Жанр: Психология
Человек и ситуация. перспективы социальной психологии
...ультате этих различий взаимного непонимания
часто становилась объектом внимания не только психологов, но и
социологов и антропологов (Abbey, 1982; D'Andrade, 1981; Forgas,
1976; Shweder, 1991; Triandis, 1972; Waller, 1961). Но все же именно
представители когнитивной психологии внесли наибольший вклад в
экспериментальное изучение процесса, в котором воспринимающие
субъекты [по знаменитому определению Брунера(Вгипег, 1957)] "выходят
за пределы имеющейся у них информации".
Особое внимание исследователей было привлечено к двум взаимосвязанным
аспектам процесса субъективной интерпретации.
Первый аспект включает в себя присваивание ярлычков или формирование
категорий, т.е. то, что позволяет отнести встретившийся
предмет, человека или событие к определенному классу явлений
и сформировать на этой основе ожидания в отношении отдельных
характеристик или свойств объектов, с которыми есть
вероятность столкнуться. Второй аспект субъективной интерпретации
связан с разрешением двусмысленности, т.е. с заполнением
информационных пробелов и возможной реинтерпретацией информации,
не согласующейся с присвоенным ярлычком или категорией
отнесения.
Пропагандисты и другие потенциальные манипуляторы общественным
мнением хорошо понимают важность этих двух аспектов
интерпретации. Социальные ярлычки, вроде "борца за свободу" в
противоположность "террористу", навешиваются не только с целью
пробудить позитивные или негативные в целом реакции, но и
для того чтобы поощрить нас к формированию дополнительных
умозаключений, усиливающих нашу симпатию или отвращение и
согласующихся с коннотациями этих ярлычков (т.е. в данном случае
- заключений о добродетельном, жертвующем собою патриоте
в противоположность жестокому и действующему вне общепризнанных
норм неврастенику). Ярлычки, используемые ораторами
для задания рамок публичного обсуждения абортов, общественного
финансирования затрат на здравоохранение и предпочтения,
отдаваемого при приеме на работу представителям социальных
меньшинств (т.е. выбора между свободой воспроизводства и убийством
зародыша, страхованием здоровья и социалистической медициной,
действий в поддержку меньшинств и дискриминацией большинства),
представляют собой сходные попытки манипулировать
нашими суждениями, управляя нашей интерпретацией их конкретных
объектов.
В последние годы психологи когнитивного направления много
рассуждают на тему разновидностей "структур знания", лежащих
в основе процесса субъективной интерпретации и направляющих
его. Особое внимание уделяется при этом структурам, обусловливающим
наше знание и понимание не только статичных предметов
и их групп (таких, как деревья, автомобили, дома, птицы
и т.п.), но также и динамических последовательностей событий.
Из числа терминов, использовавшихся для описания подобных
динамических структур знания, исторически первым является понятие
"схема" (Bartlett, 1932; Piaget, 1930), остающееся наиболее
популярным и по сей день. Например, ребенок усваивает "схему
сохранения", т.е. набор правил, говорящих ребенку, какого изменения
количества вещества можно ожидать при определенном изменении
его формы.
Несколько позднее в употребление вошел будоражащий воображение
термин "сценарий" (Abelson, 1981; Schank &Abelson, 1977).
Данный термин был введен с целью отразить факт осознания нами
того, каким образом люди, попадая во множество знакомых ситуаций,
играют строго определенные роли, осуществляя выбор из
установленного набора вариантов поведения (например, ресторанный
сценарий, сценарий дня рождения, сценарий университетской
лекции и т.д.). В основе концепции сценариев лежит представление
о том, что люди вступают в предсказуемые, едва ли не ритуальные
взаимодействия в попытке удовлетворить свои потребности
ценою насколько возможно малого социального напряжения и
когнитивных усилий.
В данном случае нас не интересуют детали разного рода структур
знания, и мы остановимся лишь на выполняемых ими функциях.
К настоящему времени исследователи накопили большое
количество документированных данных о том, что использование
готовых схем и других структур знания позволяет воспринимающему
социальному субъекту формировать умозаключения и суждения
с большей легкостью, быстротой и субъективной уверенностью.
