Жанр: Религия
Чудо
...и
Вочеловечения должна осветить и собрать воедино весь ворох наших знаний. В
сравнении с этим не столь важно, понятна ли целиком она сама. Мы верим, что
зимним днем светит солнце, не потому, что видим его (мы не видим), а потому,
что видим все остальное.
Сложности поджидают нас с самого начала. Что значит "вочеловечился",
стал человеком? В каком смысле Вечный, Самодовлеющий Дух, чистое и полное
Бытие, может так соединиться с тленным человеческим организмом, чтобы стать
одной личностью? Этот вопрос был бы неразрешим для нашего разума, если бы мы
не знали, что и в каждом человеке с природным началом соединено нечто
внеприродное, соединено так, что он смело называет все это вместе словом
"я". Конечно, я не пытаюсь доказать вам, что Вочеловечение Бога — то же
самое, но "на высшем уровне". В людях с природной тварью соединено
внеприродное тварное начало, в Иисусе Христе — Сам Творец. Вряд ли мы можем
себе это представить; именно здесь картина и не требует понимания. Но если
нам нелегко понять, как внеприродное (Бог) вообще спустилось на землю, в
природу, здесь сложности нет, ибо мы это видим в каждом человеке. Мы знаем
не по опыту, что такое мыслящее животное, — мы знаем, как биохимические
процессы, инстинкты и прочее становятся проводниками мысли и нравственной
воли. Различие между движением атомов в мозгу ученого и его догадкой о том,
что за Ураном есть еще одна планета, столь велико, что в определенном смысле
Воплощение не намного его удивительней. Нам не понять, как Дух Божий жил в
тварном человеке Иисусе, но нам и не понять, как наш собственный дух живет в
нашем организме. Мы можем понять одно: если христианская доктрина верна,
наше собственное существование — не чистейшая аномалия, как могло бы
показаться, но слабый образ Воплощения Божиего. Если Бог нисходит в нашу
душу, наша душа нисходит в природу, а мысли наши --в чувства и страсти;
только взрослый разум (конечно, лишь самый лучший) способен понять ребенка и
сочувствовать зверю. Мир, в котором мы живем, — видимый и невидимый --
гораздо больше исполнен гармонии, чем нам казалось. Нам явлен еще один
важнейший принцип: высшее (если оно и впрямь высоко) способно спускаться
ниже; большее способно включать меньшее. Например, к объемным телам
применимы многие истины планиметрии, к плоским же фигурам стереометрия не
применима; законы неорганической химии действенны и в организмах, но законы
органики не подойдут к минералу; Монтень, играя с котенком, уподобился ему1,
но о философии с ним не беседовал. Повсюду и везде большее входит в меньшее;
в сущности, этим и поверяется величие.
1 См. "Апологию Раймонда Себундского"
По христианскому учению Господь умаляет Себя, чтобы возвыситься. Он
спускается с высот абсолютного Бытия в пространство и время, в человеческое,
а если правы эмбриологи — и еще ниже, в другие формы жизни, к самым корням
сотворенной Им природы. Но спускается Он, чтобы подняться и поднять к Себе
весь падший мир. Представьте себе силача, которому надо взвалить на спину
огромную ношу. Он наклоняется все ниже, он почти ложится ничком, исчезает
под грузом, а потом, как ни трудно в это поверить распрямляет спину и легко
несет груз. Представьте ныряльщика; он снял всю одежду, мелькнул в воздухе,
исчез, миновал зеленую теплую воду, ушел во тьму и холод, в смертный край
ила и разложения — и вырвался к свету, вышел на поверхность, держав руке
драгоценную жемчужину. Сейчас и он и она дивно окрашены, а там, во мраке,
где лежала она, не зная цвета, сам он утратил все цвета.
Мы узнаем здесь знакомый узор или, вернее, письмена, начертанные на
всем нашем мире. Таков закон растительной жизни: всякое растение умаляет
себя, превращаясь в маленькое и неживое с виду семя и опускаясь вниз, в
землю, откуда и возносится кверху. Таков закон жизни животной: от
совершенного организма — к яйцу к сперматозоиду, во тьму утробы, к давним
формам жизни, а потом, постепенно — к совершенству живого, сознающего себя
детеныша и взрослого человека. Таков же закон нравственности и чувств:
невинное и непроизвольное желание должно пройти подобную смерти проверку,
чтобы родился и вырос целостный характер, в котором жива вся прежняя сила,
но по-иному, лучше. Принцип тут одни — смерть и воскресение. Наверх не
выйдешь, если не спустишься вниз, если не умалишься.
