Жанр: Религия
Хасидские предания
...айшую субботу скажи им всем, что
ты вовсе не великий цадик, и они от тебя отстанут". Равви
согласился.
В ближайшую субботу равви Иаков Ицхак стал просить собравшихся
вокруг него людей не превозносить его и не оказывать
ему незаслуженных почестей. И когда он говорил, сердца всех
людей исполнились смирения, и с того времени за цадиком стали
следовать с еще большей преданностью, чем прежде.
Когда равви Иаков Ицхак рассказал Железной Голове о своей
попытке и о реакции людей, рав подумал, а потом произнес:
"Таковы твои хасидим, ибо ты сам любишь смиренных и избегаешь
надменных. Скажи им, что ты избранный, и они от тебя
отстанут".
Равви Иаков Ицхак возразил: "Я не цадик, но я и не лжец. Как
могу я сказать неправду!"
Другой раз равви Ацриэль Гурвиц спросил Ясновидца: "Как
получилось, что вокруг тебя собралась такая толпа? Я гораздо
ученей тебя, а ко мне никто не приходит".
Цадик ответил: "И я удивляюсь, что так много людей приходят
ко мне, ничтожному человеку, чтобы послушать из моих уст
слово Божье, а к тебе, чья ученость превосходит высочайшие
горы, они не идут. Возможно, причина вот в чем: они приходят
ко мне, потому что я все время удивляюсь, что они ко мне
приходят, а к тебе не приходят, потому что ты все время удивляешься,
что они к тебе не приходят".
ЛЮБЛИНСКИЙ РАВВИ И ПРОПОВЕДНИК
В одном городе читал как-то проповедь известный странствующий
маггид. Вдруг прошел слух, что в тот же город приехал
Люблинский равви. Тут же все слушатели маггида пошли встречать
цадика. Вскоре маггид увидел, что остался один. Подождав
немного, он тоже пошел и увидел, что стол, за которым сидел
маггид, весь завален "деньгами выкупа"*, которые принесли
Ясновидцу просители. Маггид спросил: "Как это возможно?
Я много дней читал в этом городе проповеди, но мне не дали
ничего, а ты, не успев приехать, уже получил столько!"
Равви Иаков Ицхак ответил: "Возможно, это потому, что
каждый из нас пробуждает в сердцах других людей то, что сам
носит в своем сердце: я - ненависть к деньгам, а ты - любовь
к ним".
ИСТИНА
Спросил Ясновидца один его ученик: "Равви, ты учил нас, что
если человек познаёт самого себя и дает перед самим собой
правильный отчет, то в отношении такого человека будет верно
изречение: "Счет - половина уплаты". Как это понимать?"
Равви ответил: "Когда на провозимый через границу товар
ставят царскую печать, то тем самым подтверждают его
качество. То же справедливо и для человека: когда он познаёт
самого себя и дает перед самим собой правильный отчет, то
ставится на нем истина - печать Бога, - подтверждающая его
качество".
ПУТЬ
Равви Баэр из Радошиц однажды попросил своего учителя,
Люблинского равви: "Укажи мне общий для всех путь служения
Богу".
Цадик ответил: "Невозможно сказать каждому человеку, по
какому пути ему следует идти. Одни служат Господу изучением
Торы, другие - молитвой, третьи - постом, четвертые - вкушением
пищи. Каждый должен сам понять, на какой путь влечет
его сердце, и этот путь избрать всецело".
многими ПУТЯМИ
Вскоре после того, как умер равви Шалом, сын равви Авраама
Ангела, двое его учеников пришли в Люблин, чтобы учиться
у Ясновидца. Они застали равви на улице произносящим благословение
новой луны. Ученики равви Шалома заметили, что
благословение Ясновидца несколько отличается от того, что
произносил их учитель. Это им не понравилось, и они решили, не
задерживаясь в Люблине, покинуть этот город на следующий
день. Когда некоторое время спустя они пришли в дом равви, тот
поприветствовал их и сказал: "Бог, которому можно было бы
служить лишь одним-единственным путем, - что это был бы за
Бог!"
