Жанр: Религия
Православие. Очерки учения православной церкви.
...дея условно-непогрешительного, Церковью подтверждаемого вероучительного
авторитета: что же иное, на самом деле, представляют собой
съезды или соборы, установившие вероисповедные формулы (и Аугсбургское
исповедание, и другие "символические" книги), как подобие церковных органов
с условно-непогрешительным, соборно Церковью принимаемым авторитетом?
И разве ныне возникающие очаги церковного соборования (с Лозаннской
конференцией включительно) не представляют собою уже вступления на этот
путь, правда, догматически еще не осознанный, но жизненно уже принимаемый?
Гораздо большую непримиримость и даже враждебность эта идея встречает
со стороны католиков, что вполне естественно после Ватиканского догмата.
Для них эта идея есть синоним церковной анархии и вместе даже духовного
рабства, потому что "личная свобода, не проверяемая никаким авторитетом,
есть рабская несвобода". Своеобразна же та идея католической свободы,
которая состоит в слепом повиновении (infallibilitas passiva) церковному
органу, стоящему над Церковью, и в этом смысле внешнему16. Послушание
"quand-meme" - или слепое послушание - вполне уместно и естественно в
монастыре, где "отсечение своей воли" составляет условие монашества,
его, так сказать, духовный метод. Однако здесь существенно, что этот
путь, или метод, свободно избирается вступающими в монастырь, и в этом
смысле самое полное монашеское послушание, принимаемое в составе монашеских
обетов, есть действительно акт величайшей христианской свободы
(хотя и здесь послушание не освобождает от христианской совести и потому
не может оставаться слепым: в случае впадения "старца" или руководителя
в духовную "прелесть" или ересь разрываются и узы послушания). Совсем
наоборот, послушание папе является общеобязательным для всех и во всей
церковной жизни (в области веры, нравов, канонической дисциплины), причем
требуется безоговорочное повиновение не только внешнее, но и внутреннее.
Необходимость слепого повиновения внешнему авторитету для всех,
как бы его ни приукрашивали, есть система духовного рабства, которое несовместимо
с христианской свободой. Субъективно, это в отдельных случаях
может смягчаться и даже обессиливаться сыновней преданностью святейшему
отцу, и мы не сомневаемся, что это так и есть для многих католиков. В
этом проявляется общее отношение к иерархии в христианском мире, духовное
сыновство, которое одинаково как в православии, так и в католичестве.
Но одним этим не исчерпываются церковные отношения, потому что его
одностороннее господство обрекало бы всю Церковь на какой-то духовный
инфантилизм или несовершеннолетие, с сложением всякой ответственности и
инициативы в Церкви на ее главу. Это невозможно в жизни Церкви, и этого
нет, конечно, и в католицизме, который непоследовательностями спасается
от мертвящей силы Ватиканского догмата. Однако догматически от нее нет
спасения. Быть в согласии с папой есть для всех необходимый и единственно
возможный путь церковного самосознания, ибо католик должен во всем
искать не истины церковной, но папского определения, которое и есть истина.
Для личного искания и узрения истины и для соборования о нем,
строго говоря, здесь места не остается (хотя фактически оно, конечно, не
может быть упразднено и в католичестве). Где-же здесь место для свободы?
Пускай укажут его. Если скажут, что самое вступление или невступление в
Церковь является актом свободы, который, поэтому, включает в себя свободное
повиновение папе, то это будет только отвод. Extra ecclesiam
nulla salus, и только в Церкви возможна христианская жизнь. Если жизнь в
Церкви включает в себя, как условие, повиновение папе в качестве живого
воплощения Церкви, то это и означает, что христианская жизнь исключает
свободу и основывается на слепом повиновении внешнему авторитету, которым
и должно исчерпываться личное церковное самосознание. Наличие внешнего
непогрешительного авторитета в Церкви, которым так дорожит и так
кичится римский католицизм, несовместимо с личною свободой в Церкви. Наоборот,
наличие лишь условно-непогрешительного авторитета в Церкви предполагает
эту свободу, делает послушание ему делом не слепого повиновения,
но личного убеждения, обретения истины в соборном сознании Церкви.
