Жанр: Психология
Экзистенциальная психиатрия
...ь, усиливал чувство ошеломленности и
собственного бессилия. Если узнику не удавалось выйти
из этого состояния, он превращался в безвольный автомат
и кончал свою жизнь как "мусульманин". Врачи, пережившие
лагерь, подчеркивают, что там исчезают неврозы и
психосоматические болезни. В качестве гипотетического
объяснения можно предположить, что разрушение структуры
долагерного способа жизни было в этих случаях полезным,
так как эта структура была патогенной. Кроме
того, фактор биологической угрозы мог здесь действовать
мобилизующе, уничтожая невротическую стагнацию и дезадаптацию.
Концлагеря были лагерями уничтожения, составляя
важную часть плана уничтожения того, что угрожало
"расе великолепных немцев". Тотальная угроза, следовательно,
представляла основную особенность лагерной жизни,
и до сих пор остается необъясненной загадкой, как
можно было пережить концлагерь. "Диета, составленная
для крыс по схеме питания в лагерях,- как пишет Ковальчикова,
- даже без количественных ограничений вызывает
у подопытных животных типичный синдром болезни
голода уже через три месяца". А ведь голод был
только одним из страданий в лагере и даже не всегда стоял
на первом месте. Анализ лагерных переживаний, как представляется,
вынуждает пересмотреть некоторые взгляды,
господствовавшие до недавнего времени в медицине, в
которых излишне акцентировались моменты физиологиВхождение,
вступление, прибытие (нем.)
20
ческого и биохимического характера при явном пренебрежении
психологическим факторам. Унижение достоинства
человека, утрата близких, отсутствие моральной поддержки
со стороны товарищей по страданию чувствовались часто
сильнее, чем физические страдания. Большинство бывших
узников и авторов, занимающихся этой проблемой, согласны
в том, что возможность выжить определялась желанием
жить, верой, что лагерь не будет длиться вечно, возможностью
опоры на товарищей и друзей. Человек, который
ломался, обычно погибал.
В ситуации угрозы жизни особенно остро проявляется
первый биологический закон: борьба за сохранение жизни.
В лагерных условиях она приобретала иногда крайние
формы. Как пишет Стэркович, "легко быть благородным
в благоприятных условиях, но труднее in articulo
mortis". Бжезицкий в своих воспоминаниях о Захсенхаузе
пишет о себе и своих коллегах-профессорах: "В течение
месяца постепенно стирался лоск с каждого из нас".
Представляется очевидным, что в лагерной жизни неприменимы
нормы поведения, обязательные в жизни нормальной.
Отсюда трудность моральной оценки, особенно для
тех, которые сами лагерь не пережили. Тем не менее -
при всей брутализации и биологизации лагерной жизни,
обусловленной тем, что еда и смерть были тем единственным,
что считалось, а все остальное было не в счет - чтобы
выжить в лагере (пережить лагерь), требовалось в какой-то
степени вырваться из-под власти сильнейшего закона
сохранения жизни любой ценой. Те, которые подчинились
этому закону полностью, теряли человечность, а,
вместе с тем, часто и шансы выжить. К качествам человека,
существенным для того, чтобы пережить лагерь, принадлежала
способность внутренне противопоставить себя тому,
что происходило вокруг, посредством создания внутреннего
мира, будь то в мечтах о будущем, будь то в воспоминаниях
о прошлом, или также - более реально -
благодаря дружбе, помощи товарищей, попыткам организовать
жизнь иную, нежели лагерная и т. д. Это был единственный
способ вырваться из автоматизма лагерной жиз21
могли ей противостоять, так-как были одержимы идеей,
расы господ и связаны послушанием власти, а другие потому,
что были ею раздавлены. У тех и у других главным
принципом стал девиз "победить, либо быть побежденным".
У одних он был вызван подлинной биологической
угрозой, у других - фиктивной, обусловленной фальшивой
идеологией.
Чтобы пережить лагерь, необходимо было вырваться,
хотя бы частично, из его кошмара, противопоставить себя
четырем основным его чертам: жуткости, беспомощности,
биологической угрозе и автоматизму. Два механизма играли
при этом основную роль: чувственного притупления
и отыскания хотя бы слабых элементов прежней структуры
жизни.