Последствия практического применения схем являются благотворными
в той мере, в какой мы пользуемся в общем точно
отражающими реальность структурами знания и воздерживаемся
от слишком поспешного, широкого или "бездумного" их использования
(Langer, 1989). В этом благоприятном варианте нам удается
экономить время и энергию, сводя к минимуму размышления и
сомнения и не упуская при этом из виду ничего существенного.
Однако наше стремление полагаться на сценарии, схемы и
другие структуры знания, помогающие нам интерпретировать происходящие
в мире события, чревато очевидными издержками. Когда
когнитивные представления, которые нам случается выбирать или
приходится использовать, оказываются неточными в каком-либо
существенном отношении или когда мы применяем их не к месту
(проблемы, которые труднее всего избежать, вторгаясь в новые
социальные или интеллектуальные сферы), результаты оказываются
гораздо менее благотворными. Мы вынуждены допускать ошибки
в интерпретациях или суждениях и не спешим осознавать неверность
наших исходных представлений, равно как и усваивать
уроки, содержащиеся в нашем новом опыте.
Таким образом, быстрое и легкое понимание, равно как и упорное,
болезненное непонимание, гарантированная уверенность, равно
как и чрезмерно уверенное упрямство, потенциальная способность
к научению и усвоению информации, равно как и склонность становиться
объектом манипуляции и позволять вводить себя в заблуждение,
являются тесно взаимосвязанными, а в сущности - дополняющими
друг друга следствиями использования инструментов, на
которые мы полагаемся при интерпретации нашего социального
окружения (см. след. обзорные работы: Cantor & Kihistrom, 1987;
Fiske & Taylor, 1990; Hamilton, Dugan & Trolier, 1985; Markus & Zajonc,
1985; Nisbett & Ross, 1980; Petty & Cacioppo, 1985; Rumelhart, 1980).
С точки зрения целей настоящей работы наиболее важным в
этих инструментах субъективной интерпретации представляется то,
что они являются носителями индивидуальных различий в интерпретации
событий, с одной стороны, и неустойчивости интерпретаций,
даваемых одним и тем же индивидом в разное время -
с другой. То, какая именно структура знания будет извлечена из
арсенала, равно как и конкретное содержание структур знания,
отражающих тот или иной аспект внешнего мира, разнится от человека
к человеку и от случая к случаю.
ПРОЦЕСС АТРИБУЦИИ
В 70-е годы центральным предметом как теоретической, так и
прикладной социальной психологии стала одна из разновидностей
субъективной интерпретации. Речь идет о процессе причинной (каузальной)
атрибуции, в который люди оказываются вовлечены, пытаясь
понять взаимосвязь между социальными ситуациями и поведением,
а также между поведением и его результатами. Существует
целый набор взаимосвязанных атрибутивных задач, включая умозаключения
о сравнительной важности различных причин, о личностных
характеристиках и способностях наблюдаемых нами людей (в том числе
нас самих), а также основанное на этих атрибуциях прогнозирование
вероятности различных действий и результатов в будущем.
Как явствует из материалов исследований, подобные субъективные
интерпретации имеют очень важные последствия для объективно
наблюдаемого поведения. Независимо от того, на что будет
обращено наше внимание - будь то "решение" лабораторной крысы
о целесообразности продолжать давить на рычаг при отсутствии
дальнейшего подкрепления, или решение первокурсника записаться
на углубленный курс лекций по химии после получения им
высшего балла за вводный курс, или решение работодателя поощрить
продавца, объем продаж которого за последние месяцы снизился,
или, наоборот, сделать ему выговор, мы всегда будем иметь
дело с представлением принимающего решение субъекта о причинах
соответствующих прошлых событий, которое и будет обусловливать
его выбор.
Нормативные и описательные принципы причинной атрибуции
В 1967 г. Гарольд Келли, основываясь на работах многих исследователей,
включая Хайдера (Heider, 1958), де Чармса (de Charms,
1968), Джонса и Дэвиса (Jones & Davis, 1965), выдвинул проблему
атрибуции на авансцену социальной психологии, где она с тех
пор и пребывает. Новизна подхода, предложенного Келли, заключалась
в том, что он был одновременно и нормативным, и описательным.
Келли предложил несколько принципов, или критериев,
принятия решений, использование которых могло бы привести
к формированию правильных атрибуций, утверждая далее, что
именно этими принципами люди в целом и руководствуются. Не
случайно, что эти нормативные и описательные принципы оказались
весьма сходными с принципами статистического анализа, используемыми
обычно исследователями и статистиками при проведении
"анализа вариации" (дисперсионного анализа).
