Жанр: Психология
Человек и ситуация. перспективы социальной психологии
...о, снижается чрезвычайно
быстро по мере возрастания сложности этих ситуаций.
Барсалу обнаружил также, что корреляция оценок типичности
между парами испытуемых, которые являлись студентами одного
и того же университета, составляла в среднем 0,45. Таким образом,
согласованность мнений относительно типичности предъявленных
экземпляров (даже для вполне обыденных понятий) находилась
на весьма скромном уровне.
Оба приведенных выше результата важны для аргументации, к
которой мы будем постоянно прибегать на протяжении данной
главы и книги в целом, и вот почему.
Во-первых, субъективная интерпретация событий одним и тем
же человеком характеризуется значительной изменчивостью. Эта изменчивость
достаточно существенна, чтобы, исходя из факта неустойчивости
интерпретаций, заставить нас ожидать появление заметных
различий между поведением этого человека в двух объективно
почти идентичных ситуациях, не говоря уже о различиях, проявляющихся
в ситуациях, которые всего лишь сходны между собой.
Во-вторых, имеет место существенная изменчивость значения,
вкладываемого разными людьми в одни и те же (даже фундаментальные)
понятия. Отсюда следует, что два человека скорее всего
будут интерпретировать одну и ту же ситуацию двумя несколько
отличными друг от друга способами. Мы полагаем, что огромное
число важных феноменов проистекает из изменчивости субъективных
интерпретаций, даваемых одним и тем же человеком, а также из
различий между интерпретациями, даваемыми разными людьми в одной
и той же ситуации.
А еще целый ряд важных эффектов проистекает из относительного
неведения людей об этих двух фактах. Не отдавая себе отчета в
изменчивости, внутренне присущей нашим интерпретациям событий,
мы чересчур уверенно беремся за предсказание собственного
поведения. Аналогично мы оказываемся не в состоянии осознать как
случайные (или, по меньшей мере, непредсказуемые), так и систематические,
устойчивые различия между собственной интерпретацией
событий и субъективной интерпретацией тех же событий другими
людьми. Вследствие этого мы слишком уверенно беремся и за
предсказание поведения других. А когда сталкиваемся с действиями,
которых не ожидали, относим их на счет экстремальных личностных
качеств других людей либо на счет различий между собственной и
чужой мотивацией. При этом мы не признаем, что другой человек
может просто по-иному интерпретировать ситуацию.
Мысль о том, что один и тот же стимул может по-разному
интерпретироваться различными людьми или одним и тем же
человеком в различных контекстах, равно как и осознание того,
что социальные исследователи должны уделять внимание субъективным
интерпретациям наравне с объективными показателями,
имеет долгую историю в большинстве основных отраслей психологии.
Курт Левин (Kurt Lewin, 1935) последовательно подчеркивал,
что характеристика "жизненного пространства" индивида должна
даваться таким образом, чтобы учитывать как его (актуальную)
субъективную реальность, так и его личную значимость.
Представители гештальт-психологии [например,. Коффка
(Koffka, 1935)], а также Брунсвик в своей теории социального восприятия
(Brunswik, 1956) делали сходный акцент на важности
субъективных аспектов. Но более всего стоит упомянуть о том, что
совет сосредоточиваться на субъективной интерпретации событий,
сделанной самим пациентом, многократно повторен устами многих
поколений клиницистов: начиная с фрейдовского (Freud, 1901/
1960) анализа тенденциозностей человеческого восприятия и памяти
и кончая плодотворным рассмотрением феномена "личностных
конструктов" Джорджем Келли (Kelly, 1955).
Однако лишь Соломону Эшу, автору обсуждавшегося нами в
главе 2 знаменитого исследования конформности, удалось рассмотреть
проблему субъективной интерпретации таким образом, чтобы
выявить систематически действующие факторы, служащие причиной
ее изменчивости и неустойчивости.
Соломон Эш и "объект суждения"
Исходный тезис Эша состоял в том, что зачастую реакции людей
на тот или иной объект являются в большей степени отражением
не их устойчивых аттитюдов и ценностей, а того, каким образом
им удается интерпретировать "объект собственного суждения"
в каждом конкретном случае. Эш проиллюстрировал этот
тезис, предприняв памятную серию экспериментов и проведя теоретический
анализ, в ходе которого им были обнаружены факторы,
порождающие изменчивость субъективной интерпретации событий
как одними и теми же, так и разными людьми.
