Жанр: Религия
Хасидские предания
...лось оно к Богу.
Эта простая гармония рождает странную музыку, буквально
пронизывающую все хасидские легенды. Вот хасиды поют и танцуют
на праздниках, вот певцы и музыканты из их числа,
вот в песнопениях они славят Бога. Вот ангелы поют свою
песнь. А вот обыденная речь хасидов: и там - тоже музыка.
Слова одной из легенд вообще поются, а не говорятся.
По-видимому, такая звучность хасидских преданий не случайна.
Легенда должна звучать, чтобы быть услышанной, чтобы сердца
слушателей забились в унисон с ее мелодией божественной
радости и вдохновения.
Простое безыскусное слово хасидских преданий обращено,
конечно, к замкнутой традиции сынов Израиля. Но не следует
забывать, что первые хасиды жили в Европе и являлись современниками
эпохи Просвещения. Поэтому их упрямое антипросветительство
было своеобразным отзвуком и на общеевропейские
процессы. В чем смысл его? В том, что служить следует Богу
Живому, а не идеалу (как просветители, умеренные или революционные)
или ценности (как консерваторы типа Эдмунда Бёрка).
И идеалы и ценности, выдуманные людьми, оскорбляют
и унижают как Творца, так и человека, созданного по "образу
и подобию", лишают человека возможности диалога с Богом,
превращают его в механического одиночку. Поэтому так
по-кукольному смешны и ничтожны "просвещенные" ("просветленные"
в ироничном смысле), фигурирующие в хасидских преданиях,
поэтому так глубока и величественна безыскусная вера
простецов. Что и говорить, немногие в XVIII в. в Европе говорили
на подобные темы, не до них было Просвещению. Но голоса
эти звучали, причем в разных традициях (вспомним, например,
православное старчество). Оценив первостепенную важность этого
слабого, но уже уверенного для человека XX в. голоса, звучащего
для философа в хасидских легендах, М. Бубер сделал его
обертоном своей мысли и своей жизни.
Хасиды менее всего приемлют концепции типа "вечной морали"
или "общечеловеческих ценностей". Моральные требования
и предписания, отделенные и от человека, и от Бога, - это ничто,
фикция; они бессмысленны, и если люди и в самом деле начнут
серьезно следовать этим извне навязываемым и внутренне чуждым
им заповедям, то окажутся в мире абсурда и бессмыслицы.
Так, они будут грешить, не задумываясь и не подозревая об этом
и даже считая себя праведниками.
Но, с другой стороны, как порочному человеку, потомку
Адама, стать нравственным по своей собственной природе, а не
по принуждению? В этом и состоит главная проблема, решаемая
хасидской этикой. Впрочем, понятие "этика" - инокультурное
и не совсем адекватно отражает основную направленность хасидизма
как "пути праведности". Никакое рассуждение о "добром"
и "худом", "справедливом" и "несправедливом" ради сознательного
выбора, единственно правильного, - то есть этика как
отношение человека к своему поведению, по формулировке Аристотеля,
- для хасида невозможно. Этика задана здесь в Десяти
заповедях, раскрываемых Торой и Талмудом. Безусловное следование
им составляет нравственный императив хасидов. А чтобы
человек не сомневался в своих силах следовать заповедям, другой
человек должен показать ему это: живому человеку проще всего
поверить в живую заповедь. Такой ожившей заповедью, "живой
Торой", и становится для хасида цадик. Всем своим существом,
а не только словом он учит хасида: ты тоже можешь стать
добродетельным и раскрыть в себе совершенный образ и подобие,
заложенные в тебе Творцом. Хасид не просто убежден, что
Тора - это добро и истина; он уверен, что в его человеческих
силах следовать Торе.
Хасидизм, таким образом, - одно из учений, которые, не
идеализируя человека, показывают, что он и в самом деле может
быть добрым. Это не просто, но только здесь человеку и имеет
смысл прилагать усилия: потому что это усилия над самим
собой. Мистическая этика хасидизма утверждает, что зло не
только не абсолютно и указывает лишь на недостаток добра
в здешнем мире, но что зло создано специально для того, чтобы
быть обращенным на служение добру. Поэтому такие человеческие
слабости, как гордость, суровость, высокомерие и т. д., сами
по себе не являются злом; зло в том, чтобы не обращать на них
внимания и не направлять их на служение добру. "В каждом
слове и действии, - считают хасиды, - содержатся все десять
сефирот, десять сил, изливающихся из Бога..." И задача человека
- сделать свои слова и дела подобающими этим истечениям.