"У подавляющего числа обследованных,- как пишет
Тэйч, - в течение первых 3-6 месяцев пребывания в лагере
наступала десенсибилизация, чувственное притупление,
снижение эмоционального реагирования на разные травмы
лагерной жизни". Автор справедливо замечает, что
если бы такое чувственное притупление наступило в условиях
нормальной жизни, то оно было бы истолковано как
патологическое явление, в то время как в условиях лагеря
оно было "феноменом приспособительным, помогающим
выдержать условия лагеря, оберегающим человека от того,
чтобы сдаться, сломаться и погибнуть".
Все, что хотя бы в минимальной степени напоминало
иную жизнь, внелагерную, позволяло узнику хоть на минуту
оторваться от гнетущей действительности, а тем самым
быть самим собой, а не узником-автоматом. Это было
первым шагом к завоеванию внутренней свободы. Знаки
человеческого сочувствия, доброжелательности, встреча
знакомого по прежней, свободной жизни, воспоминания из
прошлого, либо мечтания о будущем, лекции профессоров
в Захсенхаузе и т. д. - все это восстанавливало прежнюю
структуру жизни. Итак, притупление чувствительности к
тому, что происходило на самом деле, а, с другой стороны,
повышение чувствительности к тому, что возвращало нормальный
образ жизни, создавало шансы на выживание.,Узник
не становился автоматом, но сохранял свою человечность.
Существенным моментом человеческого качества жизни
является способность выбора и принятия решений; автомат,
как известно, ею не обладает. Организация лагерной
жизни, прежде всего, была нацелена на уничтожение
этой способности. Это был первый шаг к уничтожению
человечности. Следующим была уже биологическая гибель.
Воспоминания бывших узников ясно указывают на
то, что способность планирования, выбора, принятия решений
и целевой активности создавалась прежде всего в
группе. Узник наедине с собой был бессилен, но в группе
товарищей обретал веру в себя. "Мы можем" опережало
"я могу". Свободное пространство, необходимое для всякой
целевой активности, было сначала пространством коллективным
и лишь позже становилось индивидуальным,
когда узник с опорой на товарищей не чувствовал уже
себя раздавленным лагерной машиной и имел силы ей противостоять.
Значение лагерной "групповой психотерапии" подчеркивает
в своих воспоминаниях венский психиатр
В. Франкл. Освенцимский лагерный госпиталь в период,
когда он был уже захвачен политическими заключенными,
оказывал, по-видимому, свое лечебное действие не
столько благодаря лекарствам и применяемым процедурам,
сколько именно благодаря атмосфере товарищества
и человечности. В лагерных воспоминаниях можно найти
немало примеров тесной зависимости физического состояния
от психического. Возвращение к здоровью часто
зависело от возвращения к человечности. Это подтверждается
и тем фактом, что лагерные узы товарищества и
дружбы выдержали испытание временем, и до сих пор у
многих бывших узников остаются самыми прочными, так
что их можно трактовать как основную референтную
группу (Орвид). Они сыграли решающую роль в противодействии
лагерному кошмару.
Кошмарный сон обычно оставляет после себя след;
даже если его содержание забудется, остается в течение
какого-то времени чувство усталости, раздражения, угнетенности.
Подобный след, только значительно устойчивее,
оставляет часто психоз, особенно шизофренического типа,
который нередко бывает кошмаром наяву. Тип изменений
после психоза подобен изменениям личности, наблюдающимся
у бывших узников, особенно угнетенность, недоверчивость,
вспыльчивость (Лесьняк).
Неизвестно, в какой мере наша жизнь наяву оказывается
реализацией наших сновидений, не известно также, не
был ли кошмар концентрационных лагерей до своей реализации
сонным кошмаром у многих, может быть, людей.
Во всяком случае его реализация оставила прочный след
в истории человечества. Значение этого следа может быть
полезным, если память о концентрационных лагерях навечно
вызовет отвращение к войне и ее фальшивым пророкам.
ОСВЕНЦИМСКИЕ
РЕФЛЕКСИИ
Вопреки, может быть, надеждам многих людей, Освенцим,
Хиросима, японская бактериологическая война -
самые страшные преступления последней войны - не поблекли
под воздействием времени, а груз ответственности,
который лежит не только на главных виновниках, но в
какой-то мере и на всем цивилизованном мире, не становится
легче.
