуть", и в этом смысле Бог полюбить не может, как
не может промокнуть вода. Но думать, что Его любовь не так остра и
напряженна, как наша тленная и произвольная влюбленность, по меньшей мере
глупо.
Могут не понравиться традиционные образы, затемняющие тот покой, ту
недвижность, ту тишину, о которых говорят почти все, кто подошел к Нему
ближе. Наверное, здесь дохристианские образы наименее выразительны, но все
же есть опасность, что полуосознанную картину чего-то большого и тихого --
океана в штиль, сияющего белого купола — мы свяжем с инертностью,
бездействием. Та тишина, в которой Его встречают мистики, ничуть не похожа
на сон или праздное мечтание. В мире физическом молчание сопутствует
пустоте. Но самый мирный Мир молчит, ибо он предельно полон жизни. В нем нет
движения, ибо он действует не во времени. Если хотите, скажите, что он
движется на бесконечной скорости — это то же самое, но, может быть, более
наглядно.
Я ничуть не удивляюсь, что люди упорно не хотят перейти от
отрицательного и отвлеченного Бога к Богу Живому. Нашу систему образов
ненавидят не за то, что Бог предстает в ней человеком, а за то, что Он
предстает в ней царем и даже воином. Бог пантеистов ничего не делает и
ничего не требует, он просто под рукой, как книга на полке. Он не погонится
за нами, и от его взгляда не исчезнут небо и земля. Если бы так оно и было,
мы бы смело признали, что все эти образы — анахронизм, от которого надо
очистить веру. Однако рано или поздно мы вдруг ощущаем, что они верны, и
вздрагиваем от страха, как вздрагивали, услышав, что кто-то дышит рядом в
темноте. "Смотрите, да он живой!" — кричим мы и чаще всего отступаем. Я бы
и сам отступил, если бы мог. Хорошо при безличном Боге, неплохо и при
субъективном Боге истины, добра и красоты, а при бесформенной и слепой силе
и того лучше. Но Живой Бог, Который держит тебя на привязи или несется к
тебе на бесконечной скорости, Бог-царь, Бог-ловец, Бог-возлюбленный --
совсем другое. Люди, "ищущие Бога", умолкают, как умолкают дети, игравшие в
разбойников, заслышав настоящие шаги. А может, мы нашли Его? Мы не думали
дойти до этого! А может, упаси Господь, Он нас нашел?
Вот Рубикон. Одни переходят его, другие — нет. Но если вы его перешли,
защиты от чудес не ждите. Готовьтесь к чему угодно.
XII. УМЕСТНЫ ЛИ ЧУДЕСА
Принцип определяет правила и в то же самое время превосходит их.
Сили. Ессе Ноmо, гл. XVI
Ели последняя реальность, факт фактов, начало начал — не умозрение, а
Бог Живой, Он вполне может действовать, делать что-то. Он может творить
чудеса, но станет ли? Многие благочестивые люди думают, что не станет,
потому что это Его недостойно. Лишь самодуры нарушают свои собственные
законы, добрые и мудрые правители им следуют. Лишь неумелые подмастерья
делают то, что придется переделывать. Если и вы так думаете, вас не убедит
глава VIII. Что ж, скажете вы, пусть чудеса и не нарушают законов природы,
но они беззаконно врываются в размеренный и мудрый порядок вещей, более
чудесный, чем чудо. Глядя на ночное небо, вы сочтете кощунством веру в то,
что Господь иногда нарушает лад Своего совершенного творения. Чувство это
идет из глубоких, чистых источников, и оно достойно уважения. Однако, мне
кажется, оно основано на ошибке.