Но не становится ли благодаря этому православие ареной борьбы личных
мнений, которые получают столь же самодовлеющее значение как в либеральном
протестантизме? Не является ли эта свобода церковной анархией,
личным произволом, самочинием? Конечно, такой уклон всегда возможен, как
личное злоупотребление, как грех против Церкви, ибо "мир во зле лежит" и
"всяк человек ложь есть". Однако для члена православной Церкви существует
церковная истина, которой он ищет в своем личном усилии ее постижения.
И он должен стремиться установить свое согласие с Церковью как в
своем субъективном церковном опыте, без которого нет, вообще, приближения
к церковной истине, так и в объективном церковном предании в его
полноте. Первое предохраняет от мертвящего рационализма, второе побуждает
вводить свое личное самосознание в русло общецерковное. Оправдать
свое личное мнение преданием церковным - такова внутренняя норма искания
истины. Наконец, существует и суд церковной власти, которая полномочна
мерами церковной дисциплины, призвана воздействовать против неправомыслящих.
Об этом достаточно свидетельствует история Церкви. Поэтому совершенно
неверно утверждение, будто бы в православии не существует объективной
нормы богословствования, но каждый руководится лишь своими
собственными мнениями. Тем не менее справедливо, что в православии, в
сравнении с католичеством, существует больший простор для личного богословствования,
для личного суждения в области так называемых богословских
мнений (Theologumena). Это проистекает из того, что православие, хотя и
содержит существеннейшие догматы, необходимые для веры, но не знает общеобязательной
богословской доктрины, по принципу: in necessariis
unitas, in dubiis libertas.
Православному учительству, вообще, не свойственно множить догматы за
пределами насущной необходимости, и даже наоборот, в догматической области
ему более свойственно правило: "ne pas trop gouverner ni
dogmatiser". Это соответствует тому основному факту, что полнота истины,
которую жизненно содержит Церковь, отнюдь не выражается целиком в исповедуемых
ею общеобязательных догматах; последние скорее представляют собою
грани или вехи, за которые не должно выходить православное учение,
они скорее суть отрицательные определения, a contrario, нежели положительные.
Ошибочно думать, что установленными догматами (dogmata
explicita, по католической терминологии) исчерпывается все вероучение
(т.е. и dogm. implicita), напротив, область вероучения, фактически содержимого
Церковию и в ней раскрывающегося, много обширнее существующих
догматических определений и даже, можно сказать, никогда ими исчерпана
быть не может, потому что догматы имеют дискурсивный, рациональный характер,
а церковная истина целостна. Однако это не означает, чтобы она
не могла быть выражаема в понятиях; напротив, в полноте истины - неиссякаемый
источник богословствования. Это богословствование, имеющее интуитивный
характер у мистиков и аскетов, получает более рациональное, философско-богословское
выражение у богословов. Это есть законная и неотъемлемая
область личного творчества, которая не должна быть связываема
доктриною. Субъективные односторонности в отдельных случаях могут уводить
мысль на ложные пути рассуждения, которые выправляются соборным разумом,
но здесь не может и не должно быть одной общеобязательной богословской
доктрины, которую стремится навязать в томизме католическое богословие.
Ибо богословие с его учениями не тожественно с догматами; забвение
этого различия плодит многие недоразумения. Драконовские меры против
модернизма (понимаемого не только в специфическом смысле, но вообще
всякого современного, т.е. свободного и искреннего богословия), вместе с
осуждением ряда мыслителей как Росмини, Шелль, бар. фон Хюгель, и др.,
стремятся ввести богословие в русло одной официальной доктрины, и это
неизбежно плодит лицемерие. Свобода (в указанных пределах) есть нерв богословствования.