В доктрине Воплощения этот принцип выражен с максимальной четкостью.
Если мы примем ее, мы сможем сказать, что узор этот присущ природе, ибо
присущ Богу. Я говорю сейчас не только о Крестной смерти и Воскресении-- ни
одно семя, упавшее с самого высокого дерева в самую холодную землю, не даст
нам представления о том, как далеко спустился Господь, нырнув на соленое,
илистое дно Своего мира.
Все сходится так хорошо, что возникает новое сомнение: быть может, сама
эта мысль пришла на ум, когда человек смотрел на природные процессы, скажем,
на смерть и воскресение зерна? И впрямь, было много религий, центром которых
и стало ежегодное действо, столь жизненно важное для племени. И Адонис, и
Озирис — почти неприкрытое олицетворение умирающего и воскресающего зерна.
Быть может, таков и Христос?
Мы подошли к одной из самых странных черт христианства. В определенном
смысле Христос именно таков (с той разницей, конечно, что Адонис и Озирис
жили неизвестно где и когда, а Он был казнен историческим лицом в
сравнительно установленном году). Но здесь и начинается самое странное. Если
христианство произошло из тех религий, почему же зерно, упавшее в землю, --
всего лишь одна из наших притч? Религии этого рода весьма популярны; почему
же первые наши учители скрыли, что учат именно этому? Поневоле кажется, что
они и сами не знали, как близки к таким религиям. Если вы скажете, что они
скрывали это, потому что были иудеями, загадка встанет в новом виде. Почему
единственная выжившая и поднявшаяся на неслыханные духовные высоты религия
"умирающего бога" выпала на долю единственного народа, которому были
совершенно чужды эти представления? Когда читаешь Новый Завет, поражаешься,
как мало в нем этих образов. Подумать только: сам умирающий Бог держит хлеб
и говорит, что это — Его Тело; здесь бы и должна проявиться связь с
ежегодной смертью и воскресением зерна. Но ее нет ни здесь, ни в ранних
комментариях, ни в бесчисленном множестве поздних. Мы видим аналогию, но нет
ни малейшего свидетельства, что ее видели апостолы или (говоря
по-человечески) Сам Иисус. Он как будто и не понял, что сказал.
Евангелия являют нам Человека, Который, "исполняя роль" умирающего
бога, чрезвычайно далек от связанных с нею идей. По-видимому, на свете и
впрямь случается то, чему учат природные религии; но случилось это там, где
и не думали о них. Чувство такое, словно вы увидели морского змея, не
верящего в чудищ, или истинного рыцаря, никогда не слыхавшего о рыцарстве.
Все станет на свои места, если мы примем одну гипотезу. Христиане не
учат, что в Иисусе воплотился некий "бог вообще". Мы учим, что Единый
Истинный Бог — Тот, Кого иудеи звали Яхве. А Яхве не однозначен. Конечно,
Он — природный Бог, потому что Он создал природу. Это Он и никто иной
произращает траву для скота, и плоды для человека, и вино, и хлеб. В этом
смысле Он непрестанно делает то же самое, что и природные боги; Он — и
Вакх, и Венера, и Церера. В иудаизме нет и следа представлений, свойственных
горьким пантеистическим верам, для которых природа — марево или зло,
конечное существование дурно само по себе, а единственное исцеление — уход
от него. По сравнению с этим Яхве может показаться поистине природным богом.
С другой стороны, Он никак не природный Бог. Он не умирает и не
воскресает ежегодно. Он дает хлеб и вино, но Его нельзя славить вакханалией
или обрядами в честь Венеры. Он — не душа природы и не ее часть. Он живет в
вечности, на небесах, и Земля — подножие Его, а не тело. Он и не "искра
Божья" в человеке; Он — Бог, Его пути — не наши пути, а наша праведность
— прах перед Ним. Рассказывая о Нем, Иезекииль заимствовал образы не у
природы, а у машин, которые люди изобрели многими веками позже (тайну эту
очень редко замечают).2
2 Мне указал на нее каноник Адам Фоке.