Конформность и субъективная интерпретация. Первым феноменом,
к которому Эш приложил собственное понимание субъективной
интерпретации, была социальная конформность. Общепринятый
взгляд на конформность состоял тогда в том, что люди поддаются
влиянию мнений окружающих потому, что стремятся быть
принятыми и опасаются быть отвергнутыми ими. Не исключая
подобных мотивов, Эш предложил дополнительное, более когнитивное
по характеру объяснение. Эш настаивал на том, что реакции
окружающих служат формированию определения оцениваемого
объекта. Эти реакции содержат информацию о понимании этого
объекта другими участниками ситуации и позволяют, по меньшей
мере, сделать веское предположение о том, как его "следует" интерпретировать.
Более того, если человек перенимает интерпретации
или определения окружающих, он наверняка переймет и их
оценки, а также и манеру их поведения.
В подкрепление своей аргументации Эш (Asch, 1940) провел
один очень простой, но убедительный эксперимент. Двум группам
испытуемых, сформированным из студентов младших курсов, было
предложено проранжировать разнообразные профессии в зависимости
от их престижа и статуса. В ряду прочих в список была включена
и профессия "политик". Прежде чем студенты приступали к выставлению
баллов, испытуемым в одной из групп сообщали, что их
предшественники оценили профессию политика выше, чем любую
другую, в то время как студентам из другой группы говорили, что их
товарищи поместили профессию политика в конец списка.
Как и ожидалось, подобное манипулирование информацией о
внутригрупповом согласии заметно сказалось на оценках испытуемых.
Однако, как установил сам Эш в ходе устного и письменного
опросов испытуемых по завершении эксперимента, этот эффект
имел место вовсе не потому, что испытуемые меняли свое мнение
о политиках вообще или о ком-либо из конкретных представителей
этой профессии. Не пытались они также и заискивать перед
своими товарищами или избежать неодобрения с их стороны, поскольку
были уверены, что анонимные участники предыдущих
групп, выставлявшие баллы раньше, чем они, никогда им не встретятся
и не узнают о данных ими оценках.
Если проявленная испытуемыми "конформность" и позволяет
о чем-либо говорить, так это о том, в какой степени оценки предшествующих
испытуемых способствовали навязыванию участникам
эксперимента значения или субъективной интерпретации понятия
"политик".
В первой группе, где испытуемые согласились с позитивной
оценкой этого понятия, студенты ассоциировали его с государственными
деятелями и известными национальными лидерами -
такими, как Джефферсон или Рузвельт. Во второй группе, где испытуемые
выразили согласие с негативной оценкой, термин "политик"
приобрел коннотации, связанные с образом продажной
"политической проститутки". Короче говоря, испытуемые не
столько согласились с суждением товарищей, сколько позволили
им навязать себе субъективную интерпретацию объекта суждения.
Интерпретация личностных свойств. Прибегнув вновь к очень
простой экспериментальной схеме, состоявшей в том, что испытуемым
на сей раз давали перечень личностных качеств и просили
их высказать различные суждения о человеке, который якобы ими
обладал, Эш попытался продемонстрировать влияние процессов
субъективной интерпретации на формирование впечатления. Один
из выявленных им феноменов заключался в непропорционально
большом, на первый взгляд, влиянии ряда "центральных" оцениваемых
параметров - таких, как тепло-холод. Эш утверждал, что
включенные в перечень качества (как и любая отдельная порция
информации о другом человеке, которой мы можем обладать)
подвержены разнообразным интерпретациям. Конкретный же смысл
или интерпретация отдельных порций информации зависят от более
глобальных впечатлений, формирующихся у испытуемых.
Так, недвусмысленный на первый взгляд описательный термин
(например, "интеллектуальный") может иметь очень отличающиеся
друг от друга коннотации в зависимости от того, будет ли он интерпретироваться
в свете общего положительного впечатления об индивиде
как о теплом человеке или отрицательного впечатления о
нем как о человеке холодном. В первом случае "интеллектуальный"
будет означать нечто вроде "рассудительный, мудрый, проницательный
и побуждающий к действию". Во втором случае коннотации
данного понятия будут более тяготеть к таким определениям, как
"коварный и расчетливый" либо "бесстрастная интеллектуальная
изощренность: высокомерная, циничная и бесчеловечная".