Когда школьник начинает изучать латинское стихосложение, ему строго
запрещают употреблять так называемый "спондей на пятой стопе". Это хорошо --
в обычном гекзаметре на пятой стопе нет спондея, а мальчики бы стали
удобства ради беспрерывно им пользоваться и никогда не услышали бы толком
музыки латинского стиха. Но когда они откроют Вергилия, они увидят, что он
— не часто, но не слишком редко — нарушает известное им правило. Точно так
же молодые стихотворцы удивляются, обнаруживая у поэтов "плохие рифмы". Я
думаю, что и у шоферов, и у плотников, и даже у хирургов мастер допускает
вольности, непозволительные новичку, — новички, недавно узнавшие правила,
очень боятся нарушить их. Еще суровей критики, которые вообще не делали дела
сами. Такой критик и глупый школьник могут подумать, что Вергилий и великие
поэты просто не знали правил. На самом деле и спондей, и "плохая рифма"
нарушают внешний закон, повинуясь более глубокому и важному закону.
Короче говоря, есть правила за правилами и единство, которое глубже
однообразия. Истинный мастер не нарушит ни слогом, ни мазком, ни звуком
глубинных законов искусства, но легко откажется от любого из тех
поверхностных правил, которые лишенные воображения критики принимают за
высший закон. Эту творческую свободу отличит от промаха только тот, кто
схватил и понял суть всей работы. Если мы поймем дух и суть работы Господней
(в которой, быть может, природа составляет лишь малую часть), мы сможем
решить, достойно ли мастера то или иное чудо. Но мы, как правило, еще их не
поняли, и Божий разум отличается от нашего неизмеримо сильнее, чем разум
Шекспира от мнений самого скучного из критиков старой французской школы.
Вправе ли мы считать, что действие Божие по сути своей, "изнутри",
явило бы нам ту сложную сеть математических законов, которую составляет
наука? С таким же успехом можно думать, что поэт строит строфу из стоп, а
говорящий исходит из грамматики. Лучше всего сказал об этом Бергсон.
Представьте себе, пишет он, что некий народ видит всякую живопись как
совокупность цветных точек, вроде мозаики. Изучая в лупу полотно великого
мастера, такие люди откроют новые соотношения между точками и выведут с
большим трудом строгие закономерности. Труд их не напрасен. Правила верны и
покрывают немало фактов. Но если они решат, что любое отступление недостойно
автора, который не вправе нарушать свои законы, они ошибутся. Художник и не
думал следовать открытым ими правилам: то, что они увидели, пристально
рассмотрев миллионы точек, для него — лишь движение руки; глаз его видел
весь холст, целиком, а разум подчинялся законам, которые нашим кропотливым
исследователям вряд ли можно постигнуть.
Я не хочу сказать, что закономерности природы призрачны, нереальны. Для
надобностей нашей пространственно-временной природы водомет силы Божьей
отвердевает, и потому тела, которые движутся в пространстве и времени, могут
быть уложены нашей мыслью в определенный узор. Знать эти узоры — полезно,
но не надо думать, что нарушение их — ошибка. Если чудеса случаются, это
значит, что ошибкой было бы обойтись без них.
Все это станет вам яснее, если вы читали "Разум Творца" Дороти Сэйерс.
По мнению автора. Бог относится к миру, как писатель к книге. Не во всякой
книге уместны чудеса. Если в бытописательском романе герои зашли в тупик,
нельзя разрешить дело внезапно свалившимся наследством; но вполне
позволительно взять сюжетом именно нежданное богатство. Странные события
уместны, если вы о них и пишете, и просто преступны, если вы тащите их в
рассказ, чтобы полегче выпутаться. Рассказ о привидениях законен, но нельзя
для удобства вводить привидения в психологическую новеллу. Предубеждение
против чудес в немалой степени основано на том, что их считают неуместными,
словно в нормальную, реалистическую природу врываются события другого мира.
Наверное, многим кажется, что Воскресение введено с горя, чтобы хоть как-то
спасти героя повести, когда автор завел его в полный тупик.