НЕПОСЛУШНАЯ РУКА
Спросили Люблинского равви: "Почему сказано: "И простер
Авраам руку свою", а потом сразу: "и взял нож"?* Не являются
ли первые слова лишними?"
Равви ответил: "Все свои силы и все свое существо посвятил
Авраам тому, чтобы они не совершали ничего против воли Бога.
И когда повелел ему Господь принести в жертву сына, Авраам
решил, что должен заколоть его. Но так как все члены Авраама
были посвящены Богу и не могли ничего совершать против Его
воли, рука Авраама отказалась повиноваться Аврааму и взять
нож, ибо не такова была воля Бога. Силой заставил Авраам свою
руку слушаться его и сделал ее своим посланцем. Только после
этого она взяла нож".
ПРАВДА
Слова Писания "Правды, правды ищи..."* Люблинский равви
толковал так: "Если человек считает, что он совершенно правдив
и к еще большей правде ему стремиться бессмысленно, то он не
ведает правды. К правде следует стремиться постоянно, никогда
не останавливаясь на достигнутом, и в своих собственных глазах
человек всегда должен быть словно новорожденным младенцем,
еще ничего не достигшим и ничего не умеющим, - вот что такое
правда".
ВТОРАЯ МАТЬ
Спросили Люблинского равви: "Почему в священной "Книге
Великолепия" ("Зохар") обращение к Богу, соответствующее сефироту
"понимание", называется "Матерью"?"
Равви объяснил: "Когда человек кается и исповедуется в грехах,
когда в его сердце входит Понимание и обращает его к Богу,
такой человек становится подобным новорожденному младенцу,
а обращение к Богу - его матерью".
ДИАЛОГ
Спросил Люблинского равви один из его учеников: "Наши
мудрецы говорят, что Бог, обращаясь к общине Израиля, произносит
такие слова: "Обратитесь ко Мне... и Я обращусь к вам"*,
а Израиль отвечает, как сказано: "Обрати нас к Тебе, Господи,
и мы обратимся"*. Что это значит? Ясно лишь, что то, что
говорит Бог, - это так и есть, ибо нам известно, что пробуждение
внизу зависит от того, что свыше".
Равви ответил: "Наши мудрецы говорят: "Женщина вступает
в союз только с тем, кто делает ее сосудом, ибо в первую ночь
муж делает ее сосудом, пробуждая ее женственность". И так
Израиль обращается к Богу: "Сделай нас Своим сосудом еще раз,
чтобы наше обращение к Тебе могло снова пробудиться". Вот
почему далее в ответе Израиля Господу читаем: "Обнови дни
наши, как древле"*. "Как древле" означает время до сотворения
мира, когда не существовало ничего, кроме пробуждающей силы
свыше".
ГРЕХ и УНЫНИЕ
Один хасид пожаловался Люблинскому равви, что его терзают
дурные страсти и от этого он впадает в уныние.
Равви сказал ему: "Больше всего остерегайся уныния, ибо оно
хуже и опаснее греха. Когда Злое Начало пробуждает в человеке
страсти, оно делает это не затем, чтобы ввести его в грех, а затем,
чтобы он впал в уныние".
ГРЕШНИК И ПРАВЕДНИК
Говорил Люблинский равви: "Грешника, сознающего свой
грех, я люблю больше, чем праведника, который знает, что он
праведник. Но если грешники считают себя праведниками, то
о таких сказано: "Даже у адских врат не каются"*. Ибо они
думают, что их ведут в ад, чтобы они искупили другие души".