Аналогичное объяснение, основанное на феномене субъективной
интерпретации, Эш дал и так называемому "эффекту первого
впечатления". Он утверждал, что первые пункты перечня личностных
качеств (как и любой формирующий опыт) заставляют нас
создавать рабочие гипотезы, в свою очередь диктующие нам, как
интерпретировать последующую информацию. Поэтому первые
пункты получаемых нами сведений оказывают на наши суждения
непропорционально большое влияние, т.е. набор одних и тех же
пунктов, но представленных в разном порядке, порождает различные
итоговые оценки. В частности, если положительная информация
предшествует отрицательной, это создает у нас впечатление
более позитивное, чем если бы те же сведения были представлены
в обратной последовательности.
Это означает, что наша интерпретация событий отдана на милость
произвольной подчас последовательности, в которой мы с
ними сталкиваемся. Если мы слышим сначала об образцово-показательной
работе Джо, проделанной им для благотворительных организаций,
а затем узнаем о грязных подробностях его развода с женой,
мы отнесемся к нему с симпатией и будем сочувствовать его
личным проблемам. Услышав же сначала о разводе и лишь затем о
его благотворительной деятельности, мы подумаем, что он неисправимо
жесток и пытается обелить себя в глазах других за счет местных
жителей, более несчастных, чем он сам. Поэтому Эш в отличие
от критиков, утверждавших, что информация, поступившая первой,
по сравнению с информацией, полученной впоследствии, обладает
большим воздействием ввиду того, что ей уделяется больше
внимания либо придается больший вес (N.H. Anderson, 1974; Wishner,
1960), настаивал на том, что данная информация в буквальном
смысле изменяет само значение последующих частей сообщения.
Субъективная интерпретация и доверие к коммуникатору. Свою
вызвавшую споры гипотезу об изменении смысла информации Эш
использовал также и для интерпретации, по всей видимости, однозначно
установленного факта, что аргументы порождают более
значительное изменение аттитюдов людей, если исходят от высоко
оцениваемых ими (то есть привлекательных, честных или знающих)
коммуникаторов. Интерпретации этого явления, дававшиеся
с позиций традиционной теории научения, основывались на
том, что сообщения, ассоциирующиеся с привлекательными и
пользующимися большим доверием источниками, будут рассматриваться
людьми более внимательно, лучше запоминаться, оцениваться
как более точные, надежные и достойные внимания, чем те же сообщения,
которые ассоциируются с непривлекательными и не заслуживающими
доверия источниками (Hoviand, Janis & Kelley, 1953).
Однако Эш вновь выдвинул менее традиционную и более "динамическую"
по характеру гипотезу. Как и в случае с социальной
конформностью, он утверждал, что сообщаемые экспериментатором
сведения об источниках информации вызывают изменение не
в "суждении о предмете", а скорее изменение в самом "предмете
суждения". Именно само значение сообщения - настаивал Эш
(Asch, 1948, 1952) - меняется в прямой зависимости от источника,
которому оно приписывается.
Таким образом, пользуясь классическим примером Эша, можно
сказать, что утверждение о том, что "небольшой бунт никогда
не повредит", нашло бы больше приверженцев, будучи приписано
Джефферсону, чем если бы оно было приписано Ленину, ибо в
первом случае оно приобретало бы совершенно иной смысл, чем
во втором. Когда заявление исходит от Томаса Джефферсона, оно
вызывает в памяти образы честных фермеров и торговцев, сбросивших
с себя ярмо продажных и равнодушных правителей. Если
же какое-либо утверждение исходит от Ленина, перед глазами (по
крайней мере перед глазами американцев) встают совсем иные
образы: царство революционного террора и одурманенных толп, в
котором новоявленные беспощадные адепты авторитаризма пришли
на смену бывшим угнетателям. Если учесть подобные различия
в интерпретации, то едва ли покажется неожиданным, что
бунт, проповедуемый Джефферсоном, поддерживается людьми с
большим энтузиазмом, чем бунт, к которому призывал Ленин.