Вопросы "как" и "почему" не только не ослабевают, но
все более настойчиво возникают у все большего числа
людей и все еще ожидают исчерпывающего ответа. Как
могло дойти до подобного рода преступлений? Почему
люди могли так издеваться над невинными жертвами, и
как некоторые из жертв смогли выдержать эти жестокости?
Как преступления последней войны отразились на непосредственных
жертвах, а также на тех, что столкнулись
с ними косвенно? Иначе говоря: повлияли ли они, и если
повлияли, то как на дальнейшую историю индивидов и
всего человечества? Неизвестно, удастся ли дать полный
ответ на эти вопросы, ибо почти каждая попытка ответа
затрагивает самые глубокие и существенные проблемы человеческой
жизни, а их обычно полностью разрешить не
удается.
В определенном смысле психиатр, который по природе
своей профессии занимается целостными аспектами человеческой
жизни, вынужден пытаться, хотя бы и неумело,
отвечать на некоторые вопросы. Эти проблемы, наконец,
бросают много нового света на человеческую природу и
расширяют тем самым психиатрический горизонт.
Эрих Фромм - американский социолог и психиатр,
один из создателей так называемой культурной школы в
психиатрии, считает, что характерной чертой современной
цивилизации является противоречие конкретного и абстрактного.
Под влиянием технизации окружение человека
все больше отдаляется от него в эмоциональном смысле,
становится далеким и чужим. Примером может служить
сравнение прежних войн, в которых контакт с врагом был
более непосредственным, с современной технической войной,
в которой он становится безличностным и безэмоциональным.
Летчик, который без малейшего волнения нажатием
кнопки умерщвляет тысячи человек, может заплакать
по поводу утраты своей любимой собаки. Тысячи людей
для него - абстрактное, собака - конкретное.
Человек смотрит на окружающий мир под углом зрения
своего воздействия на него. Таким уж образом устроена
нервная система, что восприятие неразрывно связано
с активностью. Нервная клетка через посредство
множества дендритов принимает разнообразную информацию
(импульсы) из своего окружения, чтобы на ее основе
посылать только по одному каналу (аксону) команду к
действию. Основная физиологическая единица, рефлекторная
дуга, состоит из афферентного и эфферентного
звеньев. Таким образом, в самой структуре нервной системы
замыкаются познавательные возможности организма в
рамках его деятельности.
Homo faber формирует свое видение мира соответственно
орудиям, посредством которых он завоевывает
мир. Иначе выглядел окружающий мир, когда человек
держал в руке камень или мотыгу, нежели когда он
пользуется сложной технической аппаратурой.
Может быть, одной из наибольших опасностей технического
прогресса наряду с неоспоримыми выгодами является
то, что человек воспринимает мир технически, т.е.
через призму машины, посредством которой этот мир завоевывается.
Машина становится часто важнее человека и
превращается в оценочный критерий человеческих достижений.
Окружающий мир становится мертвым, эмоционально
безразличным, если не враждебным; с ним можно
делать все, что вздумается, в зависимости от актуальных
потребностей. Поскольку человеческий мир - это мир,
прежде всего, социальный, поэтому аналогичным образом
воспринимаются отдельные люди иобщество. Человек
есть часть машины, более или менее эффективной в работе,
требующей время от времени отдыха или ремонта. Достаточно
добавить несколько химических препаратов или
выполнить некоторые процедуры, чтобы эта часть работала
дольше. Общество - сложная машина, состоящая из миллионов
"колесиков и винтиков" (отдельных людей), которые
можно соответственно настраивать, управлять, устранять.
Нет необходимости добавлять, что это ложный образ
человеческого мира, как и вообще природы.
Человек не хочет быть колесиком в машине. Против
этого восстает его чувство свободы (павловский рефлекс
свободы), а также потребность чувственного резонанса.
Человек не может быть - как составная часть машины -
чувственно безразличным; он должен любить и ненавидеть,
а также быть любимым и ненавидимым. С принятием
технического взгляда на мир человек чувствует себя
не только одиноким и покинутым, но и подвергающимся
опасности; мир представляется ему опасным и враждебным.
Чувство эмоциональной изоляции порождает стремление
к сильным чувственным связям, отсюда легкость соединения
изолированных индивидов в искусственные
группы, служащие той или иной бредовой системе. Создаются
связи на жизнь и смерть, в которых все посвящается
для идеи и в которых чувство, что ты - автомат.