Кроме того, "...все то, что представляется вам здесь злом, на
самом деле - оказанная вам милость". В сказанном, по-видимому,
кроется причина нравственного оптимизма хасидов, их настойчивого
желания следовать раз и навсегда избранному пути.
И еще в том, что рядом - цадик. Отношения между цадиком
и хасидом - это ключ к хасидской этике. Без цадика деяния
хасидов лишены нравственной опоры. Но и величие цадика без
хасидов не имеет нравственного смысла. Цадик и хасиды - это
общность, в которой только и возможен нравственный идеал
хасидов.
Другими словами, здесь заложена идея о том, что нравственный
поступок не является свершением одного человека. Нравственность
не может быть индивидуалистичной, как это почти
постулируется в новоевропейской этике; в хасидизме она - общее,
совместное дело. Нравственность одного человека - это
отражение, но не общественной среды, а нравственности другого
человека, который в свою очередь отражает степень вашего
совершенства. Вы ответственны, конечно, только за себя, но ваше
совершенство - не только для себя, но и для другого. Пороки
друг друга вы исправляете вместе, и нравственность - ваш
совместный труд.
Высшая нравственность - это когда человек с Богом. Или
Бог с человеком. Сокрытые во всех вещах мира божественные
искры, отпавшие от Творца, нуждаются в очищении от наростов
и в освобождении. Эту миссию возлагает на себя цадик. Отсюда
- его безграничный альтруизм и самопожертвование, мерилом
которых выступают хасиды. Без них горение цадика не излучало
бы света.
Этот свет - радость хасидов. Они веселы внутренней радостью,
не имеющей ничего общего с пошлым весельем людей,
убежденных, что мир - это театр и что единственное удовольствие
человека в этой жизни - сделать ее повеселее.
Другая сторона своеобразия хасидов, по-новому представившая
значение обыденного соблюдения заповедей, - все большее,
по мере нравственного развития, тождество и равноценность
слова и дела, задуманного и совершенного. Нравственность
- это целый человек, а не только его поведение; ограниченно
нравственный человек, то есть подчиняющий этическому лишь
.часть себя, всегда лицемерен, даже если он чрезвычайно благочестив
и добродетелен. Изобличая таких людей, цадик иногда
и поюродствует, поскольку юродство, как ничто другое, ярко
выявляет нравственную ущербность. Сам же цадик - живой
образец целостной нравственности. Поэтому, когда хасиды рассказывают
друг другу истории о своих цадиках - а это происходит
всегда, когда они собираются вместе в субботу, - они
совершают в том числе и нравственный акт, причем в самом что
ни на есть практическом смысле.
Именно эти истории и образуют "Хасидские предания", собранные
М. Бубером. Помимо собирания и пересказывания хасидских
легенд, он посвятил хасидизму немало книг и статей. Но
сколько бы он ни высказывался в них о смысле своего увлечения
хасидизмом, причины этого по большому счету так и остаются
тайной. Возможно, знакомство с "Хасидскими преданиями" в пересказе
М. Бубера поможет читателю приблизиться к ее постижению,
а может быть, - кто знает - и к постижению загадки своей
собственной личности.
П. С. Гуревич, М. Л. Хорьков
ПРЕДИСЛОВИЕ
Один из живейших аспектов хасидского движения состоит
в том, что хасиды рассказывают друг другу истории о своих
духовных лидерах, "цадиким"*. Когда они присутствуют при
совершении чего-нибудь великого, когда они видят нечто значительное,
они чувствуют, что призваны обрести с ним связь и засвидетельствовать
это перед другими людьми. Слова, используемые
для описания такого опыта, - не просто слова; они обладают
свойством сообщать последующим поколениям происшедшее
во всей той действенности, какой обладают слова, в самих себе
становящиеся действием. И поскольку эти слова служат вечному
сохранению святых дел, они освящаются этими делами. Рассказывают,
что Ясновидец из Люблина однажды увидел огненный
столб, поднимающийся из маленькой комнаты; когда он
вошел туда, то увидел там хасидов, рассказывающих друг другу
истории о своих цадиким. Согласно хасидским поверьям, в цадиким
изливается изначальный Божественный свет; через них он
изливается затем в их деяния, а из деяний - в слова хасидов,
повествующих о цадиким. Баал Шем, основатель хасидизма,
говорил, что, когда хасид рассказывает что-то во славу цадиким,
это равнозначно его проникновению в таинство божественной
колесницы, которую лицезрел пророк Иезекииль. Один цадик из
четвертого поколения, равви* Мендель из Рыманова*, друг Ясновидца,
прибавлял к этому такие слова: "Ибо цадиким - это
и есть колесница Бога"'. Но легенда - это нечто большее, чем
просто отражение. Она свидетельствует о священной сущности
для того, чтобы жить с нею. Чудо, когда о нем рассказывают,
приобретает новую силу; сила, действовавшая когда-то и пребывающая
теперь в живом слове, продолжает действовать - действовать
из поколения в поколение.