Горячая приверженность (partisanship) и восприятие
Исследования Эша убедили большинство социальных психологов
в том, что субъективной интерпретацией можно при желании
манипулировать и что подобные манипуляции могут оказывать
глубокое влияние на суждения людей. Несколькими годами
позже классическое исследование Альберта Хэсторфа и Хедли
Кэнтрила (Albert Hastorf, Hadley Cantril, 1954) показало, что аналогичное
влияние могут оказывать и мотивы людей.
В ходе этого исследования футбольным болельщикам из Дартмута
и Принстона показывали один и тот же фильм об особенно
жестком футбольном матче между командами соответствующих
университетов. Вопреки тому что объективный стимул оставался
неизменным, оценки увиденного сторонниками соперничающих
команд заставляли думать, что они посмотрели две разные игры.
Болельщики Принстона усмотрели в показанной им записи продолжение
саги о зверствах футболистов из Дартмута, прерываемых
редкими актами возмездия со стороны игроков команды Принстона.
Фанаты же Дартмута увидели грубые провокации футболистов
Принстона, на которые игроки из Дартмута время от времени
сдержанно реагировали. Формулируя их впечатление в двух словах,
можно сказать, что представители каждой из сторон наблюдали
борьбу, в которой свои выступали в роли "хороших", а их противники
- в роли "плохих парней". И каждая из сторон полагала, что
эта "истина" должна быть очевидна любому объективному наблюдателю
происходящего.
Через тридцать лет после классического исследования Хэсторфа
и Кэнтрила расхождение в интерпретации между противостоящими
друг другу приверженцами разных точек зрения вновь стало
темой исследования, предпринятого на этот раз Липпером и Россом
и их коллегами. Лорд, Липпер и Росс (Lord, Lepper & Ross,
1979; см. также Nisbett & Ross, 1980; Ross & Lepper, 1980) показали,
что две противостоящие друг другу группы приверженцев реагируют
на один и тот же набор смешанных и неопределенных
данных усилением и большей поляризацией своих убеждений.
Исследователи заключили, что данный эффект поляризации
имел место потому, что обе группы проявили склонность воспринимать
информацию, подкрепляющую их собственную позицию,
некритично, в то время как другие сведения - в равной степени
обоснованные, но противоречащие их позиции, - они рассматривали
весьма критически и скрупулезно.
Таким же образом сторонники, равно как и противники смертной
казни, которых попросили ознакомиться с перечнем преподнесенных
вперемешку фактов о роли смертной казни как средства
удержать людей от преступлений, разошлись, будучи еще более
уверенными в правоте своих взглядов. Обе стороны пользовались
предоставленными свидетельствами для обоснования собственной
позиции, без труда находя погрешности в доказательствах, приводимых
в подкрепление противоположной точки зрения.
Опираясь на эти результаты, Баллон, Росс и Липпер (Vallone,
Ross & Lepper, 1985) рассудили, что реакция приверженцев той
или иной точки зрения на мнение третьих лиц, предлагающих
свои оценки или даже обобщающие сообщения по любым относящимся
к дискуссии фактам, должна испытывать влияние аналогичной
тенденциозности. Приверженцы, в частности, должны
воспринимать даже максимально объективные или взвешенные
оценки (а заодно и тех, кто их предлагает) как необоснованно
тенденциозные и враждебные.
Эта гипотеза об эффекте "враждебности средств массовой коммуникации"
родилась из исследований, предметом которых были
реакции людей на освещение средствами массовой информации
президентских выборов 1980 и 1984 гг., а также резни гражданского
населения в ливанских лагерях беженцев в 1982 г. Особенно
убедительными были данные последнего исследования, рассматривавшего
реакцию как проарабски, так и произраильски настроенных
зрителей на видеозаписи программ новостей. В оценках, представлявшихся
двумя противостоящими друг другу группами, не наблюдалось,
по существу, никаких совпадений ни по одному из показателей.