ВЕСЕЛЫЙ ГРЕШНИК
Жил в Люблине великий грешник. Всякий раз, когда ему
хотелось поговорить с равви, он сразу шел к нему и болтал с ним,
словно близкий его друг и приятель. Многие из числа хасидим
дивились этому и постоянно спрашивали друг друга: "Как возможно,
что наш равви, которому достаточно лишь раз взглянуть
на лицо человека, чтобы узнать всю его жизнь от начала до конца
и определить истинный корень его души, не замечает, что перед
ним - грешник? А если видит, как позволяет ему разговаривать
и общаться с собой?" Наконец, хасидим набрались храбрости,
пошли к равви и задали ему этот вопрос. Цадик ответил: "О нем
я все знаю, как и вы. Но вам известно, как люблю я веселость
и как ненавижу уныйие. Да, этот человек - великий грешник! Но
покуда другие сожалеют о том моменте, когда согрешили, потом
ненадолго раскаиваются, но затем снова впадают в грех, этот
человек не ведает ни сожаления, ни хандры и постоянно счастлив
и весел, словно находится в некой башне ликования. Излучение
от его веселья переполняет и мое сердце радостью".
ЛОСКУТНОЕ ОДЕЯЛО
Один хасид Люблинского равви постился однажды от субботы
до субботы. Накануне субботы он почувствовал такую
сильную жажду, что едва не умер. Пошел он к колодцу и уже
хотел напиться, но подумал, что, не желая потерпеть немного до
наступления субботы, губит весь недельный пост. Переборов
себя, он не стал пить и отошел от колодца. И тут охватило его
чувство гордости за то, что он устоял перед таким искушением.
Но, обдумав все, затем решил: "Лучше пойду и напьюсь, чем дам
гордости завладеть моим сердцем". И пошел к колодцу. Но как
только зачерпнул воды, жажда прошла. С наступлением субботы
он пошел в дом учителя, и, как только переступил порог, равви
крикнул ему: "Лоскутное одеяло!"
ПОСТОРОННИЕ МЫСЛИ
Пришел к Люблинскому равви некий человек просить, чтобы
Ясновидец избавил его от посторонних мыслей, мешающих ему
молиться. Равви рассказал ему, что следует делать, но проситель
не отстал и продолжал задавать вопросы. Наконец равви сказал
ему: "Не знаю, почему ты жалуешься на какие-то посторонние
мысли. Тому, у кого все мысли святы, нечистые помыслы чужды,
хотя и приходят время от времени. Потому и называют их
"посторонними". Но для тебя это обычные мысли, которые
всегда с тобой. Так кому же ты хочешь их приписать?"
СЛУЖЕНИЕ
Равви Иаков Ицхак любил принимать у себя бедных странников
и сам им служил. Однажды он принял одного такого
странника, подал ему еды, наполнил стакан и стоял рядом,
готовый удовлетворить любое пожелание гостя. После трапезы
равви собрал грязную посуду и отнес на кухню. Гость спросил
его: "Равви, скажи мне вот что. Я знаю, что, служа мне, ты
исполняешь заповедь Бога, желающего, чтобы странника принимали
как Его посланца. Но почему ты не погнушался отнести на
кухню посуду?"
Равви ответил: "А разве вынос на Йом-Кипур из Святая
Святых ложки и чаши не входит в обязанности первосвященника?"
ПОД НАВЕСОМ
Один ученик Люблинского равви рассказывал: "Как-то праздновал
я в Люблине праздник Кущей. Перед началом хвалебных
песнопений равви вошел под навес, чтобы произнести там благословение
над "четырьмя произрастаниями". Почти час я наблюдал
мощные сотрясения его существа, пронизанного, казалось,
непомерным страхом. Все люди, видевшие это, подумали, что
это главная часть всей церемонии. Их тоже охватил огромный
страх, и они затрепетали. Я же продолжал спокойно сидеть на
скамье, чувствуя, что главное еще впереди. Когда я поднялся,
чтобы лучше видеть равви, он уже дошел до заключительных
слов благословения. Я видел, как он - в высшем состоянии духа,
- произнося слова благословения, сделался недвижим, и слышал,
что ему вторят Небеса. Так же и в древности Моисей на горе
не убоялся грома и дыма, тогда как люди внизу стояли и трепетали,
но уверенно приблизился к облаку, из которого Бог говорил
с ним".