Пусть читатель успокоится; если бы я думал так о чудесах, я бы в них не
верил. На самом деле чудеса, как они ни редки, — не исключение и не
вольность, на них и держится мир. Если бы у нас были глаза, мы бы увидели
чудо Воскресения, поджидающее нас всюду и везде, в самых разных обличьях; о
нем толкуют даже такие третьестепенные персонажи, как растения (если,
конечно, они третьестепенны). Быть может, вы не верите в чудеса, потому что
думаете, будто вам известен сюжет, и вы видите его в пространстве и времени,
в экономике, в политике. Но ошибиться легко. Один мой приятель написал
повесть, герой которой болезненно боялся деревьев, но все время рубил их, и
в конце концов они его убили. Там были, конечно, и другие вещи — например,
любовная линия. Немолодой человек, которому он послал повесть, написал ему:
"Неплохо, только я бы выбросил эту чушь про деревья". Господь творит лучше,
чем мой приятель, но пьеса Его длинна, сюжет ее непрост, а мы, наверное,
читаем не так уж внимательно.
XIII. ВЕРОЯТНЫ ЛИ ЧУДЕСА
Вероятность основана на предположении сходства между теми объектами, с
которыми мы уже знакомы по опыту, и теми, которых еще не знаем из опыта, а
потому невозможно, чтобы само это предположение имело своим источником
вероятность.
Д. Юм. Трактат о человеческой природе, I,III,6
До сих пор мы пытались доказать, что чудеса возможны и в рассказах о
них нет особой нелепости. Конечно, это не означает, что надо верить всем
рассказам. Многие из них, по-видимому, ложны; ложны и многие рассказы о
естественных событиях. Выдумки, преувеличения и слухи составляют едва ли не
большую часть всего, что сказано и написано в мире. Чтобы судить о
конкретном свидетельстве, надо искать другой критерий.
Казалось бы, критерий наш прост: можно принять те рассказы, которые
засвидетельствованы исторически. Но, как мы видели вначале, нельзя ответить
на вопрос: "Насколько достоверно свидетельство?", пока не ответишь на другой
вопрос: "Насколько вероятен сам случай?". Следовательно, нужен совсем другой
критерий.
В наши дни даже терпимые к чуду историки долго примеряют естественные
объяснения событий. Они примут сколь угодно невероятное объяснение, лишь бы
не чудо. Коллективные галлюцинации, массовый гипноз, искусный заговор людей,
ни в чем другом не проявивших склонности ко лжи и ничего на ней не
выгадавших, — весьма невероятны, столь невероятны, что к ним прибегают
исключительно в этих случаях. Все лучше чуда.
С чисто научной точки зрения такая процедура — чистый бред, если мы не
знаем заранее, что чудо менее вероятно, чем сколь угодно странное
"естественное событие". Но знаем ли мы это?
Вероятность бывает разная. По самому определению чудеса случаются
гораздо реже прочих событий и потому весьма мало вероятно, что сейчас и
здесь случится чудо. Но это не дает оснований сомневаться в том, что чудо
случилось, — ведь в этом же самом смысле маловероятны все события.
Чрезвычайно мало вероятно, что осколок метеорита упадет сейчас вот в это
место Англии или что определенный человек выиграет в лотерею. Но заметка о
метеорите или о выигрыше вполне вероятна, мы ей верим. Да и сами вы "просто
невероятны" — сколько должно было встретиться и сочетаться людей, чтобы
родились именно вы! Речь идет не о такой вероятности, а об иной,
исторической.
После прославленных Юмовских "Эссе" люди поверили, что историческое
свидетельство о чудесах по сути своей невероятнее всех других свидетельств.
Согласно Юму, невероятность проверяется "большинством голосов". Чем чаще, по
свидетельству людей, что-нибудь случалось, тем вероятней, что это опять
случится, и наоборот. Так вот, с единообразием природы дело обстоит лучше --
но Юму, его поддержали единогласно, тут "твердый и неизменный опыт". Все
свидетельствовали против чудес, иначе и чудо не было бы чудом. Словом, чудо
— наименее вероятное из событий. Всегда вероятней, что рассказчик ошибся
или солгал.