Яхве не душа природы и не враг ее. Природа — не тело Его и не что-то
Ему чуждое; она — Его творение. Он — не природный бог, а Бог природы; Он
изобрел ее, придумал, сделал. Он владеет ею и бдит над ней. Все, кто читает
эту книгу, знают это с детства, и потому им покажется, что иначе быть не
может. "В какого же еще Бога можно верить?" — спросите вы, но история
ответит: "Да в какого угодно, лишь бы не в такого". Мы принимаем дарованное
нам за Я присущее, как дети, которые верят, что так и родились воспитанными.
Они не помнят, что их учили.
Теперь станет понятней, почему Христос и похож на умирающего бога, и не
говорит о нем. Они похожи, потому что умирающий бог природных религий — Его
изображение. Сходство их не поверхностно и не случайно: те боги родились
через наше воображение от явлений природы, а явления природы родились от
Творца. Смерть и воскресение испещряют природу, потому что они — Божьи. А
понятия природной религии отсутствуют в учении Христовом и в подводящем к
нему иудаизме именно потому, что в них являет себя подлинник. Там, где есть
Бог, нет Его тени; там, где Его нет, она есть. Евреев снова и снова уводили
от поклонения природным богам не потому, что боги эти не похожи на Господина
Природы, а потому, что евреям выпало обратиться от подобий к подлиннику.
Современному сознанию нередко претят такие рассуждения. Честно говоря,
нам чуждо понятие "избранного народа". Родились мы в демократии и в
демократии выросли, и нам приятней думать, что всем народам одинаково
доступны поиски Бога или даже что все религии одинаково истинны. Примем
сразу, что христианство так не думает. Оно вообще говорит не о "поисках
Бога", а о том, что Сам Бог дал нам. А дает Он без малейшего признака
демократии, и самое уместное слово здесь — именно избранничество. Когда о
Боге повсеместно забыли или знали о Нем неверно, один человек из всех
(Авраам) был избран, вырван из привычной среды, послан в чужую страну и
сделан родоначальником народа, которому выпало нести знание Бога Истинного.
Дальше шел отбор среди самого народа — кто погиб в пустыне, кто остался в
Вавилоне, — пока все это множество людей не сошлось в сияющей точке,
подобной острию копья. В деле Искупления все человечество представлено
еврейской девушкой на молитве.
Сейчас таких вещей не любят, но в природе постоянно происходит именно
так. Метод ее — отбор, с которым неизбежно связан огромный расход впустую.
Материя занимает малую часть Вселенной: у очень немногих звезд есть планеты;
во всей нашей системе жизнь, вероятно, существует лишь на Земле. При
передаче жизни гибнет несметное количество семян. Из всех видов лишь один
наделен разумом, и совсем уж немногим присущи красота, сила и ум.
Мы оказались в опасной близости от доводов Батлера из его знаменитой
"Аналогии". Говорю "опасной", ибо доводы эти можно спародировать так: "Вы
считаете, что христианский Бог ведет Себя жестоко и глупо, но ведь и
созданная Им природа жестока и глупа". Но атеист ответит (и чем ближе он к
Христу в своем сердце, тем тверже будет его голос): "Если ваш Бог таков, я
презираю Его и отвергаю". Но я совсем не говорю, что природа, какой мы ее
знаем, хороша, и совсем не считаю, что мало-мальски честный человек может
поклоняться похожему на нее богу. Недемократичность природы не хороша и не
плоха; все зависит от того, как использует ее человеческий дух. С одной
стороны, она дозволяет вражду, наглость, зависть; с другой — мы обязаны ей
смирением и одной из высших наших радостей — восхищением тем, что лучше
нас. Мир, в котором я был бы и впрямь (а не только по очень полезной
юридической условности) "не хуже прочих" и не знал никого умнее, смелее или
добрее себя, просто отвратителен. Поклонники кинозвезд и вратарей и те не
хотят жить в таком мире. Христианство не возводит на Божественный уровень
жестокость и пустую трату, неприятные и в природе, а показывает нам, что
Бог, без всякой жестокости и расточительности, избирает, производит
тщательный отбор. Сам отбор в природе освещается новым светом, когда мы
знаем, что он не бессмыслен и не слеп, а в чем-то подобен высокому и благому
принципу. Быть может, он — дурная копия, извращенная падшей природой.