Как проарабски, так и произраильски настроенные зрители
были убеждены, что средства массовой коммуникации отдают
предпочтение противоположной стороне, а их собственная сторона
освещается несправедливо, и что подобная тенденциозность при передаче
фактов отражает личные и идеологические интересы лиц,
ответственных за телевизионные программы.
Интересно, что в ходе описываемого исследования между участниками
противоположных групп неожиданно для исследователей
обнаружилось одно разногласие (которое, однако, можно было
предвидеть, основываясь на данных более раннего классического
эксперимента Хэсторфа и Кэнтрила). Две противостоящие группы
зрителей не просто были несогласны по поводу тона и акцента
сообщений, касающихся современных фактов и длительной истории
дискутируемого вопроса. Несогласие между ними возникало и
по поводу того, что они на самом деле видели.
Так, и проарабски и произраильски настроенные зрители,
просмотрев одну и ту же тридцатиминутную видеозапись, заявили,
что при освещении действий противоположной стороны (в
отличие от освещения действий их собственной) было использовано
большее число фактов и ссылок, выставляющих ее в благоприятном
свете, а негативной информации было меньше. Участники
обеих групп полагали также, что общий тон, акценты и содержание
видеозаписей были таковы, что подводили нейтрально
настроенного зрителя к изменению его отношения в сторону большей
благосклонности к противоположной группе и большей
враждебности к их собственной.
Задавая вопросы и выслушивая комментарии этих испытуемых,
нельзя было не усомниться в том, что они действительно смотрели
одну и ту же телепрограмму (не говоря уже о том, что они
наблюдали одну и ту же историю Ближнего Востока!); точно так
же как интервью испытуемых Хэсторфа и Кэнтрила заставляют
усомниться в том, видели ли они одну и ту же игру.
Принципиальная схема, использованная при анализе того, как
предвзятые приверженцы оценивают телевизионные новости, может
быть применена и для анализа того, как они оценивают предлагаемые
ими планы решения проблем, освещаемых средствами массовой
коммуникации. Вообразите себе, каким образом проарабски
и произраильски настроенные зрители - участники исследования,
посвященного враждебности средств массовой коммуникации,
оценили бы усилия некоей "незаинтересованной" группы,
пытающейся найти виновных, призывающей покарать их или предлагающей
меры по предотвращению подобных трагедий в будущем.
Лучше все-таки сосредоточиться не на том, как они реагировали
бы на инициативы, исходящие от третьих лиц, а на их реакции
на предложения противоположной стороны. Любое предложение,
которое будет казаться выдвигающей его группе отвечающим общим
интересам или ожиданиям, в глазах представителей группы,
получающей предложение, будет выглядеть невыгодным и служащим
интересам противной стороны. Это будет происходить потому,
что обе стороны будут склонны расходиться в своем понимании
"справедливости" (в свете существующих между ними расхождений
во взглядах на историю проблемы и ее важнейшие
аспекты), а также по причине склонности и тех, и других интерпретировать
отдельные термины и общий смысл предложения различным
образом.
В процессе субъективной интерпретации имеется, однако, еще
одна тенденциозность, вступающая в игру в процессе двусторонних
переговоров и создающая дополнительное препятствие на пути
разрешения конфликта. Дело в том, что сам по себе факт выдвижения
некоего предложения может снизить его привлекательность
и, возможно, даже изменить его смысл в глазах адресата.
Серия исследований, предпринятых Стиллинджер, Эпельбаумом,
Келтнером и Россом (Stillinger, Epelbaum, Keitner & Ross,
1989), была посвящена как раз проверке гипотезы об этом явлении,
получившем название "реактивного обесценивания". В одном
из этих исследований был использован конфликт между администрацией
Стэнфордского университета и различными группами студентов,
требовавшими, чтобы университет отказался от всякого
финансового участия в американских компаниях, ведущих дела в
Южной Африке. Конкретным предметом изучения в данном исследовании
была реакция студентов на разнообразные компромиссные
предложения, осуществление которых не подразумевало бы
полного отказа от инвестиций, но вместе с тем позволяло бы продемонстрировать,
что университет выступает против расистской
политики апартеида, проводимой южноафриканским режимом.