Одного равви, чей дед был учеником Баал Шема, как-то
попросили рассказать историю. "Историю, - ответил он,
- нужно рассказывать так, чтобы она сама собой доставляла
'Звездочками отмечены примечания переводчиков, помещенные в конце
книги. Арабскими цифрами - постраничные примечания М. Бубера. - Примеч.
ред.
' Мидраш. Бытие Рабба LXXXII. 7.
слушателям помощь". И рассказал следующее: "Мой дед был
хромым. Однажды кто-то попросил его рассказать историю о его
учителе. И он поведал о том, что святой Баал Шам во время
молитвы обычно подпрыгивал и приплясывал. Рассказывая, мой
дед поднялся; его так увлекла история, что он и сам начал
прыгать и плясать, как бы изображая своего наставника. И в тот
самый час он излечился от своей хромоты. Вот так нужно рассказывать
истории!"
Бок о бок с устными преданиями существовала и письменная
традиция, проявившаяся уже на ранних этапах хасидского движения,
однако из записанных устных рассказов о первых поколениях
сохранилось лишь несколько незначительных текстов. Будучи
юношами, ряд цадиким записывали деяния и высказывания своих
наставников, но делали они это скорее для того, чтобы пользоваться
этими записями наедине с собой, а не для чтения их на
публике. Так, из одного надежного источника нам известно, что
равви из Бердичева, который среди всех равви был наиболее
близок к простым людям, записывал все, что его учитель, Дов
Баэр из Межрича, Великий Маггид*, говорил или делал, в том
числе его ежедневные высказывания, затем много раз читал
и перечитывал свои записи, устремляя свою душу ввысь в усилии
постичь смысл каждого слова. Но его записи были утеряны,
и вообще из подобных заметок сохранились очень немногие.
Большинство легенд, представляющих собой поздние формы
мифа, развивались в литературах мира в эпохи, когда уже существовала
письменная литература: или наряду с устной традицией,
или даже главенствуя над ней. В первом случае письменная
литература оказывала некоторое влияние на форму легенды, во
втором - полностью определяла ее. Так, со временем превратились
в литературу буддийские легенды и индийские сказки, точно
так же, как и легенды о Святом Франциске, и итальянские
новеллино, хотя наряду с этим они продолжали передаваться из
уст в уста.
Иначе обстояло дело с хасидскими легендами. Евреи диаспоры*
из поколения в поколение передавали легенды устно,
и вплоть до нашего времени они не облекались ни в какую
литературную форму. Хасиды просто не могли выстраивать
предания, которые они рассказывали во славу своих цадиким, по
образцу какой-либо уже существующей литературной формы или
изобретать собственную форму, не могли они и целиком адаптировать
свои рассказы к стилю других легенд. Внутренний ритм
хасидов часто бывает столь страстным, столь порывистым по
сравнению с застывшей формой таких легенд, что она не в состоянии
передать все богатство того, что хасиды намереваются
сказать. Так что хасидим никогда не придавали своим легендам
изысканную литературную форму; за рядом исключений, они не
являются ни произведением одного автора, ни определенным
жанром народного творчества; хасидские предания всегда оставались
неоформленными. Но благодаря священному элементу,
который они в себе несут, то есть фактам жизни цадиким и восторженной
радости хасидим, эти легенды подобны драгоценному
металлу, хотя зачастую и не слишком очищенному, но с примесью
шлаков.