Когда же мы обратимся к Божьему отбору, мы не увидим и следа
"фаворитизма". Избранный народ избран не для того, чтобы потешить его
тщеславие, он избран не ради него, а в какой-то мере ради нас, неизбранных.
В Аврааме, т. е. в иудеях, благословились племена земные. Этому народу
доставалась нелегкая ноша; страдания его велики, но, по слову пророка Исайи,
он исцеляет прочих. На избранную из избранных пало худшее горе --
материнское: Сын Ее, воплощенный Бог, — Муж скорбей, Единый Человек,
достойный поклонения, избран для самых тяжелых страданий.
"Разве это лучше? — спросите вы.-- Нам показалось, что Господь
несправедливо потворствует "своим"; сейчас мы поняли, что Он их
несправедливо обижает". Здесь мы подошли к очень важному принципу бытия:
замене, заместительству, предстательству. Безгрешный человек страдал за
грешников, и ровно так же все хорошие люди страдают за плохих. Это
свойственно природе не меньше, чем отбор и смерть-воскресение. Невозможно
"жить на свой счет", такого не бывает. Все и вся чему-то служит или зависит
от чего-нибудь. Сам по себе этот принцип ни хорош, ни дурен. Кошка живет за
счет мыши не очень добрым способом, пчелы и цветы служат друг другу добрее.
Вошь живет человеком, но и младенец в утробе живет матерью. В общественной
жизни без этого принципа не было бы эксплуатации; не было бы в ней и
милости, и благодарности. Принцип этот — источник любви и презрения,
радости и бед. Поймите это и, глядя на злые варианты, не удивляйтесь тому,
что он — от Бога.
Здесь мы оглянемся и посмотрим, отменяет ли или хотя бы меняет доктрина
Воплощения все остальные наши знания. Мы приложили ее к четырем принципам: к
двусоставности человека, к спуску-восхождению, к избранничеству и к
предстательству. Первый из них касается и природного, и внеприродного, три
прочих связаны с природой как таковой. Когда сопоставляешь какую-либо
религию с фактами природы, она, как правило, или подтверждает их (так
сказать, трансцендентно обосновывает), или их опровергает, суля нам
освобождение от них и от природы вообще. По первому пути идут природные
религии, освящающие земледелие и всю нашу естественную жизнь. Мы и впрямь
напивались, поклоняясь Дионису, совокуплялись с женщинами в храме,
посвященном божеству плодородия. Поклоняясь "жизненной силе" (а это
современная западная разновидность природных религий), мы обожествляем
процессы, увеличивающие сложность в органической, общественной и
промышленной жизни. Другие религии, антиприродные, пессимистические --
поцивилизованнее и поглубже (скажем, буддизм и современный индуизм), — учат
нас, что природа зла и призрачна, что можно вырваться из этого горнила
непрестанных потерь и тщетных желаний. Ни те религии, ни другие не
преображают практических знаний о природе. Религии природные просто
санкционируют то, что чувствуем мы в пору здоровья и грубого блаженства,
религии антиприродные — то, что мы чувствуем в пору усталости и
болезненного сострадания. Христианство отлично и от тех, и от других. Если
мы скажем: "Господь наш — Бог плодородия, значит, можно распутничать", или:
"Господь любит избранничество и предстательство, значит, правы супермены и
люмпены", мы ударимся с размаху о нетленную заповедь целомудрия, смирения и
милости. Если же в неравенстве или в зависимости людей друг от друга мы
увидим лишь тяготы злого мира и вознадеемся из них вырваться в светлый край
чистой духовности, откуда их и не разглядишь, мы узнаем, что от них не уйти.
Принципы, дурные в мире самости и неволи, благи в мире свободы и единения.
Там тоже есть иерархия, неравенство, жертва и благодарное принятие жертв. А
разница в одном: в любви. Христианское учение о "том мире" помогает нам
увидеть этот; с холма впервые правильно видим долину и узнаем то, чему не
учат ни природные, ни печальные веры: природа освящена заприродным, и лишь
оно помогает нам понять все, чего не узнаешь из нее самой.