Древняя церковь знала разные богословские школы, как и
отдельные богословские индивидуальности, непохожие одна на другую, и
можно сказать, что чем более это разнообразие, тем полезнее для жизни
духовной. Даже и в католичестве, благодаря пышному расцвету в нем богословской
науки, существуют различные богословские течения, свойственные
разным монашеским орденам. Православное богословие в России в течение
XIX века, как и в наши дни, знает целый ряд своеобразных и ярких богословских
индивидуальностей, друг на друга мало похожих и однако вмещающихся
в православие: митр. Филарет и А. И. Бухарев, Хомяков и Вл. Соловьев,
Достоевский и Конст. Леонтьев, священник Флоренский и Бердяев и
др., при всем своем различии, выражают, каждый по своему, православное
самосознание в некой богословской рапсодии. В этом красота и сила православия,
а вовсе не слабость, как это кажется католическим богословам,
а также иногда и православным иерархам, которые свои собственные мнения
иногда склонны превращать в норму православного богословствования. Для
православия подобное притязание есть лишь злоупотребление и частное заблуждение.
Православное богословствование, столь пышно развившееся до
разделения церквей и на востоке и на западе, а после этого разделения
продолжавшее развиваться в Византии до ее падения, и ныне продолжающее
свою традицию в греческом богословии, получило совершенно новый и своеобразный
ренессанс в русском богословии XIX и XX века в России, где оно,
хотя и подавлено ныне насилием власти, но продолжает существование в
эмиграции. О православном богословствовании нужно сказать, что оно, хотя
уже и знало классические времена в патристический период и позднее в Византии,
однако этим не только не исчерпало себя, но для него открыто еще
великое и славное будущее. Православие не только еще не выразило, но
лишь начинает себя выражать на языке современности и для современного
сознания. Этим не умаляется, конечно, руководящее значение патристического
периода богословия. Однако, вопреки Риму, искреннее богословствование
должно быть modern, т.е. соответствовать своему времени. Наше время
знает колоссальные перевороты во всех областях мысли, знания, действия,
ждущие для себя отклика в православной мысли, и не может удовлетвориться
архаизирующим богословием или средневековой схоластикой, которую, к
счастью или несчастью, миновало православное богословие. Верность преданию
не есть архаизирующая стилизация, которая не может быть искренней и
правдивой, - но искание старого в новом, постижение живой связи с ним.
Поэтому и святоотеческие творения могут рассматриваться только как памятники
православного сознания, в которых оно запечатлелось чрез историческую
призму их времени. Это не lex credendi, но лишь самосвидетельство
Церкви чрез святых мужей на путях их богомыслия, однако опосредствованные
чрез их современность, которая не есть наша современность. Отсюда
беспредельная возможность развития православной догматики, - не самих
православных догматов, которые не знают развития, но их осознания и выражения.
Будет ли это богатство мысли закрепляемо в общеобязательных
постановлениях Церкви на соборах или же они останутся ограничены постановлениями
семи вселенских соборов, это неизвестно и не имеет решающего
значения. Важно то, что соборование, соборное сознание Церкви должно
непрестанно двигаться и обогащаться соответственно тому, как движемся мы
в человеческой истории. И вступление народов запада на путь православного
сознания, так же как и соприкосновение восточного православия с богословской
мыслью этих народов, исторически от него отделенных, сулит
богатое и прекрасное будущее православному богословию. Оно есть, это будущее,
в глубинах церковного сознания, и к нему мы идем.
Из указанного свойства православия, связанного с соборной его природой,
проистекает его неопределенность и как бы незаконченность, такое
впечатление получается особенно сравнительно с католической определенностью
и достроенностью, которая увенчивается куполом папизма. В целом
ряде случаев второстепенного значения, где православие имеет лишь богословские
мнения или же благочестивую практику, католичество представляет
готовые догматы или, во всяком случае, официально установленные доктрины
(напр. учение о загробном мире и разных его областях, об индульгенциях,
о Богоматери и мн. др.). Многим это кажется преимуществом католичества и
свидетельством о незрелости и безпомощности православия. Конечно, и мы
не станем отрицать, и этой общей незавершенности, так же как и исторической
незрелости, - каждое имеет объяснение в исторических судьбах православия.
Незавершенность присуща Церкви в силу неисчерпаемости ее глубин.