На примере легенд о Баал Шеме можно проследить, как
именно формируется в хасидизме легендарная традиция. Уже при
жизни цадика среди членов его семьи и учеников ходили истории,
повествовавшие о его величии. После его смерти они переросли
в предания, четверть века спустя ставшие составной частью ряда
книг: из семейных историй появились легенды, которые включил
в свою книгу "Знамя Эфраима" равви Моше Хаййим Эфраим,
внук Баал Шема, которого учил сам дед, а легенды, ходившие
в среде учеников, были примерно в то же время опубликованы
в виде первого собрания изречений Баал Шема под названием
"Венец Благого Имени". Однако прошло еще двадцать лет, прежде
чем появилась на свет первая легендарная биография Баал
Шема, имевшая заголовок "Во славу Баал Шем Това". Каждый
сюжет в ней восходит к кому-либо из ближайшего окружения
Баал Шема, к его друзьям и ученикам. Но наряду с этими
существовали и другие традиции, например устные традиции
семей Великого Маггида или равви Мейра Маргалиота или
письменная традиция, бытовавшая в школе Кореца. Эти традиции
отличались от опубликованных сборников и имели свою
сферу распространения. Во второй половине XIX века отмечаются
серьезные изменения в сюжетах, передаваемых устно. Они
упрощаются, становятся короче, в них привносится много со
стороны, и в итоге легенды превращаются в разновидность народной
литературы. И только в нашу эпоху, около 1900 года,
началась работа по критическому отбору и собиранию преданий
о Баал Шеме. Сходные процессы характеризуют развитие всей
хасидской легендарной традиции.
После исключения всего сомнительного. Где невозможно было
обнаружить и следа подлинных сюжетов, у нас в руках все
равно осталась огромная масса по преимуществу совершенно
неоформленного материала. Это были - в лучшем случае - или
краткие заметки, относившиеся непонятно к каким событиям,
или - к сожалению, чаще всего - совершенно необработанный
и сырой материал, которому было почти невозможно придать
форму легенды. В этой второй группе заметок, неважно, говорится
в них слишком много или слишком мало, трудно обнаружить
даже малейший намек на какую бы то ни было ясную линию
повествования. По большей части они не представляют собой ни
настоящих художественных произведений, ни подлинных народных
легенд, но являются чем-то вроде оправы, оправы выдающихся
событий, и поэтому по-своему восхитительной.
Я же, поставив себе цель дать точные портреты цадиким
и описать их жизнь на основании достоверного письменного
и устного материала, должен был прежде всего принимать во
внимание одновременно и легенды, и историческую правду и отражать
их вместе в едином повествовании. В ходе этой длительной
и трудоемкой работы я обнаружил, что целесообразнее всего
было начать с поиска необходимой формы (или, точнее, с отказа
от всяких форм) для описанных заметок при их скудости или,
наоборот, чрезмерном изобилии деталей, при их темных местах
и частых отступлениях, начать с как можно более тщательной
реконструкции упоминаемых в них событий, где это возможно,
на основании разных вариантов одной легенды и связанных с ней
материалов, а также со связного, насколько это осуществимо,
соединения разных легенд. Затем я снова возвращался к заметкам,
чтобы включить в окончательную версию какие-нибудь
содержащиеся в них удачные обороты или фразы. С другой
стороны, я посчитал непозволительным и нежелательным чрезмерно
расширять эти легенды или придавать им нарочитую
красочность и разнообразие, как это делали братья Гримм, когда
записывали свои сказки со слов простых людей'. Только в тех
немногих случаях, когда записки были слишком отрывочны,
я позволял себе соединять вместе несколько фрагментов и заполнять
бреши, если они возникали, близким по теме материалом.
Существуют два рода легенд, различия между которыми можно
провести, опираясь на два типа повествования, лежащих в основе
образующейся легенды: это легендарный рассказ и легендарный
анекдот. В качестве иллюстрации можно сопоставить
"Золотую легенду" с "Цветочками Св. Франциска" или классические
буддийские легенды с преданиями монахов секты дзэн.