Конечно, Юм прав: если все как один свидетельствуют против чуда, то
есть если чудес не бывало, значит, их не бывало. К сожалению, мы вправе
считать, что все свидетельства — против них, лишь в том случае, если все
свидетельства о них несомненно ложны. А счесть их ложными мы вправе лишь в
том случае, если мы знаем, что чудес не бывает. Получается порочный круг.
Рассмотрим вопрос глубже. Представление о вероятности (в том смысле,
какой вкладывает в это слово Юм) зависит от единообразия природы. Если
природа не действует всегда одинаково, нам ни о чем не говорят хотя бы и
десять миллионов одинаковых ее действий. Откуда мы знаем, что природа
единообразна? Не из опыта: мы видим в ней немало закономерностей, но сколько
бы мы их ни видели — это очень малая часть всего, что происходит. Наши
наблюдения пригодны лишь в том случае, если мы доподлинно знаем что и вне
наблюдений она ведет себя точно так же; другими словами — если мы верим в
единообразие природы. Можем ли мы утверждать, что единообразие это очень
вероятно? К сожалению, и этого мы не можем. Только что мы видели, что всякая
вероятность зависит от него. Если природа не единообразна, нет ни
вероятного, ни невероятного. Положение же, которое мы примем до того, как
возникнет вероятность, не может само быть лишь вероятным.
Как ни странно, из всех людей лучше всего понимал это Юм. Его "Эссе о
чудесах" никак не вяжется с куда более честным и радикальным скепсисом его
учения.
"Бывают ли чудеса?" и "Единообразна ли природа?" — не два вопроса, но
один. Сперва Юм отвечает "да" на второй, а потом на этом основании отвечает
"нет" на первый. Единственный же вопрос, на который надо было отвечать, так
и не ставится.
Та вероятность, о которой говорит Юм, вписывается в рамку единообразной
природы. Когда же встает вопрос о чуде, мы спрашиваем, годна ли сама рамка.
Никакое изучение того, что внутри нас, не покажет нам, можно ли ее сломать.
Если по расписанию французский урок — по вторникам, то весьма вероятно, что
ленивый Джонс будет волноваться в этот вторник и волновался в прошлый. Но
чтобы узнать, изменится ли расписание, надо заглянуть в учительскую.
Если мы согласимся с Юмом, мы не докажем, как он думал, что чудеса
невероятны, а просто зайдем в тупик. С той минуты, как мы задумались над
вероятностью чудес, под вопросом само единообразие природы. Метод Юма не
поможет нам ответить ни на тот, ни на другой вопрос. И единообразие, и
чудеса попадают в некий лимб, куда нет входа ни вероятности, ни
невероятности. Это ничего не даст ни ученому, ни богослову; и, следуя Юму,
делу никак не поможешь.
Нам остается одно: исходить из совсем иной вероятности. Перестанем хоть
на минуту думать о том, вправе ли мы считать природу единообразной, и
спросим, почему, собственно, ее такой считают. На мой взгляд, причины этому
три, и две из них внеразумны. Во-первых, мы подвластны привычкам. Нам
кажется, что новые ситуации должны повторять старые. Кажется это и животным
— вы можете увидеть это у кошек и собак, иногда с очень смешными
последствиями. Во-вторых, в практической деятельности мы не принимаем в
расчет неожиданных выходок природы, потому что мы против них бессильны. Мы
не хотим зря беспокоиться, вытесняем их из сознания, и образ единообразной
природы безраздельно воцаряется в нем. Обе эти причины внеразумны,
иррациональны и не могут иметь ни малейшего отношения к тому, верен ли сам
принцип.