И законченность и достроенность католичества, проистекающая не из
внутреннего созревания, но насильственного и преждевременного облечения
в форме и чрезмерного догматизирования, представляет собой скорее духовную
клетку, которая имеет свои удобства для немощных, но сковывает дух
христианский, рвущийся ввысь и вперед. Ибо "где Дух Господень, там свобода"
(2 Кор. 3, 17). "К свободе призваны вы, братья, и любовию служить
друг другу" (Гал. 5, 13).
1 См. мою работу: Петр н Иоанн, два первоапостола.
2 Напрасно распоряжениями отдельных пап в католичестве действительность
крещения, совершенного по установленной форме, распространяется
и на нехристиан; чрез это совершительная сила связывается только с
формой, которой придается магическая сила. Власть крещения Церковью дается
только христианам, и именно как харизматикам, хотя бы даже и в мирянском
звании.
3 В В.З. есть некоторые черты соединения священства и пророчества,
как провозвещения будущего, так сказать, ex opero operato: это священнодейственное
вопрошание урим и туммим, которое находит отголоски и в
Евангелии от Иоанна: "сие же сказал Каиафа не от себя, но, будучи на тот
год первосвященником, предсказал, что Иисус умрет за народ" (Ио. 11,
51).
4 Ср. мои статьи "Ватиканский догмат" (Путь, 1929).
5 В различном произношении этого греческого слова выражается разница
между православием и католичеством: первые суть кафолики, вторые - католики.
6 Характерно, что во внутреннем смысле вселенскость как истинность
употребляется в христианской письменности на востоке (у св. Игнатия Богоносца
"где Христос, там и кафолическая (?????????) ?ерков" (Смирн. 8.
2; также Murator, Fragm. 61, 66, 69); напротив, на западе (Оптат, De
schism. donat, II, 2 и особенно, блаж. Августина: De unitate eccl. с. 2)
понимают кафоличность как распространенность по всему миру. На востоке
кафоличность понимается скорее как качество, на западе же преимущественно
как количество. И это различие продолжает утверждаться и до наших
дней. Понятие соборности церкви в этом смысле. т. е. как церкви вселенских
соборов, противополагается понятию папской, или римско-католической
церкви, как имеющей средоточие в лице папы в Риме.
7 В древнем русском церковном сознании сила целомудрия есть божественная
София, которая и есть предвечная, умопостигаемая Церковь, истинное
основание и источник церковной кафоличности.
Ср. мои "Очерки учения о Церкви" (Путь, 1927), а также обе софиологические
трилогии: "Агнец Божий" (1933), "Утешитель" (1938), "Невеста Агнца"
(1945) и "Купина Неопалимая", 1927, "Друг Жениха", 1928, "Лестница
Иаковля", 1929 (по-русски), также "Свет Невечерний", Москва, 1917.
8 В современной научной статистике сюда относится понятие "совокупностей".
9 В силу этой необходимости отстранення заблуждений Церкви, католических
и протестантских, и кажется иногда, что православие балансирует
между ними, занимая какое-то срединное, промежуточное положение и определяясь
лишь в отношении к ним, а не само по себе. Эта ошибка проистекает
от того, что имеют в виду только рациональные определения, между тем
как православие есть, прежде всего, реальность, не определимая в понятиях.
10 Во времена гонений или догматических волнений (как в век арианства),
фактически, истинная Церковь составляла действительно
меньшинство.
11 Эту идею трансцендентности невидимого в Церкви не нужно отожествлять
с протестантской идеей невидимой Церкви. Последняя предполагает
различение и противопоставление двух миров и их взаимную непроницаемость,
недоведомость, недоступность, между тем как идея соборности Церкви,
трансцендентности единой жизни в имманентном, наоборот, отрицает
разрыв между обоими и обосновывает прямое и положительное соотношение
между ними как формы и содержания, проявления и существа, феномена и ноумена.
Согласно протестантскому учению, есть как бы две церкви, взаимно
не соприкасающиеся, согласно православию есть лишь одна и та же Церковь,
существующая в жизни на небе и на земле. Однако можно находить и сродное
в обоих учениях в том, что в жизни Церкви есть невидимое; не все видимо
и доступно внешнему наблюдению. Церковь есть трансцендентно-имманентное,
и она не может быть понята лишь как невидимая и всецело как видимая (к
чему в отдельных высказываниях склоняется иногда католическое богословие).