Тем не менее бесформенный материал хасидских легенд может
быть отнесен сразу к обеим категориям. Впрочем, большая их
часть - это в основе своей все же легендарные анекдоты. Рассказы
встречаются редко, да и представляют они собой скорее
нечто среднее между притчей и анекдотом. Преобладание анекдота
- это общая тенденция, присущая духу еврейской диаспоры,
стремящемуся выразить события истории и современности
каким-то особым, запоминающимся способом: события не просто
замечаются и сообщаются, чтобы выделить нечто в происходящем,
но они столь тщательно очищаются от шелухи ничего
не значащих фактов и подаются в такой форме, что рассказ как
бы сам собой достигает кульминации на самой значимой в нем
фразе. Согласно учению хасидов, сама жизнь соответствует такому
способу интерпретации. Цадик, вольно или невольно, выражает
свои поучения в действиях, имеющих символический характер
и часто сконцентрированных в каком-либо изречении, либо
дополняющем события, либо помогающем их интерпретировать.
Под "рассказом" я понимаю повествование о чьей-либо судьбе,
раскрываемой в единичном происшествии; под "анекдотом"
- повествование о единичном происшествии, в котором раскрывается
целая судьба. Легендарный анекдот идет даже дальше:
*См.: Leffz. Maerchen der Brueder Grimm. Эта книга была опубликована на
основании материалов, оставшихся после смерти Клеменса Брентано.
в единичном событии раскрывается смысл жизни. Во всей мировой
литературе я не знаю другой подобной группы легендарных
анекдотов, в которой указанное их свойство присутствовало бы
в такой большой степени и было бы столь самобытным и одновременно
столь разнообразным, как это можно видеть в хасидских
анекдотах.
Анекдот, как и рассказ, - это разновидность сжатого повествования,
повествования, сконцентрированного в рамках одной,
специально подчеркиваемой формы. От чрезмерного психологизма
и украшательства здесь следует воздерживаться. Чем чище,
"обнаженнее" такая форма, тем более адекватно она выполняет
свою функцию.
Такими соображениями я руководствовался, работая с имевшимся
в моем распоряжении материалом.
Между тем цадика нельзя изображать исключительно посредством
совершаемых им действий, которые концентрируются затем
в его изречениях об этих действиях; цадик немыслим без акта
учительства, наставничества устным словом, ибо для него речь
- это неотъемлемая часть его деяний. Поэтому в данной книге
присутствует еще одна разновидность легенды, которую я определяю
как "поучение в ответах на вопросы". Наставника, цадика,
просят прокомментировать какой-нибудь стих из Писания
или объяснить смысл какого-нибудь ритуала. Он отвечает и,
отвечая, дает вопрошавшему гораздо больше, нежели тот способен
усвоить. В текстах, с которыми я работал, эта особенность не
всегда была представлена в форме беседы: зачастую вопрос
прочитывался из ответа. В большинстве таких случаев я реконструировал
вопросы и, таким образом, восстанавливал форму диалога.
Кроме того, поскольку строгие дефиниции здесь невозможны,
я отнес к этому типу легенды ряд фрагментов, где говорящий
задает вопросы самому себе. Также есть несколько поучений
и проповедей, которые я не рискнул отбросить вследствие их
исключительной важности. Но и в этом случае из теоретических
работ хасидов в данный сборник не был включен ни один фрагмент;
весь представленный материал взят из народной литературы,
где он служит своего рода приложением к жизнеописаниям
цадиким и имеет исключительно устный, а не литературный
характер.
При отборе непосредственно поучений я старался придерживаться
подлинных слов текстов, с которыми работал, как бы
далеко эти слова ни отстояли от требований ясности. Но во
многих случаях тексты оказывались настолько темными, настолько
загрязненными чужеродными элементами, что возникала
настоятельная необходимость убирать целые слои постороннего
материала, чтобы в конце концов добраться до подлинных
изречений наставника.
В этой книге содержится менее десятой части всего собранного
мной материала. Первым критерием для того, чтобы поместить
в нее какое-либо из хасидских преданий, была, конечно, его
значимость per se*, а также его особая важность для понимания
тех или иных сторон хасидской жизни. Однако многие фрагменты,
отвечавшие этому признаку, я все же не включил в сборник,
поскольку они не характеризовали ни одного из тех цадиким,
вокруг которых строится данная книга. А последний фактор был
для меня решающим.
В итоге из многочисленных легенд, которые сохранила традиция
о каждом цадике, я отобрал в первую очередь те, которые
лучше всего описывали характер и образ жизни каждого цадика,
а затем добавил к ним легенды, дающие представление о его
жизненном пути. В одних случаях предания и высказывания,
с которыми я работал, при соединении их вместе сами собой
давали законченную картину жизни цадика. В других случаях
оставались лакуны, которые я вынужден был заполнять своими
предположениями (о чем подробнее см. во Введении). В немногих
случаях мои данные оказались слишком скудными, и здесь я всегда
приносил в жертву "статический" портрет человека, а не
"динамическую" картину человеческой жизни.