ОДЕЖДЫ
Говорил равви Бунам: "У Люблинского равви хасидим лучше,
чем у меня, но самого равви я знаю лучше их всех. Ибо однажды
когда я в отсутствии Ясновидца вошел в его комнату, то услышал
шепот: то одежды равви рассказывали друг другу о его величии".
АРФИСТ
Однажды во время молитвы Люблинский равви взял понюшку
табака и стал нюхать. Самый пунктуальный из верующих
заметил это и сказал равви: "Нехорошо прерывать молитву".
Равви ответил ему: "Один великий царь гулял как-то по своей
столице и услышал пение старого уличного певца, аккомпанировавшего
себе на арфе. Музыка понравилась монарху. Он взял
певца к себе во дворец и каждый день его слушал. Музыкант не
захотел расставаться со своей старой ветхой арфой и поэтому во
время игры часто был вынужден останавливаться и настраивать
ее. Однажды во время концерта какой-то придворный заметил
ему: "Ты мог бы настроить свой инструмент заранее!" Арфист
ответил: "У нашего царя в его оркестрах и хорах есть музыканты
и получше меня. Но если они не смогли удовлетворить его и он
взял во дворец меня с моей арфой, то ему, должно быть, понравились
наши с ней странности".
БЛАГОДАРИТЬ ЗА ЗЛО
Спросил один хасид Ясновидца из Люблина: "К словам Мишны
"человек должен благодарить Бога за зло и восхвалять Его за
это" Гемара добавляет: "...должен принять с радостью и со
спокойным сердцем". Но как можно принимать зло с радостью?"
Цадик услышал, что вопрос этот исходит из сердца, трепещущего
перед злом. Он сказал: "Как ты не понимаешь слов Гемары,
так я не понимаю слов Мишны. Разве существует зло?"
БРАЧНЫЙ ДАР
Это случилось на свадьбе внучки Ясновидца Хинды. Когда
подносились дары, равви Иаков Ицхак положил голову на сложенные
руки и, казалось, заснул. Бадхан* несколько раз кричал
ему: "Брачные дары от семьи невесты", - и ждал, пока равви
встанет, но тот лежал неподвижно. Все остальные стояли в молчании
и ждали, покуда равви проснется. Когда прошло полчаса,
сын Ясновидца зашептал отцу на ухо: "Отец, крикнули, что пора
преподносить дары от семьи невесты". Старый равви очнулся
и произнес: "Я преподношу самого себя. Через тринадцать лет
молодые получат этот дар".
Через тринадцать лет Хинда родила сына, которого в честь
деда* назвали Иаковом Ицхаком. Когда он вырос, то каждой
чертой напоминал Люблинского равви, например правый его
глаз, как и у деда, был немного больше левого".
МЕСТО ХАСИДИЗМА
В ИСТОРИИ РЕЛИГИИ
Задачей выяснения места, которое хасидизм занимает в истории
религий, не является исследование его исторических взаимосвязей,
влияний, испытываемых им, и влияний, которые он сам
оказывал. Данная задача состоит в том, чтобы показать, какой
особый вид религии обрел здесь свою историческую форму. Мы
говорим об исторической форме какой-нибудь религии, когда
речь идет не об одном только личном размышлении и личном
опыте, а об общественном движении, выходящем за рамки нескольких
поколений и условий их жизни. Чтобы понять особый
вид религии в ее историческом проявлении, нам следует выяснить,
к какому типу последнее принадлежит. Затем необходимо
втиснуть его в рамки типологии и установить свойственное ему
видовое отличие.
Наш метод, следовательно, будет неизбежно сравнительным,
но не в том смысле, в каком он известен нам по сравнительной
истории религий. Конечно, мы также можем начать с выяснения
основополагающих идей, скрытых в определенных текстах и обрядах,
общих для них и для текстов и обрядов других религиозных
течений исторического или этнолого-фольклорного характера.