Два таких компромиссных предложения представляли особый
интерес. Одно из них состояло в том, что университет должен был
немедленно отказаться от акций компаний, которые были непосредственно
связаны с южноафриканскими вооруженными силами,
полицией или проводили политику апартеида в отношении
своих сотрудников. (Назовем это "частичным" изъятием средств.)
Альтернативой ему было предложение установить двухгодичный
срок, в течение которого в системе апартеида должны были
произойти коренные преобразования. Если бы этого не произошло
по истечении упомянутого срока, университет полностью изымал
бы свои средства из соответствующих компаний. (Иначе говоря,
данное предложение состояло в установлении "крайнего срока".)
Когда студентам сообщали о том, что руководство университета
рассматривает оба упомянутых предложения наряду со многими
другими, студенты оценивали их как примерно одинаково значимые
и удовлетворительные. Однако когда им давалось понять, что
руководство вот-вот ратифицирует один из этих компромиссных
вариантов, феномен реактивного обесценивания давал о себе знать
со всей очевидностью. Как только всем становилось ясно, что руководство
готово привести в действие план частичного изъятия
средств, явное большинство студентов стали оценивать данную
уступку как менее значимую и удовлетворительную по сравнению
с отвергнутой альтернативой, состоявшей в установлении крайнего
срока. И наоборот, когда студентам сообщали, что руководство
вскоре выступит с планом, предполагающим установление крайнего
срока, все то же явное большинство начинало оценивать его
как менее значимый и удовлетворительный, по сравнению с планом
немедленного, хотя и частичного изъятия средств.
Последняя глава в историю этого исследования была вписана
несколько месяцев спустя, когда руководство университета решило
наконец предпринять определенные действия против апартеида,
одобрив вариант, весьма похожий (но кое в чем более обширный)
на вариант частичного изъятия средств, который планировался
в ходе исследования, проведенного ранее. Случилось так,
что подробности этого варианта стали известны исследователям
раньше, чем они были обнародованы. Поэтому им удалось зарегистрировать
оценки, даваемые студентами этим действиям, дважды:
сначала - до обнародования плана, когда о нем можно было
говорить лишь как об одной из нескольких гипотетических возможностей,
а затем - после публичного объявления, когда план
уже не относился к разряду гипотез. Как и предполагалось, при
втором обследовании студенческий рейтинг этого плана значительно
снизился по сравнению с первым. Сторонники крайних мер
вновь подвергли его уничтожающей критике как "символический",
а также "чересчур урезанный и запоздалый".
На примере этих исследований мы можем наблюдать первую
стадию процесса, который вполне может способствовать нагнетанию
недоверия и непонимания в процессе поиска договоренностей
(Ross & Stillinger, 1991). Сторона, предлагающая компромиссные
предложения, обречена столкнуться с разочарованием, когда
ее инициативы встречают холодный прием, а предлагаемые ею
уступки отметаются как ничего не значащие или даже служащие
ее собственным интересам. В свою очередь сторона, проявляющая
подобную холодность, наверняка будет столь же опечалена, выслушивая
в ответ обвинения в отсутствии позитивного подхода. При
этом обе стороны будут не в состоянии осознать то, в какой мере
реакция противоположной стороны на самом деле является реакцией
на предложение, субъективно отличное и решительно менее
привлекательное, чем то, которое было сделано.
Инструменты субъективной интерпретации
Осознав, что процесс субъективной интерпретации имеет место
и что интерпретации, даваемые разными людьми и в различных
контекстах, имеют свойство отличаться друг от друга, социальные
исследователи в течение долгого времени пытались понять
механизм действия этого процесса. Великий социолог У.И. Томас
(Thomas & Znaniecki, 1918) говорил о влиянии уникальной жизненной
истории человека на формирование его личностной и социальной
реальности (см. также Ball, 1972; Schutz, 1970).
Представители символического интеракционизма (например,
Goffman, 1959; Mead, 1934) говорили о процессе, в ходе которого
происходит "согласование" определений ситуации посредством социального
взаимодействия. Фарр и Московичи (Fair & Moscovici,
1984) утверждали, что подобное согласование создает "коллективные
представления" об объектах и событиях, разделяемые членами
данного общества. Роль же культуры, субкультуры и даже половой
принадлежности в формировании интерпретационных различий и
возникновении в рез
...Закладка в соц.сетях