Так, Келли предположил, что, пытаясь понять, почему человек
ведет себя именно так, а не иначе, мы извлекаем из памяти
наши знания или предположения о том, каким образом вел себя
тот же самый человек в других ситуациях (данные о различимости),
как он вел себя в такой же точно ситуации в прошлом (данные
о согласованности) и каким образом вели себя в аналогичной
ситуации другие люди (данные о единодушии). Причина поведения
приписывается тогда тем факторам, с которыми результат,
как нам кажется, будет ковариировать.
Например, пытаясь решить, почему Джону понравился новый
боевик, идущий в кинотеатре "Вижу" (т.е. определиться на счет
того, действительно ли стоит смотреть этот фильм или реакция
Джона отражает лишь его собственный вкус), мы будем учитывать
то, как Джон и другие люди, видевшие этот фильм раньше, реагировали
конкретно на него и на множество других фильмов. Затем мы
обратим внимание на то, с чем связано больше положительных отзывов:
с самим Джоном или с фильмом, который он посмотрел.
Если мы выясним, что Джон приходит в восторг от всех фильмов
или по крайней мере от любого "боевика", либо если все остальные
люди, посмотревшие этот фильм, не проявили по его поводу особого
энтузиазма, то мы уже не будем склонны считать, что восторженность
Джона свидетельствует о качестве фильма. В то же время,
если Джон редко отзывается о фильмах (в особенности о боевиках,
демонстрируемых в кинотеатрах, вроде Бижу) с восторгом
или если все остальные видевшие фильм люди разделяют энтузиазм
Джона по поводу фильма, то тогда мы начнем всерьез планировать
поход в "Бижу" на ближайшую субботу.
В дополнение к данному правилу ковариации Келли (Kelley, 1972)
выдвинул второй принцип атрибуции, который может быть использован
в случае, когда человек не обладает никакой информацией о
реакциях субъекта на другие аналогичные стимулы или о реакциях
других субъектов именно на тот стимул, о котором идет речь. Данный
принцип предполагает снижение ("дисконтирование", уценку)
значения той или иной причины или объяснения на величину реального
или возможного влияния других потенциальных причин.
Так, если Джон говорит нам, что ему понравился фильм, виденный
им в "Бижу", то мы "уцениваем" роль качества самого
фильма как возможной причины подобного положительного отзыва
ровно настолько, насколько мы знаем о других возможных
причинах его высказывания. (Джон, например, может получать
процент от каждого проданного билета либо хочет, чтобы мы поехали
в "Бижу" в следующую субботу, поскольку при этом мы
сможем подвезти его домой с работы и пообедать в находящемся
поблизости ресторане быстрого питания, и т.п.)
Не удивительно, что исследователям (например, McArthur,
1972; Orvis, Cunningham & Kelley, 1975) не стоило особого труда
показать, что люди действительно часто пользуются информацией
о ковариациях причин и следствий и о конкурирующих "кандидатурах"
на роль причины во многом именно так, как предсказывал
Келли. Однако затем у точных или по крайней мере нормативно
обоснованных практик атрибуции, применяемых обычными
людьми, обнаружились исключения, привлекшие к себе наибольшее
внимание и породившие наибольшие споры в ходе дальнейших
исследований.
Существует особенно важная совокупность свойственных людям
тенденциозностей, в которых проявляется фундаментальная
ошибка атрибуции. Последняя представляет собой склонность людей
игнорировать ситуационные причины действий и их результатов
в пользу диспозиционных. Мы рассмотрим эти тенденции
(Nisbett & Ross, 1980; Ross, 1977) далее по ходу данной главы, а
затем гораздо более подробно - в главе 5.
Однако сначала мы должны будем обсудить несколько важных
исследований и теорий, предполагающих, что сходные процессы
атрибуции и свойственные им тенденциозности могут иметь место
и тогда, когда индивид, чьи действия подлежат интерпретации,
и индивид, интерпретирующий эти действия, - это одно и
то же лицо.
Атрибуции собстбенных действий и переживаний
Утверждение, что люди стремятся понять причины происходящих
вокруг них событий, используя при этом лучшие из имеющихся
в их распоряжении когнитивные инструменты, вряд ли можно оспорить.