Однако для нас выявление этих основополагающих идей не
является задачей и предметом исследования, а только его отправным
пунктом. Что нам следует сделать, так это показать, сколь
многообразными путями в истории религий одна и та же основополагающая
идея формируется различными типами и, в добавление
к этому, сколь многообразными способами внутри одного
и того же типа одна и та же основополагающая идея формируется
различными проявлениями, какое значение она получает здесь,
а какое там. Таким способом мы должны достичь прежде всего
четкого определения типа религии, а затем ее индивидуальных
исторических проявлений. Для нас несущественна основополагающая
идея сама по себе, но мы хотим знать, почему она была
включена в определенный контекст и какое благодаря этому
изменение затронуло ее.
Для критического осмысления этой задачи я начну с рассказа,
который поможет совершенно отчетливо показать, каким образом
определенная тема является общей для различных религиозных
течений. В то же время мы должны, однако, признать, что
одна констатация наличия этой общности не означает большого
продвижения вперед.
О равви Аароне из Карлина, рано умершем любимом ученике
маггида* из Межрича, рассказывают следующее. Его товарищ по
ученичеству заехал около полуночи в Карлин по пути домой из
Межрича и захотел заглянуть к своему другу. Подойдя к дому, он
постучал в освещенное окно. "Кто там?" - послышалось из
комнаты. Полагая, что Аарон узнает его по голосу, он сказал:
"Это я". Никакого ответа не последовало, и дверь не открылась,
хотя он стучал снова и снова. В конце концов он закричал:
"Аарон, почему ты не открываешь?" Тогда изнутри раздалось:
"Кто это осмеливается говорить о себе "Я", когда это подобает
только Богу!" Услышав это, посетитель сказал себе: "Вижу, что
я еще не доучился", - и немедленно отправился обратно к маггиду.
Эта история известна нам, и даже в более полной версии, по
литературе одной из суфийских сект* в исламе, а именно по
первой части собрания мистических притч "Маснави" персидского
поэта Джалал ад-дина Руми. В этом рассказе не упоминается
ни один великий суфий, все остаются безымянными. Человек
стучит в дверь дома своего друга. Тот спрашивает: "Кто там?"
Он отвечает: "Я". Тот отсылает его обратно. Целый год его
мучает горечь разлуки, затем он приходит снова и опять стучит.
На вопрос своего друга: "Кто это?" - он отвечает: "Ты". И сразу
дверь открывается и он оказывается там, где нет места для двух
"Я" - Бога ("друга") и человека.
Этот рассказ, безусловно, не принадлежит самому Руми. Согласно
Массиньону и Паулю Краузу, его источник - изречения
мистика и мученика аль-Халладжа*, процитированные Солами*.
Здесь Бог отвергает правоверного, ответившего: "Это я", но
принимает его, когда тот возвращается и на этот раз дает такой
ответ: "Нет, это ты, мой Господь!" В то же мгновение его
стремление к Богу превращается в стремление Бога к нему'.
Вполне возможно, что присутствие, хотя и фрагментарное,
данной идеи в хасидизме объясняется влиянием суфизма, вероятно,
через Турцию в саббатианский период*. Насколько я знаю,
доказать это невозможно. В данном случае этот вопрос для меня
не важен, поскольку мы не видим внутренней связи между суфизмом
и одним только хасидизмом, что свидетельствовало бы об
особой близости между ними. Мы находим параллели не только
в индийском мистицизме движения бхакти* и в рейнском монастырском
мистицизме средних веков, но также в мистической
системе, которая, в противоположность им всем, не несет на себе
теистического отпечатка, - в восточноазиатском дзэн-буддизме*,
о котором мы и будем говорить далее. Здесь повествуется
о монахе из другой буддийской секты, который, последовав
' Изречения, изложенные Никольсоном в его комментарии к "Маснави",
несколько иные.
совету монаха дзэнского монастыря, погрузился в самосозерцание.