компенсируется величием "идеи" и эмоциональной групповой
связью; без своих "товарищей" ты был бы одиноким
колесиком, ничем. Поэтому также и разрушение монолитного
единства группы либо ослабление веры в бредовую
систему почти моментально вызывает распыление
группы; сложная социальная машина разлетается на бесполезные
винтики и колесики, ибо, как любое искусственное
создание, она нестабильна.
В "машинном" обществе пропадает чувство ответственности,
основное, как известно, для нормального развития
человека. Чувство вины, связанное с совершенными преступлениями,
уменьшается или полностью исчезает, ибо
трудно его иметь в отношении предмета (нельзя обидеть
колесико в машине) и трудно чувствовать себя виновным,
если ощущаешь себя автоматом, слепо выполняющим приказы.
Отсутствие чувства вины не уменьшает, однако, ответственности.
Вольно или невольно отвечать за свои действия
и за то, что превратился в автомат, приходится.
Здесь речь никоим образом не идет о попытке уменьшения
вины военных преступников (хотя стоит обратить
внимание на полное отсутствие у них чувства вины), ни о
том, чтобы объяснить механизм, порождающий эти преступления
(дело слишком сложное и все еще не проясненное).
Важно привлечь внимание к опасности преступного
поведения, часто даже неумышленного, обусловленного
техническим подходом к человеку и обществу. Технический
подход к миру не следует путать с техническим прогрессом;
первый может быть опасным, второй - только
полезным.
Адольф Гавалевич в своей книге выражает убеждение.
что из "приемной газовой камеры (из блока № 7) удалось
выйти живыми только небольшой горстке тех, которые
верили в вещи "невозможные, невероятные", т. е. в то, что
"именно им удастся, несмотря ни на что, уцелеть"". "Разумеется,
одной только веры было недостаточно. Необходима
была решимость действовать в рамках реальных, хотя
и минимальных и безнадежных возможностей управлять
своим поведением. Необходимо было быть мусульманином
"активным"". Автор приводит характерный пример,
показывающий, какое большое значение для того, чтобы
пережить лагерь, имели слова: "я хочу". "Кто думал иначе,
тот не жил. Однажды ночью один из моих товарищей,
еще в очень хорошем физическом состоянии, признался
мне: "С меня всего этого довольно, дело безнадежное, я
уже не хочу жить". Действительно, несколько часов спустя
его труп вынесли за стены барака".
Не следует забывать, что еще до недавнего времени
большинство психиатров и психологов отрицало суще30
ствование свободной воли. Однако, в ситуации наибольшего,
видимо, подавления человека и унижения его достоинства,
способность выбора, воля к жизни играли решающую
роль.
И может казаться парадоксом то, что те, кто находились
в экстремальной ситуации, могли еще сказать: "я
хочу" или "я не хочу", тогда как их преследователи в
ситуации, материально и морально несравнимо лучшей,
этого сказать не могли. Подлинно живыми людьми в лагере
были те, которые находились на грани смерти, а те, которые
носили череп и кости на своих шапках, были не
живыми людьми, но автоматами.
Несмотря на богатую лагерную литературу, человек,
сам не переживший лагерь, не в состоянии представить
себе, что там происходило. Страдания, испытываемые
днем и ночью каждым узником, выходят за границы воображения.
Эта проблема привлекала внимание также и
выдающихся писателей. Например, Зофья Налковска,
принимавшая участие в Комиссии по расследованию гитлеровских
преступлений, посещала бывшие лагеря и места
казней, разговаривала с бывшими узниками и свидетелями
преступлений, запечатлела свои наблюдения в сборнике
очерков "Медальоны" (1946), признанном выдающимся,
поразительным синтетическим документом о гитлеровских
преступлениях, занимающим особое место в
лагерной литературе. Автор отдавала себе отчет в том, что
"того, что переживали люди в гитлеровских лагерях и
тюрьмах, невозможно выразить словами". Человеку, который
стремится ретроспективно охватить огромность преступлений,
трудно вообще понять их сущность. В "Медальонах"
Налковска пишет: "Действительность можно выдержать,
если она не вся целиком дана в опыте. Либо дана
неоднозначно, доходит до нас фрагментарно, в обрывках
реализации. Лишь мысль о ней стремится собрать ее, остановить
и понять".