Гораздо более спорным и более неожиданным было бы предположить,
что люди используют те же самые инструменты и бывают
подвержены тем же самым тенденциозностям и ошибкам, когда^
пытаются понять свои собственные переживания и действия. В 60-е годы
два развивавшихся до этого параллельно направления исследований
слились воедино именно на этой важнейшей идее о восприятии
и атрибуции человеком собственных действий и переживаний.
"Атрибутивная" теория эмоций Шехтера и Сингера. В 1962 г.
Стэнли Шехтер и Джером Сингер опубликовали знаменитую статью,
в которой была изложена ошеломляющая своей новизной
теория эмоций. Исследователи утверждали, что субъективный эмоциональный
опыт людей (т.е. то, как люди называют свои чувства
и каким образом реагируют на эмоциогенные стимулы) может не
находиться в жесткой зависимости от их внутреннего физиологического
состояния. Шехтер и Сингер утверждали, что отражения
этих физиологических состояний обычно бывают слишком диффузными
и неспецифическими для того, чтобы пробудить в нас
разнообразные эмоциональные переживания. Напротив, наши эмоциональные
переживания и наше поведение зависят от умозаключений,
которые мы формируем по поводу причин своего физиологического
возбуждения.
Если наиболее правдоподобным источником нашего возбуждения
является дешевая комедия с мордобоем, которую мы в данный
момент смотрим, мы ощущаем себя веселыми или счастливыми
и смеемся. Если же наиболее приемлемым объяснением нашего
возбуждения является бегущий прямо на нас рычащий доберманпинчер
либо оскорбительное замечание о наших предках, мы чувствуем
себя соответственно напуганными или разгневанными, в
соответствии с чем и поступаем. Если же источником тех же симптомов
(влажных ладоней, учащенного пульса, ускоренного поверхностного
дыхания) является привлекательный представитель противоположного
пола, мы ощущаем сексуальное влечение. Однако
если наиболее приемлемое объяснение этих психосоматических
симптомов дает врач, предупреждающий нас, что все они представляют
собой обычный побочный эффект только что сделанного
нам впрыскивания адреналина, мы не испытываем никаких реальных
эмоций и не выказываем намерения действовать, повинуясь
эмоциональному порыву.
Несмотря на то что многие современные теоретики могли бы
покритиковать идеи Шехтера и Сингера о недостаточной физиологической
специфичности различных эмоциональных состояний, немногие
из них стали бы отрицать, что нас можно подтолкнуть к
неправильному обозначению своих чувств и к ошибочным заключениям
относительно их источников. Существует также достаточно данных,
говорящих о том, что люди, испытывающие переживания,
провоцирующие их на проявление эмоций, могут чувствовать и действовать
менее эмоционально, если побудить их к приписыванию
своих телесных симптомов причинам неэмоционального свойства. Так,
испытуемые, которые, прежде чем испытать на себе серию электрических
разрядов возрастающей интенсивности, получали "препарат"
(в действительности - плацебо в виде сахарной пилюли), по их
мнению, вызывающий возбуждение, находили эти разряды менее
болезненными, чем испытуемые из контрольной группы. Более того,
участники экспериментальной группы умудрялись вытерпеть в четыре
раза более сильный разряд, прежде чем заявляли о том, что им
стало больно (Nisbett & Schachter, 1966). Аналогично, испытуемые,
принимавшие таблетку, которая должна была, по их мнению, вызвать
возбуждение, оказывались более склонными к мошенничеству
на экзаменах (предположительно потому, что ошибочно относили
свое эмоциональное возбуждение, вызванное предстоящим жульничеством
или перспективой быть пойманными, на счет препарата)
(Dienstbier & Munter, 1971).
"Атрибутивная" теория Бема об аттитюдах как самоотчетах.
Примерно в то же время, когда Шехтер и Сингер утверждали, что
люди дают названия своим эмоциям, основываясь на правдоподобных
каузальных атрибуциях, молодой социальный психолог по
имени Дерил Бем (D. Bern) выступал, по сути, с похожим тезисом,
говоря о том, каким образом люди дают названия собственным
аттитюдам и убеждениям.