Однако есть и третья причина. "В науке, — говорил покойный Артур
Эддингтон, — мы сплошь и рядом видим то, чего доказать не можем, а убеждает
нас врожденное ощущение, что именно так и должно быть". Казалось бы,
критерий этот непозволительно субъективен; но не он ли поддерживает нашу
веру в единообразие природы? Мир, в который то и дело врываются ни с чем не
сообразные события, не просто неудобен — он ужасен. Мы ни за что не захотим
в нем жить. Наука имеет дело именно с неправильностями, но не успокоится,
пока не впишет их в некую связную систему. Она поступает так, потому что мы
не успокоимся, пока не создадим и не проверим гипотезу, которая даст нам
право сказать, что ничего неправильного и не было. Природа, как мы ее видим,
— просто ворох отклонений. Вчера печка грела, сегодня нет; вчера вода была
хорошая, сегодня ее нельзя пить. Вся масса разрозненных наблюдений не
выстроилась бы в четкие формулы, если бы не изначальная, крепкая вера в
единообразие природы.
Но можем ли мы доверять этой вере? А вдруг это просто привычная форма
мыслей? Нечего и говорить, что до сих пор факты всегда ее подтверждали, пока
мы не добавим: "И всегда будут подтверждать". Добавить же это мы не можем,
пока наша вера не будет обоснована. Но ведь мы и спрашиваем, обоснована ли
она. Соответствует ли чему-нибудь во внешней действительности это наше
чувство?
Ответ зависит от того, какой философии мы придерживаемся. Если кроме
природы ничего нет, если наши убеждения, в сущности, лишь побочный продукт
механического процесса, нет никаких оснований полагать, что наши мнения и
вытекающая из них вера говорят нам что-нибудь о действительности. Мнения эти
— просто наша черта, как цвет волос. Доверять им мы вправе лишь при другой
философии. Если источник всех фактов в определенной мере подобен нам, если
это — разумный дух, а наши разум и духовность исходят из Него, тогда,
конечно, нашим мнениям можно верить. Нам противен беспорядок, потому что он
противен Творцу. Неупорядоченный мир, в котором нам не хочется жить, — тот
самый, который Он не захотел бы создавать.
Наука логически требует именно такой философии. Самый лучший из наших
натурфилософов профессор Уайтхед пишет1, что века веры в Бога, "сочетающего
личную энергию Яхве с разумностью греческого философа", и породили упования
на упорядоченность природы, без которой не родилась бы нынешняя наука. Люди
становились учеными, потому что они ждали от природы закона, а ждали они его
потому, что верили в Законодателя. У многих ученых веры этой уже нет;
интересно, насколько переживет ее вера в единообразие природы? Пока что
появились два знаменательных симптома: гипотеза о беззаконности микромира и
сомнения во всевластности науки. Быть может, мы ближе, чем думаем, к концу
Научного Века.
1 "Наука и современный мир", гл. II.
Но если мы примем Бога-Творца, должны ли мы принять и чудо? Должны --
не должны, а гарантий против этого нет. Такова цена. Богословие говорит нам:
"Примите Бога, тем самым — и чудеса, которых не так уж много, а я за это
дам основание вашей вере в единообразие природы, которому не противоречит
подавляющее большинство фактов". Лишь философия, запрещающая возводить
единообразие природы в абсолют, обосновывает нашу веру в то, что оно почти
абсолютно. Альтернатива — много хуже. Поставьте природу во главу угла, и вы
не сможете доказать даже себе, что единообразие ее хотя бы вероятно. Вы
зайдете в тупик, как Юм. Богословие предлагает вам деловое соглашение,
приняв которое, ученый может ставить опыты, а верующий молиться.
Нашли мы, по-моему, и критерий: вероятность чуда поверяется "врожденным
чувством уместности" — тем самым, которое подсказало нам, что мир не
беззаконен. Конечно, применять его надо не для решения вопроса о вероятности
чудес и не для проверки исторических свидетельств. Я уже говорил, что к
историческому свидетельству невозможно и подойти, пока мы не знаем,
насколько вероятно событие. И вот для этого-то и нужно "чувство уместности",
решающее вопрос о вероятности каждого конкретного чуда.