Надлежащее равновесие содержится только в православии. Церковь
есть невидимое в видимом, трайсцендентное в имманентном. Она есть сверхэмпирическая
действительность, наполняющая и обосновывающая собой
действительность эмпирическую.
12 В Церкви неоднократно поется об удивлении ангелов пред свершением
судеб Божиих: "ангели успение Пречистыя видяще удивишася". Это "удивление"
есть, конечно, высшее созерцание и постижение тайн Божиих.
13 И самое имя Церкви - греч, еврейское cahal - первоначально означает
собрание.
14 Здесь неуместно сопоставление с совершением таинств священниками,
где под внешним знаком подается благодать Св. Духа, потому что Церковь
не знает особого таинства собора, как провозглашения истины
15 Вообще, личную свободу и ответственность, ею налагаемую, до конца
не удается истребить даже католичеству, потому что и здесь происходит
соборование Церкви с личным приятием или неприятием папского оракула. Но
здесь такой конфликт разрешается непосредственным отсечением неприемлющих,
как случилось со старокатоликами после Ватиканского собора (как и
на соборе), и после папского определения, даже если оно явилось насильственным
и поспешным, соборование уже возбраняется. Однако мы полагаем,
что и для католичества это есть вопрос факта, как об этом свидетельствует
эпоха реформационных соборов.
16 Обычно говорится, что папа есть глава Церкви, лишь в единении с
ней (хотя и ex sese) осуществляющий свое главенство, и в ЭТом смысле он
есть "викарий" Христа. Но эта идея викариатства нелепа, ибо Христос не
может иметь для себя викария. Христос есть глава Церкви в том смысле,
что она есть тело Христово и не имеет иной жизни, кроме как во Христе.
Но что же может означать пред лицом этого факта, что Христос имеет еще
викария на земле, и в каком смысле он есть глава Церкви? Еще можно понять
идею папы, как викария ап. Петра (хотя и она неверна), но идея викария
Христа просто лишена всякого содержания.
БОГОСЛУЖЕНИЕ В ПРАВОСЛАВИИ
Первая и прямая задача всякого богослужения есть общественная молитва,
совершение таинств и, наконец, жертвоприношение, которое в христианской
Церкви имеет образ бескровной евхаристической жертвы. И эту общую
задачу всякого богослужения художественно и боговдохновенно исполняет
православное богослужение. Его неисчислимые молитвы и молитвенные последования
накоплялись в сокровищнице церковной в течение всех веков существования
Церкви, в частности чинопоследования таинств с дивным и
древним чином восточной литургии св. Василия Великого, св. Иоанна Златоуста
и св. Григория, папы Римского (литургия преждеосвященных даров).