Наша доктрина учит, что природа испорчена, искажена злом; Великие
принципы Господни не просто становятся в ней хуже — они извращаются, и
этого не исправишь, не изменив ее. Высокая добродетель может изгнать из
человеческой жизни все дурные стороны избранничества и предстательства; но
мучительность и бессмысленность жизни внечеловеческой уничтожить пока что
нельзя и она все равно внесет хотя бы зло болезни. Христианство обещает
искупление, т. е. изменение природы. Оно говорит нам, что изменится вся
тварь, а возрождение человека возвестит об этом. Отсюда вытекает несколько
проблем, и, обсуждая их, мы лучше поймем доктрину Воплощения.
Во-первых, не совсем ясно, как природа, созданная благим Богом, может
быть не благой. Вопрос этот имеет два смысла: а) почему природа несовершенна
и б) почему она плоха. Если вы задаете первый вопрос, христианство ответит,
мне кажется, что Господь и создал ее в расчете на усовершенствование. Читая
о днях творения, мы узнаем знакомый принцип: от Бога — к безвидной земле, и
снова вверх, к обретению форм. В таком понимании христианству и впрямь
присущ некоторый "эволюционизм". Если же вопрос поставлен иначе, и ответ на
него иной: природа плоха, потому что согрешили и люди, и могучие,
внеприродные, но тварные создания; сейчас в них не верят, ибо считается, что
ничего, кроме природы, нет, а если и есть, она защищена каким-нибудь
надежным бастионом. Я ничуть не проповедую нездорового интереса к этим
существам, породившего в свое время опасную науку демонологию; на мой
взгляд, надо вести себя, как во время войны, — верить, что шпионы есть, но
не видеть в каждом шпиона. Однако доктрина о грехопадении ангелов приносит
великую пользу в духовной жизни человека, а кроме того, не дает нам
по-детски ругать природу или по-детски хвалить ее. Мы живем в мире
невыносимых радостей, дивной красоты и нежнейших надежд, но все они
осыпаются и исчезают под рукой. Природа больше всего похожа на рассыпающийся
от прикосновения клад.
И ангелы, и люди смогли согрешить потому, что Господь даровал им
свободную волю, поделился с ними Своим всемогуществом. А сделал Он это
потому, что в мире свободных, хотя бы и падших существ можно создать радость
и славу, какой не вместит мир праведных автоматов.
Встает и другая проблема. Если с искупления человека начинается
искупление природы, можно ли считать, что важнее всего в природе — человек?
Я не удивился бы, если бы догма велела мне ответить "да". Предположим, что
человек — единственное разумное существо во Вселенной. Небольшие размеры и
его и Земли не помешают считать его героем космической драмы; в конце
концов, Джек — самый маленький персонаж в "Джеке — грозе великанов". Я
вполне допускаю, что человек — единственное мыслящее создание в
пространственно-временной Вселенной. В природе, с ее избранничеством, очень
много маленьких картин с огромнейшими рамками. Но если это не так, дело не
изменится. Если мыслящих созданий — миллионы, но пал один лишь человек,
Господь кинется именно к нему, как добрый пастырь в притче об одной
потерянной овце. Если люди не лучше, а хуже всех, к ним и устремится Отец, и
заколет для них тельца, вернее — Агнца. А как только Сын Божий, влекомый с
высот нашей немощью, станет Человеком, род наш, каким бы он прежде ни был,
обретет первенство в природе. И вполне возможно, что девяносто девять
праведных инопланетных рас прославятся славою, спустившейся к нам, людям.
Бог не чинит мир, но восстанавливает. Искупленное человечество прекрасней,
чем непадшее, оно прекрасней всех непадших космических рас. Чем больше грех,
тем больше милость; чем глубже смерть, тем выше воскресение. В этой славе
возвысятся все твари, и те, кто никогда не грешил, благословят Адамов грех.
Я написал это, подразумевая, что Воплощение — следствие первородного греха.
Но христиане мыслят порой иначе и считают, что Бог сошел в природный мир не
только поэтому. Даже если бы Искупления не требовалось, Он все равно
воплотился бы, чтобы прославить мир и дать ему совершенство. Обстоятельства
были бы другими — смирение Бога не стало бы Его уничижением, не было бы ни
скорбей, ни уксуса, ни желчи, ни тернового венца, ни креста. Воплощение
стало бы началом возрождения природы; происходило бы это среди людей, но
преображало бы все мироздание.