Это был иной мир, столь же иной, как мир психотика.
Попадая в лагерь, узники часто переживали состояние
острой дереализации; то, что видели, казалось им нереаль31
человека. Чувство вины, связанное с совершенными преступлениями,
уменьшается или полностью исчезает, ибо
трудно его иметь в отношении предмета (нельзя обидеть
колесико в машине) и трудно чувствовать себя виновным,
если ощущаешь себя автоматом, слепо выполняющим приказы.
Отсутствие чувства вины не уменьшает, однако, ответственности.
Вольно или невольно отвечать за свои действия
и за то, что превратился в автомат, приходится.
Здесь речь никоим образом не идет о попытке уменьшения
вины военных преступников (хотя стоит обратить
внимание на полное отсутствие у них чувства вины), ни о
том, чтобы объяснить механизм, порождающий эти преступления
(дело слишком сложное и все еще не проясненное).
Важно привлечь внимание к опасности преступного
поведения, часто даже неумышленного, обусловленного
техническим подходом к человеку и обществу. Технический
подход к миру не следует путать с техническим прогрессом;
первый может быть опасным, второй - только
полезным.
Адольф Гавалевич в своей книге выражает убеждение,
что из "приемной газовой камеры (из блока № 7) удалось
выйти живыми только небольшой горстке тех, которые
верили в вещи "невозможные, невероятные", т. е. в то, что
"именно им удастся, несмотря ни на что, уцелеть"". "Разумеется,
одной только веры было недостаточно. Необходима
была решимость действовать в рамках реальных, хотя
и минимальных и безнадежных возможностей управлять
своим поведением. Необходимо было быть мусульманином
"активным"". Автор приводит характерный пример,
показывающий, какое большое значение для того, чтобы
пережить лагерь, имели слова: "я хочу". "Кто думал иначе,
тот не жил. Однажды ночью один из моих товарищей,
еще в очень хорошем физическом состоянии, признался
мне: "С меня всего этого довольно, дело безнадежное, я
уже не хочу жить". Действительно, несколько часов спустя
его труп вынесли за стены барака".
Не следует забывать, что еще до недавнего времени
большинство психиатров и психологов отрицало суще30
ствование свободной воли. Однако, в ситуации наибольшего,
видимо, подавления человека и унижения его достоинства,
способность выбора, воля к жизни играли решающую
роль.
И может казаться парадоксом то, что те, кто находились
в экстремальной ситуации, могли еще сказать: "я
хочу" или "я не хочу", тогда как их преследователи в
ситуации, материально и морально несравнимо лучшей,
этого сказать не могли. Подлинно живыми людьми в лагере
были те, которые находились на грани смерти, а те, которые
носили череп и кости на своих шапках, были не
живыми людьми, но автоматами.
Несмотря на богатую лагерную литературу, человек,
сам не переживший лагерь, не в состоянии представить
себе, что там происходило. Страдания, испытываемые
днем и ночью каждым узником, выходят за границы воображения.
Эта проблема привлекала внимание также и
выдающихся писателей. Например, Зофья Налковска,
принимавшая участие в Комиссии по расследованию гитлеровских
преступлений, посещала бывшие лагеря и места
казней, разговаривала с бывшими узниками и свидетелями
преступлений, запечатлела свои наблюдения в сборнике
очерков "Медальоны" (1946), признанном выдающимся,
поразительным синтетическим документом о гитлеровских
преступлениях, занимающим особое место в
лагерной литературе. Автор отдавала себе отчет в том, что
"того, что переживали люди в гитлеровских лагерях и
тюрьмах, невозможно выразить словами". Человеку, который
стремится ретроспективно охватить огромность преступлений,
трудно вообще понять их сущность. В "Медальонах"
Налковска пишет: "Действительность можно выдержать,
если она не вся целиком дана в опыте. Либо дана
неоднозначно, доходит до нас фрагментарно, в обрывках
реализации. Лишь мысль о ней стремится собрать ее, остановить
и понять".
Это был иной мир, столь же иной, как мир психотика.
Попадая в лагерь, узники часто переживали состояние
острой дереализации; то, что видели, казалось им нереаль31
ным, как кошмарный сон, столь разительно отличался этот
мир от обычного человеческого мира. "Я подумал: это
все не может быть на самом деле, это как бы сон сна... " -
вспоминает А. Гавалевич.