В каждой из глав я расположил легенды в биографическом,
хотя и не строго хронологическом порядке, поскольку хронологический
принцип мог лишь затушевать, а не высветить тот
эффект каждой биографии, который я постоянно имел в виду при
составлении книги. Исходя из имевшегося у меня под рукой
материала, мне было гораздо проще давать общую картину
характера человека и его образа жизни, рассматривая их разнообразные
элементы отдельно друг от друга и - если это было
возможно - каждый из них в свете их собственного развития,
пока все они не сплавлялись в своего рода внутреннюю биографию.
Так, например, в главе о Баал Шеме можно наблюдать
следующую последовательность: 1) душа Баал Шема; 2) приготовление
к служению и откровение; 3) его восторженность и рвение;
4) его община; 5) Баал Шем и его ученики; 6) Баал Шем и его
общение с разнообразными людьми; 7) сила видения; 8) святость
и чудеса; 9) Святая Земля и искупление грехов; 10) до и после его
смерти. Каждый фрагмент расположен на подобающем ему месте,
хотя иногда это и нарушает хронологический порядок; кроме
того, там, где это представлялось уместным, к легендам прилагаются
поучения.
При первом, и к тому же беглом, чтении может показаться,
что в книге есть ряд повторений, хотя на самом деле это не
повторения: в каждом случае, когда какой-нибудь сюжет повторяется,
то его смысл или целиком меняется, или приобретает
дополнительное звучание. Таково, например, постоянное упоминание
о "сатанинских хасидах", то есть лжехасидах, которые
присоединяются к истинным хасидим с целью разрушить их
общину. Внимательный читатель без труда заметит во всех подобных
случаях различия в ситуациях и в форме изложения.
Моя работа по пересказу хасидских легенд началась более
сорока лет назад. Первыми книгами, ставшими плодом моей
деятельности в этой области, были "Предания о равви Нахаме"
(1906) и "Легенда о Баал Шеме" (1907). Затем, однако, я отказался
от своего прежнего метода работы с устными преданиями на
том основании, что посчитал его чересчур вольным. Моя новая
концепция о целях и методах работы с легендами воплотилась
в книгах "Великий Маггид и его последователи" (1921)и "Скрытый
свет" (1924). Содержание этих двух книг почти полностью
воспроизведено в настоящей работе, хотя большая ее часть написана
уже после моего приезда в Палестину в 1938 году. Помимо
всего прочего этим новым и более совершенным сборником
я обязан в первую очередь воздуху земли обетованной. Наши
мудрецы говорят, что в Палестине сам воздух делает человека
мудрым. Меня же эта земля одарила другим: силой начать все
заново. Теперь я считаю свою работу над хасидскими легендами
законченной, и эта книга - своеобразный итог моего нового
начала.
Иерусалим, лето 1946 года
Мартин Бубер
ВВЕДЕНИЕ
Цель этой книги - ввести читателя в мир легендарной реальности.
Я называю ее легендарной, потому что дошедшие до нас
предания, которым я здесь пытался придать определенную форму,
не являются подлинными в том смысле, в каком подлинна
хроника. Легенды восходят к восторженным людям, вкладывавшим
в свои истории то, что они видели или считали, что видели
в состоянии религиозного порыва, и это означает, что в легендах
есть много событий, и на самом деле имевших место, но только
увиденных с точки зрения религиозного чувства и таких, которые
просто не могли произойти в реальности так, как о них рассказывают,
но которые возвысившаяся в религиозном порыве душа
воспринимала как реальность и поэтому отнеслась к ним именно
как к реальности. Вот почему я называю легенды реальностью,
реальностью опыта восторженных душ, реальностью, рождающейся
в каждом чистом сердце, незамутненном хитростью и лукавством.
Люди, рассказывающие легенды, говорят не о самих
себе, но о том, что их волнует, и, таким образом, то, что мы
узнаем из подобных повествований, - не просто факт в психологическом
смысле, но также и факт жизни. Например, случается
нечто, что вдохновляет душу, оказывает на нее такое-то и такое-то
воздействие; указывая на это воздействие, традиция прив
...Закладка в соц.сетях
