Жанр: Психология
Толкование сновидений
...редоставит с этой целью в наше распоряжение
все то, что оказывается наиболее постоянным при сравнительном изучении
целого ряда психических явлений. Таким образом, психологические положения,
выведенные нами из анализа процессов сновидения, должны будут как бы
ожидать своего присоединения к выводам из других исследований, которые с
другой стороны стремятся проникнуть к центру той же проблемы.
а) Забывание сновидений. Мы обращаемся сейчас к теме, из которой
проистекает возражение, на которое мы до сих пор не обращали внимания, но
которое способно разрушить наши попытки поставить толкование сновидений на
твердую почву. Мы не раз уже слыхали, что мы, в сущности, вовсе не знаем
сновидения, которое хотим истолковать, что у нас нет никакой гарантии
того, что мы знаем его действительно в том виде, в каком оно имело место.
То, что мы вспоминаем о сновидении и к чему прилагаем наше искусство
толкования, во-первых, искажено нашей ненадежной памятью, которая в высшей
степени непригодна для сохранения сновидения и, быть может, совершенно
опускает как раз самые важные и существенные части его содержания. Обращая
внимание на наши сновидения, мы так часто имеем основания жаловаться на
то, что нам снилось гораздо больше и что мы, к сожалению, помним лишь
отдельные отрывки, причем даже воспоминания о них кажутся нам зачастую
недостаточно надежными. Во-вторых, все говорит за то, что наше
воспоминание воспроизводит сновидение не только неполно, но и неверно, в
искаженном виде. Таким образом, подобно тому, как мы можем сомневаться,
действительно ли сновидение было таким бессвязным и расплывчатым, как
сохранилось в памяти, так, с другой стороны, мы по праву можем сомневаться
и в том, было ли сновидение таким связным, как мы его сообщаем, не
заполнили ли мы при попытке репродукции все вовсе не существовавшие или
созданные лишь забыванием пробелы произвольно избранным, новым материалом,
не прикрасили ли мы сновидение, не "округлили" ли его. Таким образом,
становится невозможным суждение о том, каково было в действительности "Редко вы понимали меня,
редко понимал вас и я;
только когда мы попадали в грязь,
мы тотчас же начинали понимать друг друга".
Каждый анализ дает примеры того, насколько необходимы для толкования как
раз самые мелкие черты сновидения и как разрешение задачи замедляется,
если внимание обращается на них лишь впоследствии. Такое же значение при
толковании сновидений придавали мы и всякому малейшему оттенку словесного
выражения, текста сновидения, даже в тех случаях, когда перед нами был
бессмысленный или недостаточный текст, мы считались и с этими недостатками
словесного выражения. Короче говоря, то, что, по мнению большинства
авторов, является произвольной и поспешно скомпонованной импровизацией, мы
считали всегда святым и неприкосновенным. Это противоречие нуждается в
объяснении.
Последнее склоняется в нашу пользу, не уличая, однако, в неправоте и
большинство авторов. С точки зрения наших новых взглядов на возникновение
сновидения все противоречия без остатка примиряются между собой. Нельзя
отрицать того, что при попытке репродукции мы искажаем сновидение; здесь
мы видим опять-таки то, что мы называли вторичной и столь часто неверно
понимаемой обработкой сновидения со стороны инстанции нормального
мышления. Но само это искажение не что иное, как часть обработки, которой,
благодаря цензуре, закономерно подвергаются мысли, скрывающиеся за
сновидением. Авторы замечали здесь явно действующую часть искажения; нас
же удивляет она мало, так как мы знаем, что значительно более обширное
искажение, менее, однако, уловимое, избрало уже своим объектом сновидение
из скрытых мыслей. Авторы заблуждаются только в том, что считают
произвольной модификацию сновидения при его припоминании и словесном
выражении, то есть полагают, что она не поддается толкованию и способна
только ввести нас в заблуждение относительно познания сущности сновидения.
Они умаляют значение детерминирования в сфере психического. Там нет ничего
произвольного. На любом примере можно показать, что вторая нить мыслей
тотчас же берет на себя определение элемента, не обусловленного первой. Я
хочу, например, совершенно произвольно задумать какое-нибудь число; это,
однако, невозможно. Число, которое приходит мне на ум, односторонне и
неизбежно обусловлено моими мыслями, которые, быть может, и чрезвычайно
далеки от моего данного намерения. (Ср. "Психопатология обыденной жизни".
Рус. пер. в издании "Современные проблемы"). Столь же мало произвольны и
изменения, претерпеваемые сновидением при редакции его в бодрствующем
состоянии. Они остаются в ассоциативной связи с содержанием, место
которого занимают, и служат для указания нам пути к этому содержанию,
которое может быть опять-таки замещением другого.