Бем (Bem, 1967, 1972) утверждал, что люди формируют суждения
о собственных аттитюдах, равно как и о собственных предпочтениях
и личностных диспозициях, анализируя свое поведение
и его контекст в точности так же, как они поступали бы, строя
аналогичные суждения о других людях.
Так, например, человек реагирует на вопрос "Любите ли вы
черный хлеб?", начиная рассуждать следующим образом: "Думаю,
что да. Я его ем всегда и никто меня не заставляет это делать". Или
же некто отвечает на вопрос "Любите ли вы психологию?", говоря:
"Должно быть, да. Я все время посещаю лекции по психологии,
хотя это даже не мой профилирующий предмет".
Наиболее радикальный тезис Бема, равно как и многие инспирированные
им позднее эксперименты с самовосприятием, состоит
в том, что активные участники событий, подобно их наблюдателям,
могут делать неверные выводы о значительной роли личностных
свойств, вместо того чтобы признать, что их собственное
поведение в большей степени отражает давление ситуационных
факторов и ограничений. Говоря более общо, тезис Бема подразумевает,
что люди вынуждены вычислять причины своего внешнего
поведения (подобно тому как исследование Шехтера и Сингера
подразумевает, что люди вынуждены вычислять причины своего
внутреннего возбуждения), пользуясь теориями и фактами того же
рода, что они использовали бы при формировании суждений о
других людях, почти либо вовсе не обращаясь при этом к "непосредственно
доступным" им когнитивным процессам и к другим
психическим явлениям, составляющим подоплеку их поведения.
Как мы увидим далее, существует огромное количество свидетельств
того, что люди часто заблуждаются относительно причин своего
поведения ровно настолько, насколько это предполагает тезис Бема.
Осознание ментальных процессов. Почему же результаты исследований
диссонанса и атрибуции внутреннего возбуждения оказываются
столь неожиданными? После некоторого размышления
становится ясно, что это происходит потому, что люди обычно не
отслеживают свою вовлеченность в когнитивные процессы, лежащие
в основе этих неожиданных явлений. Иными словами, человек
не отдает себе отчета в том, как он изменяет свои аттитюды,
приводя их в соответствие с собственным поведением. Не наблюдает
он себя и в тот момент, когда принимает во внимание источник
возникновения возбуждения, решая, как чувствовать себя в
ситуации, в которой подобное возбуждение возникает. Результаты
бесчисленных экспериментов не оставляют нам иного выбора,
кроме как согласиться с тем, что подобная высокоорганизованная
ментальная активность протекает без ее осознания субъектом.
Насколько же общий характер имеет эта бессознательная, но
высокоорганизованная обработка информации? Нисбетт и Уилсон
(Nisbett & Wilson, 1977) утверждают, что она, действительно,
распространена очень широко. Они утверждают, что прямой доступ
к когнитивным процессам в психике вообще отсутствует. Существует
доступ лишь к идеям и умозаключениям, представляющим
собой результаты подобных процессов. Некоторые процессы -
такие, как алгоритмы решения четко поставленных задач, имеют
своеобразных вербальных "попутчиков", которые могут сопровождать
и направлять соответствующие процессы, и благодаря им мы
можем быть уверены, что выбрали правильный способ формирования
суждений или вывода заключений. (Например: "Я понял,
что это скорее всего задача на закон сохранения энергии, и применил
подходящую формулу".)
Однако при столкновении со многими задачами (в особенности
встречающимися впервые), решение которых требует социального
суждения, уровень осознания задействованных при этом когнитивных
процессов весьма низок. Так, например, когда испытуемых
попросили произвести сравнительную оценку кандидатов на
работу, то в рассказе о факторах, повлиявших на их собственные
оценки, они были не более точны, чем при перечислении факторов,
повлиявших на оценки какого-либо другого испытуемого. Отчет
Джека о том, что повлияло на его собственное суждение, был не
более точен, чем его вывод о том, что повлияло на суждение Пита.
Аналогично, в исследовании Вайсса и Брауна (Weiss & Brown,
1977) студентки университета при перечислении факторов, вызывавших
ежедневное изменение их собственного настроения,'были
не более точны, чем когда они строили предположения о факторах,
повлиявших на настроение других женщин. Причем ни в отчетах
о причинах собственного настроения, ни при перечислении причин,
меняющих настроение у других, они не были особенно точны.