Каждый психоз, особенно шизофренического типа, оставляет
после себя след; человек, пройдя через него, становится
уже другим человеком. Подобным образом те, кто
прошли через лагерь, стали иными людьми; им трудно
было снова приспособиться к обычной жизни. Изменилась
- по крайней мере на какое-то время - их оценка
людей, иерархия ценностей, жизненные цели и даже личности.
С другой стороны, лагерь был лишь мерилом их
выносливости. У каждого человека есть пропорция героическая,
желание проверить себя: сколько могу выдержать,
на что способен. Может быть поэтому в так называемых
примитивных культурах юношей подвергают суровым испытаниям,
лишь пройдя через которые, они становятся
членами группы взрослых мужчин. Те, что прошли лагеря,
выдержали испытание; отсюда, возможно, их чувство отстраненности
в отношении обычных людей и поиск референтных
групп исключительно среди бывших узников, ибо
только они могут их понять.
ПСИХОПАТОЛОГИЯ
ВЛАСТИ
"Концентрационный лагерь научил меня одному: ненавидеть
дисциплину и порядок",- сказал в ходе дискуссии
на одном из заседаний Краковского отделения
Польского Медицинского общества за несколько лет перед
смертью профессор Ян Мёдоньски, бывший узник
концлагеря Захсенхауз. Утверждение могло бы показаться
странным, если принимать во внимание, сколь большую
роль в жизни индивида и общества играют дисциплина и
порядок.
Слово "дисциплина" происходит от латинского discipulos
и discere. С момента рождения мы становимся
"учениками" окружающей нас социальной среды, выучивая
все новые виды "порядка", которые интегрируют
наши способы поведения. Это происходит, начиная с дисциплины
принятия пищи, функции выделения, движений
локомоторных и хватательных через дисциплину высшей
формы движения: речи, благодаря которой мы усваиваем
готовую систему видения окружающего мира, мышления
и чувствования, и до всякого рода порядка, социального,
познавательного, эстетического, морального и т. д., с которым
мы сталкиваемся в течение нашей жизни и которым
подчиняемся.
Мы не знаем определения жизни, но если вслед за физиком
Шрёдингером примем, что жизнь есть непрерывное
противостояние энтропии или тенденции материи к хаотическому
движению частиц, то порядок оказывается наиболее
существенной чертой жизни.
В непрерывном обмене энергией и информацией со
средой (метаболизм энергетический и информационный)
каждый живой организм, от простейшего до самого слож2
Заказ № 2191
ного, стремится сохранить свой собственный порядок. Утрата
этого порядка равнозначна смерти, являя собой победу
второго закона термодинамики (энтропии). Вопреки
видимости постоянства живой системы ни один атом в ней
не остается тем же самым; через относительно короткое
время он заменяется атомом из внешней среды. Постоянной
остается только структура, своеобразный порядок, специфический
для данного организма. Это своеобразие, или
индивидуальность, относится к порядку на уровне биохимическом
(своеобразие белков), физиологическом, морфологическом,
равно как и на уровне информационном.
Этот последний род порядка относится к сигналам, получаемым
из окружающего мира и специфическим реакциям
на них. Благодаря информационному метаболизму
"моим" становится не только собственный организм, но
также и окружающий мир, который своеобразным способом
воспринимается, переживается и на который индивид
своеобразно реагирует. По мере филогенетического развития
нервной системы информационный метаболизм играет
все ббльшую роль по сравнению с метаболизмом
энергетическим.
Сохранение специфического для данного организма
порядка требует от него постоянного усилия, которое является
условием жизни. Усилие жить, которое противостоит
энтропии, частично экономится благодаря биологической
наследственности. Благодаря ей своеобразный
порядок переносится от поколения к поколению. Половое
воспроизводство обеспечивает большее разнообразие
структур, так как генетический план, возникающий из
соединения двух половых клеток, является новым планом,
а не точной копией материнской клетки, как в случае
асексуального воспроизводства. Это последнее напоминает
техническое производство, при котором создаваемые
модели являются точной копией прототипа.
Человек, помимо биологического наследования, располагает
наследованием социальным, благодаря которому
может овладевать материал
...Закладка в соц.сетях