Все это кажется мифом современному человеку, на самом же деле это
философичней любой теории, утверждающей, что Бог, сошедший в природу,
непременно оставит ее не меняя, а прославить хотя бы одно создание можно, не
прославляя всей системы. Бог ничего не упраздняет, кроме зла; Он не творит
добра, чтобы упразднить его. С природой Он соединился навеки, Он не выйдет
из нее, и она будет прославляться, как того требует дивный союз. Весна
коснется всех уголков земли, ведь и круги от камушка, брошенного в пруд,
расходятся до самых его краев. Вопрос о том, "самый ли главный" человек в
этом действе, похож на детский вопрос: "А кто больше всех?" Такие вопросы
Бог оставляет без ответа. Да, с человеческой точки зрения кажется, что
воссоздание живой и даже неодушевленной природы — лишь побочный продукт
нашего искупления; а вот с точки зрения нечеловеческой искупление лишь
предшествует более полной весне, и, попустив человеку согрешить, Бог имел в
виду и эту высокую цель. Обе позиции верны, если не употреблять слова
"просто". Когда всеведущий Бог действует в природе, где совершенно все
связано одно с другим, нет случайностей, нет "побочных продуктов", нет
отходов, все вытекает из начала. Второстепенное с одной точки зрения --
главное с другой. Ни одну вещь, ни одно событие нельзя назвать высшими,
главными, как бы запрещая им быть последними, низшими. Быть главным значит и
быть последним, быть в самом низу — значит быть выше всех. Хозяева — те,
кто служит; Бог омывает ноги людям.
Поэтому я не думаю, что Бог воплощался не раз, спасая множество Своих
созданий (как предположила Алиса Мейнел в очень хороших стихах). Образ
очереди здесь не подходит. Если согрешил не только человек, те, другие
создания, видимо, тоже будут искуплены; но Вочеловечение уникально в драме
всеобщего искупления, а у "тех, других" — свои уникальные события, тоже
необходимые для всего процесса, и каждое из них можно рассматривать как
кульминацию. Для тех, кто во втором действии, третье будет эпилогом; для
тех, кто живет в третьем, второе окажется прологом. Правы и те и другие,
если не добавлять слова "просто" и не считать, что и то и другое одинаково.
Сейчас нам пора заметить, что христианская доктрина учит особому
отношению к смерти. Обычный человеческий разум выбирает одно из двух
отношений. Можно считать, как и стоики, что смерть ничего не значит и
ужасаться ей нечего. Можно считать, как и считают в простой беседе и в
современной философии, что смерть — страшнейшее из зол (правда, лишь один
Гоббс построил на этом основании целую систему). Первый взгляд просто
отрицает, второй просто подтверждает нашу инстинктивную тягу к
самосохранению; и христианство не связано ни с тем, ни с другим. Учение его
сложнее. С одной стороны, смерть — победа сатаны, возмездие за грех,
последний враг. Христос плакал над Лазарем и скорбел в Гефсимании, ибо жизнь
жизней, обитавшая в Нем, гнушалась этой крайней гнусностью не меньше, чем
мы, а больше. С другой стороны, мы крестились в смерть Христову, исцеляющую
грех. Как теперь говорится, смерть амбивалентна: она — грозное оружие и
Господа и сатаны, она свята и нечестива. В ней — и наша худшая беда, и наша
высшая награда и надежда. Христос решил победить ее — и ею побеждал, поправ
смертью смерть.
Нам не под силу проникнуть в глубь этой тайны. Если знакомый нам
принцип спуска-восхождения и впрямь присущ всей реальности, в смерти сокрыта
тайна тайн. Однако нет необходимости говорить о ней на высшем уровне — нам
все равно не постигнуть, как Агнец был предназначен для искупления до
создания мира. Не нужно и говорить о ней и на низшем уровне — смерть
организмов, не разнившихся в личность, нас не касается, и к ней
действительно применимо безразличие стоиков. Но христианское отношение к
смерти нельзя обойти молчанием.
Христиане считают, что смерть-- порождение греха. До грехопадения
человек был защищен от нее и будет защищен после искупления в новой жизни
послушной ему природы. Учение это бессмысленно, если человек — просто один
из организмов (правда, в этом случае все учения бессмысленны). Оно возможно,
если чел
...Закладка в соц.сетях