На рассвете, услышав игру на флейте, он впал в экстаз,
побежал к келье своего знакомого и постучал в дверь. На вопрос:
"Кто там?" - он ответил: "Я". Тогда тот набросился на него со
словами: "Почему ты напился и всю ночь храпел на улице?" На
следующий день человек находит "правильную установку" и выражает
ее в таких стихотворных строках: "Теперь я больше не
валяюсь в праздной дреме на подушках, а позволяю флейтисту
играть так, как он пожелает". На дзэнском символическом языке
это означает, что он уже больше не противопоставляет свое "Я"
Бытию, а осознает их единство.
Мы можем считать эту основополагающую идею свойственной
вообще всему мистицизму, в котором тенденция преодоления
различий между Я и Ты для ощущения их единства нашла
свое наглядное выражение. Что касается типологии, то это сопоставление
не выводит нас за общие рамки.
Мы подходим намного ближе к пониманию своеобразия хасидизма,
когда сравниваем некоторые его легенды с легендами дзэн
- той секты, а точнее, одной из тех сект в махаяне*, которые
совершенно отдалились от теистических элементов, возникших
в этом религиозном направлении. Здесь, таким образом, обнаруживается,
что при сравнительно-исторических исследованиях
мистицизма не всегда полезно начинать с центрального содержания
религии; более плодотворно, по-видимому, исходить из самой
жизни, из отношения к конкретной реальности и только
в конце поставить вопрос о центральном содержании, которое,
конечно, оказывает определяющее влияние на сферу конкретного.
Дзэн (на санскрите "дхъяна" - погруженность в себя, созерцание)
- название одного из видоизменений позднего буддизма.
Он был основан в Китае в VI веке и в Японии в XII веке. Его
наиболее важная особенность состоит в отказе от всякого прямого
высказывания о трансцендентных предметах. Согласно преданию,
сам Будда отказывался говорить об области трансцендентного
и обосновывал это тем, что такой разговор не благочестив
и не помогает обрести путь спасения. Школа дзэн развивает на
этом основании учение о невозможности мыслить об Абсолюте
как таковом, тем более высказываться о нем. В особо авторитетном
произведении махаяны "Ланкаватара сутра"* говорится:
"Понятия и оценки взаимосвязаны, они не могут выразить высшую
реальность". Это полностью соответствует высказыванию
Лао-цзы: "Дао*, которое можно выразить, не является вечным
дао". Во многих дзэнских формулировках заметно влияние даосского
учения, согласно которому истина выше противоположностей.
Любое понятийное выражение подчиняет свой предмет закону
противоречия, снижает его до уровня диалектики, где каждому
тезису можно противопоставить антитезис, и таким образом
абсолютная истина превращается в относительную. Поэтому
школа дзэн отказывается признавать противоположность понятий
классического буддизма - сансары*, "потока" непрерывного
становления, и нирваны*, иссякнувшего потока; в действительности
оба представляют собой одно и то же. "Высшая истина,
- говорится в одном раннем дзэнском тексте, - нетрудна,
она лишь отвергает выбор", т. е. разумное принуждение считать
истиной либо А, либо не А, но не оба эти суждения одновременно.
Абсолют, следовательно, нельзя постичь через что-то универсальное,
но он, пожалуй, может быть осмыслен в чувственно-конкретном
проявлении, в том, чем мы живем. Дзэнские
учителя ссылаются на предание, согласно которому Будда, решив
выразить всю полноту проповедуемого им учения, поднял
вверх цветок и молча улыбнулся. В собравшейся толпе только
один человек понял его и тоже улыбнулся - это был его ученик
Кашьяпа. Школа дзэн возводит свою традицию к Кашьяпе,
узнавшему тайну от Будды. Смысл этой традиции соответственно
в том, что ее духовное содержание нельзя передать в понятийной
форме. Однако и все принятые методы созерцания оказываются
тоже лишь более или менее сомнительными приемами и не
ведут к постижению истины; некоторые и в самом деле даже
любое созерцание называют болезнью. Когда ученик спрашивает
учителя о трансцендентном, тот показывает ему, например, свой
посох, как бы противопоставляя тем самым конкретное всеобщему.