Православие имеет обширное и очень сложное богослужение для каждого дня
седмичного и годичного круга, а также для особенных времен года, в частности
постов и прежде всего великого поста, затем великих (так наз. двунадесятых)
и других праздников и т.д. Однако прежде этих частностей следует
указать общие черты православного богослужения. Оно представляет
собою нечто единственное во всем христианском мире по своей красоте и
многообразию. В нем соединяется с высшим христианским вдохновением драгоценнейшее
наследие античности, воспринятое чрез Византию, видение красоты
духовной сплетается с видением красоты этого мира. К этому следует
еще добавить в отношении к русскому богослужению, - в это священное наследие
Византии влилась еще и свежая волна от русской одаренности в искусстве,
делающей русскую Церковь продолжательницей Византии. Каждой из
исторических ветвей вселенского христианства дан свой особый дар, преимущественно
ее выделяющий: католичеству - организаторский дар власти и
организации, протестантизму - этический дар честности житейской и интеллектуальной,
православным же народам, и прежде всего Византии и России -
дано видение умной красоты духовного мира. И это видение, это духовно-художественное
созерцание, изнутри определяет характер и православного
благочестия, и православного богослужения. Последнее есть "небо на
земле", явленная красота духовного мира. В православном богослужении
элемент красоты, как Славы Божией, наполняющей храм, занимает свое самостоятельное
место, наряду с молитвой и назиданием, оно есть, по крайней
мере в своем устремлении, умное художество, которое, само по себе,
дает "сладость церковную". Естественно, что при известных условиях оно
способно вызывать и ревность иногда одностороннюю и чрезмерную, которая
абсолютизирует обряд в его неприкосновенности (что и случилось в русском
расколе старообрядчества в XVII веке). Вторая черта православного богослужения
есть его религиозный реализм. Не только по заданию, но и по соответствующему
ему восприятию оно содержит не только воспоминание об
евангельских и, вообще, церковных событиях, облеченное в художественные
образы, но и самое их свершение, как бы новое их становление на земле. В
рождественном богослужении не только воспоминается рождество Христово,
но и действительно Христос таинственно рождается, так же как во св. Пасху
Он воскресает, - и то же можно сказать об Его преображении, входе во
Иерусалим, и о свершении тайной вечери, и о страстях и погребении и вознесении;
равным образом и о всех событиях из жизни Пресв. Богородицы от
рождества Ее до успения. Жизнь Церкви в богослужении являет собой таинственно
совершающееся боговоплощение: Господь продолжает жить в Церкви
в том образе Своего земного явления, которое, совершившись однажды, продолжает
существовать во все времена, и Церкви дано оживлять священные
воспоминания, вводить их в силу, так что мы становимся их новыми свидетелями
и участниками. В частности подобную же силу получают и евангельские
чтения, как часть богослужения. Это можно сказать про все вообще
евангельские чтения, но особенно это имеет силу относительно важнейших
евангельских событий, которые не просто воспоминаются, но как бы заново
совершаются в Церкви. Все вообще богослужение приобретает, поэтому,
значение богожития, а храм - места для него. В самой архитектуре православного
храма, - в куполе Византийской Софии, который так дивно изображает
небо Премудрости Божией, смотрящееся в землю, как и в деревянном
или каменном куполе русских храмов с их ласковой теплотою, выражается
эта черта: не напряженное стремление готики к трансцендентному с противоестественным
вытягиванием себя ввысь и все-таки остающимся чувством
непреодолимости этого расстояния, но пребывание в доме Отца по совершившемся
богочеловеческом соединении Божества и человечества.
Таково основное чувство православия, которое непосредственно отражается
на его культе. Весь он есть и свидетельство и осуществление этого
жизнепонимания, истинного ведения боговочеловечения, завершившегося в
воскресении. И в силу этого чувства православие имеет в себе, действительно,
ведение первохристианства и его радость. Конечно, оно не имеет
исторической простоты первохристианства, потому что несет в себе бремя
богатства и сложности веков. Однако под этим, иногда тяжелым, златокованным
покровом оно таит в себе эту живую воду, - внутреннюю непосредственность
ведения веры, знание Христа и свет Его воскресения. Мистерия
православного богослужения достигает наибольшей своей высоты и силы
в богослужениях Страстной седьмицы и св. Пасхи. Красота, богатство и сила
этих богослужений неотразимо овладевают душой, неся ее в своем мистическом
потоке. Священные воспоминания ее первых дней, завершающиеся помазанием
ног Господа женою - грешницей (вел. среда), приводят к чистому
четвергу, к установлению Тайной Вечери. Далее богослужение великого пятка
во всей силе воспроизводит страсти, смерть и погребение Господа.
"Последование страстей", содержащее 12 евангельских чтений об этих
страстях и сопровождающееся соответственными песнопениями, заставляет
молящихся присутствовать у креста. По благочестивому обычаю, зажженные
свечи, которые все держат в руках во время евангельского чтения, приносятся
в жилища, и вся церковь с горящими огнями движется в ночной темноте,
подобно свету "который светит во тьме, и тьма его не объяла". Вечернее
(точнее дневное) богослужение великой пятницы сопровождается изнесением
на средину храма изображения тела умершего Хрис
...Поділитися у соцмережах