Если вам показалось, что я сказал сейчас что-нибудь новое, я очень
обеспокоюсь. Ведь я просто описал более или менее связно то, чему люди
следуют и без меня. Никто не думает всерьез, что чудо Воскресения
сопоставимо с благочестивыми толками о том, как сестра Луиза нашла наперсток
с помощью святого Антония. Здесь согласны и верующие и неверующие. Радость,
с какой скептик высмеет историю с наперстком, и "нежный стыд", с которым ее
замнет христианин, свидетельствуют об одном и том же. Даже те, для кого все
чудеса нелепы, считают одни чудеса нелепей других; даже те, кто во все
чудеса верит (если есть такие люди), чувствуют, что некоторые требуют уж
очень крепкой веры. А критерий все тот же: уместность. Неверие в чудеса
очень часто основано на ощущении их неуместности; на чувстве, что они
недостойны Бога, или природы, или даже человека.
В трех следующих главах я попытаюсь показать, что основные чудеса
христианства совершенно уместны. Я не буду определять рамки уместности и
втискивать в них чудеса — вышеназванное чувство слишком тонко, уловить его
словами почти невозможно. Если мне удастся сделать то, что я хочу,
уместность чудес обнаружится, когда мы будем их рассматривать; если же не
удастся, обнаружится их неуместность.
XIV. ЧУДО ИЗ ЧУДЕС
Свет исходил от солнца, солнце им
Не жгло, но лишь пространство освещало,
Куда достанет свет...
Чарльз Уильямс
Первое и главное чудо христианства — Воплощение и Вочеловечение Бога.
Мы, христиане, верим, что Бог стал Человеком, и наши чудеса подводят к этому
или из этого исходят. В любом естественном событии проявляется сейчас и
здесь самая суть природы; точно так же любое чудо являет в данном месте и
времени суть и смысл Воплощения. Христианство не считает, что чудеса
"бывают". Они не произвольные прорехи в природе, а этапы обдуманного
наступления, цель которого — полная победа. Уместность и достоверность
каждого чуда поверяется его отношением к Чуду из чудес; иначе о нем и
говорить не стоит.
Уместность и достоверность самого Чуда, конечно, нельзя поверять тем же
способом. Скажем сразу, что его вообще очень трудно поверить. Если оно было
— это центральное событие земной истории, ради которого история и
существует. Оно случилось лишь однажды и потому должно считаться в высшей
степени невероятным. Но и сама история случилась однажды; вероятна ли она?
По этой причине и атеистам и верующим нелегко судить о вероятности
Воплощения. Легче доказать его исторически, чем философски. Необычайно
трудно объяснить жизнь Христа, Его славу и влияние лучше и проще, чем их
объясняет наша вера. Никто еще не преодолел дикого несоответствия между
глубиной, милостью и (посмею сказать) остротой Его нравственного учения и
чудовищной манией величия, присущей Ему в том случае, если Он не был Богом.
Именно поэтому столь беспокойно плодятся и множатся нехристианские гипотезы:
сегодня нам предлагают считать теологию ложной добавкой к рассказу о
"человеке Иисусе", вчера Новый Завет считали мифом и предлагали считать
добавкой рассказ о конкретном человеке. Однако сейчас я пишу о другом.
Надеюсь, нам поможет такая аналогия. Представьте себе, что у вас есть
несколько частей книги или симфонии. Вам приносят еще одну часть и говорят,
что это — главный, центральный кусок, главная часть книги, главная тема
симфонии. Вы вставляете этот кусок и смотрите, подходит ли он, собирает ли
все воедино. Если он ложный, ничего не выйдет; если настоящий, вы снова и
снова, слушая музыку и читая книгу, будете поражаться его неповторимой
уместности. Частности, которых мы до сих пор не замечали, обретут свое место
и смысл. Быть может, сам кусок и сложен — но все остальное благодаря ему
становится во много крат понятнее и легче. Так и доктрина Воплощения
...Закладка в соц.сетях