У людей всегда имеются теории о том, что влияет на их суждения
и поведение, так же как у них всегда найдется теория по поводу
социальных процессов любого рода. Именно эти теории, а не
какое-либо интроспективное проникновение в ментальную деятельность
являются, видимо, источником описаний, даваемых
людьми факторам, влияющим на их суждения и поведение. Более
того, легко продемонстрировать, что многие из этих теорий весьма
безосновательны (Wilson & Stone, 1985).
Обобщающий вывод о том, что мы имеем весьма ограниченный
доступ к собственным когнитивным процессам, подводит нас,
как мы увидим в следующем разделе, к основной проблеме данной
главы. Хотя мы и осознаем некоторые процессы, связанные с
субъективной интерпретацией (например, свои сознательные умозрительные
рассуждения о причинах чужого поведения), другие
подобные процессы так и остаются неосознанными. То, что кажется
нам непосредственным восприятием стимула, зачастую оказывается
в высокой степени опосредовано процессами субъективной
интерпретации, протекающими вне поля зрения сознания. Похоже,
что "мы зовем их тем, кто они есть", а не "тем, кем они нам
кажутся".
Подобный недостаток осознания наших собственных интерпретационных
процессов не позволяет нам увидеть возможность
того, что кто-то другой, находящийся в ином положении, может
дать тем же самым предметам иную интерпретацию. Когда мы обнаруживаем,
что кто-то другой оценивает тот или иной стимул
отличным от нас образом, мы сразу же спешим сделать вывод о
его необычных диспозициях или сильной мотивации. Этих, часто
ошибочных выводов можно было бы избежать, если бы мы осознавали
важнейшую роль процессов субъективной интерпретации
и присущую им изменчивость. Люди часто интерпретируют один
и тот же предмет по-разному потому, что рассматривают его под
разным углом зрения, а вовсе не потому, что коренным образом
отличаются друг от друга.
НЕСПОСОБНОСТЬ СДЕЛАТЬ ПОПРАВКУ НА НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ СУБЪЕКТИВНОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
Подобно Соломону Эшу, мы предположили, что если восприятие
или поведение людей различается, то это расхождение может
отражать различия не в их "суждениях об объекте", а в субъективных
представлениях о том, что представляет собой сам "объект
суждения". Одно из наиболее важных следствий подобного положения
заключается в том, что когда люди неправильно судят о
ситуациях либо когда они неспособны признать, что одна и та же
ситуация может быть интерпретирована разными людьми по-разному,
они склонны делать ошибочные заключения о тех, чье поведение
они наблюдают.
Действительный источник затруднений коренится не в том,
что люди дают субъективные определения ситуациям, с которыми
сталкиваются, и даже не в том, что процессу формирования этих
суждений присущи изменчивость и непредсказуемость. Проблема
скорее заключена в неспособности людей признать эту изменчивость
и непредсказуемость и сделать на нее логическую поправку.
В оставшейся части данной главы мы покажем, каким образом
эта неспособность проявляет себя в качестве основной причины
погрешностей в умозаключениях и атрибуциях, занимавших умы
социальных и когнитивных психологов в течение последних двух
десятилетий. При этом мы вновь воспользуемся правом сосредоточиться
на феноменах, с которыми имели дело в ходе наших собственных
исследований (Nisbett & Ross, 1980; Ross, 1990).
Эффект ложного социального согласия
В своем исследовании, посвященном дефектам атрибуции, Росс,
Грин и Хауз (Ross, Greene & House, 1977) предлагали испытуемым
ознакомиться с описанием ряда воображаемых ситуаций,
каждая из которых требовала выбора между двумя альтернативными
реакциями. Для каждой из ситуаций испытуемые должны были
указать, какова была бы их собственная реакция, оценить, насколько
распространенными являются их собственная и альтернативная
реакции, а также определить, в какой степени каждая альтернатива
позволяет сформировать стойкое и уверенное суждение
о личностных особенностях людей, ее избравших. Например, в
одном из сценариев была изложена следующая дилемма.
Когда вы выходите из расположенного по соседству с домом
супермаркета, человек в деловом костюме спрашивает, нравится
ли вам покупать в нем продукты. Вы абсолютно честно отвечаете,
что
...Закладка в соц.сетях