Либо он поднимает вверх палец. Либо издает вопль,
прославленный в истории этой школы*: "Куотс!" Либо если все
же заговорит, то произнесет какие-нибудь стихотворные строки.
А иногда он даже отвешивает ученику оплеуху, чтобы сразу же
переместить того в реальность, где ему откроется тайна, превышающая
все Да и Нет, тайна, которая не может быть передана
иначе как зарождением ее в сердце ученика благодаря влиянию
учителя. "Каждый, - как говорится, - должен найти сердце
Будды в своем собственном сердце". Не через отстранение от
реальности, а только посвятив себя ей, человек может снискать
благо. В соответствии с этим дзэнские монастыри представляют
собой не уединенное место для погружения в созерцание, а кооперативный
поселок сельскохозяйственных работников: работа
- основа их жизни. О патриархе, положившем в VIII веке начало
этому образу жизни, рассказывают, что, когда монахи стали его
упрашивать разъяснить тайную истину, он приказал им отправиться
работать в поле и обещал поговорить с ними по их
возвращении. Когда же они вернулись обратно, он вышел навстречу
и молча указал на них, простирая к ним руки. Ведя
активное духовное и физическое существование, человек достигает
тесной взаимосвязи с конкретной реальностью; в тесной взаимосвязи
с конкретной реальностью он становится способным
к постижению истины, а постижение истины ведет, в свою очередь,
к высшей сосредоточенности действия. Этим объясняется
решающее влияние дзэн на военную касту самураев. Опытные
фехтовальщики имели обыкновение перед поединком посещать
великих дзэнских наставников и учиться у них высшей сосредоточенности.
Им открывалось, как говорил один из них, что "цепляющиеся
за жизнь - умирают, а презирающие смерть - живут".
Теперь я сравню некоторые хасидские рассказы с аналогичными
рассказами школы дзэн. О равви Шмелке из Никольсбурга
рассказывают, что один из его учеников обратился к нему с жалобой:
"посторонние мысли" мешают ему молиться. Равви предложил
ему пойти к другому ученику, равви Аврааму Хаййиму из
Злочова, который содержал тогда трактир, и провести некоторое
время у него. В течение двух недель ученик наблюдал привычки
хозяина. Каждый день он видел, как тот молился и как работал,
и не заметил в нем ничего особенного. Ему не удалось только
узнать, чем был занят равви Авраам Хаййим по вечерам, после
ухода всех гостей, и в ранние утренние часы, перед их приходом.
В конце концов он набрался смелости и спросил его об этом. Тот
ответил, что по вечерам он моет всю посуду, а поскольку за ночь
на ней оседает пыль, то он моет ее по утрам снова. Но при этом
соблюдает особую осторожность, чтобы она не заржавела. Когда
ученик вернулся к равви Шмелке и поведал ему обо всем, тот
сказал: "Теперь ты знаешь то, что тебе надобно знать".
В дзэнской литературе мы находим эту основополагающую
идею в более скромном изложении. Монах просит настоятеля
своего монастыря, одного из великих учителей IX века, открыть
ему тайну учения. Наставник спрашивает: "Ты уже позавтракал?"
- "Да", - отвечает тот. "Тогда помой посуду", - говорит ему
учитель. И услышав это, ученик ощутил внутреннее озарение.
В хасидском рассказе подчеркнут аллегорический характер
происходящего, тогда как в дзэнском он остается скрытым.
Исследователями обсуждается значение этого высказывания, но
едва ли можно усомниться в том, что "мытье посуды" здесь
является символом духовной активности. Однако мы ошиблись
бы, несмотря на объяснение, содержащееся в самом хасидском
рассказе, если бы поняли суть дела только в символическом
смысле. В действительности это также означает, что каждый
должен делать то, что ему в то или иное время положено
(например, в данном случае - мыть посуду), и делать это
в полной сосредоточенности, внутренне собравшись, со всем
вниманием, не отвлекаясь по сторонам.
Равви из Коцка после смерти равви Моше из Кобрина спросил
одного из учеников умершего, что было на
...Закладка в соц.сетях