При анализе сновидений моих пациентов я обычно очень успешно произвожу
следующего рода испытание. Когда сообщенное сновидение представляется мне
вначале малопонятным, я прошу рассказчика повторять его мне. Повторение в
очень редких случаях воспроизводит его в тех же словах. Те части, которые
приобрели измененное выражение, представляются мне тотчас же слабыми
местами маскировки сновидения, они служат мне тем, чем служили Гогену
вышитые знаки на одежде Зигфрида. С них-то и может быть начато толкование
сновидения. Моя просьба повторить еще раз сновидение предупреждает
рассказчика, что я собираюсь приложить особое усилие к его толкованию,
поэтому под влиянием чувства сопротивления он тотчас же предохраняет
слабые места, заменяя предательское выражение их каким-либо другим, более
или менее отдаленным. Он обращает тем самым мое внимание на измененное им
выражение. По усилиям, с которыми защищается разрешение сновидения, я могу
судить о тщательности, с которой оно замаскировано.
Значительно менее правы авторы, настаивая на том сомнении, которым наше
суждение встречает сообщение сновидения. Сомнение это лишено всякой
интеллектуальной гарантии: наша память вообще не знает никаких гарантий, а
все же мы часто, гораздо чаще, чем это нужно с объективной точки зрения,
считаем нужным доверять ее показаниям. Сомнение в правильной передаче
сновидения или отдельных частей его представляет собою опять-таки
результат цензуры сопротивления проникновению мыслей, скрывающихся за
сновидением, в наше сознание. Сопротивление это не всегда исчерпывается
вызываемыми им передвижениями и замещениями, оно в форме сомнения
устремляется затем на пропуски и на пробелы. Мы тем легче не замечаем
этого сомнения, что оно ради предосторожности никогда не обращается на
интенсивные элементы сновидения, а всегда лишь на слабые и неясные. Мы
знаем, однако, уже, что между мыслями, скрывающимися за сновидением, и
самим сновидением совершается полная переоценка всех психических
ценностей; искажение было возможно лишь благодаря лишению ценности их, оно
проявляется обычно в этом и иногда этим удовлетворяется. Если к
какому-либо неясному элементу содержания сновидения присоединяется еще и
сомнение, то мы, следуя указанию, можем подметить в нем непосредственный
продукт одной из отвергнутых мыслей. Здесь дело обстоит так же, как после
крупного переворота в одной из республик древности или эпохи Возрождения.
Ранее господствовавшие аристократические и могущественные роды
подвергаются изгнанию, все высшие должности замещаются авантюристами и
выскочками; в республике терпятся лишь совсем обедневшие и бессильные
члены или отдаленные родственники сверженных властелинов. Но и они не
пользуются полными правами гражданства, и за ними установлен недоверчивый
неусыпный контроль. Место недоверия в этом примера занимает в нашем случае
сомнение. При анализе сновидения я требую поэтому, чтобы сообщающий его
отрешился от всех градаций уверенности в точности передачи и малейшее
предположение, что то-то и то-то имело место в сновидении, считал бы за
неоспоримую истину. Пока субъект при прослеживании какого-либо элемента
сновидения не исполнит это мое требование, до тех пор анализ не сдвинется
с места. Пренебрежительное отношение к данному элементу оказывает на
субъекта психическое воздействие, выражающееся в том, что ему никогда на
придет на ум ни одно из нежелательных представлений, скрывающихся за ним.
Такое воздействие, в сущности, довольно неестественно; нас бы не удивило,
если бы кто-нибудь возразил: было ли то-то и то-то в сновидении, я верно
не знаю, но в связи с ним мне приходит в голову следующее. Но так не
говорит никто, и именно это нарушающее анализ воздействие сомнения
заставляет считать его продуктом и орудием психического сопротивления.
Психоанализ вполне справедливо крайне недоверчив. Одно из его правил
гласит:
то, что мешает продолжению работы, есть всегда сопротивление.
Забывание сновидений тоже остается до тех пор непонятным, пока к
объяснению его не привлекается сила психической цензуры. Чувство, будто
ночью снилось очень многое, а запомнилась лишь ничтожная доля всего этого,
имеет в целом ряде случаев свой особый смысл:
например, то, что хотя деятельность сновидения и длилась всю ночь, но
оставила лишь одно короткое сновидение. Иначе невозможно сомнение в том,
что сновидение по пробуждении мало-помалу забывается. Очень часто его
забываешь, несмотря на напряженные усилия запомнить. Я полагаю, однако,
что, подобно тому как степень этого забывания обычно преувеличивается, так
преувеличивается и связанная с пробелами в сновидении неполнота его
знания. Все, что утрачено в содержании сновидения благодаря забыванию,
может быть восстановлено путем анализа; по крайней мере, в целом ряде
случаев на основании одного какого-либо сохранившегося обломка можно
отыскать, если не само сновидение, да и не о нем идет сейчас речь, а
мысли, скрывающиеся за ним. Это требует большой затраты внимания и
большого самообладания при анализе; это хотя и все, но тем не менее
указывает на то, что забывание сновидения достигает своей враждебной ему
цели.
Чрезвычайно убедительное доказательство тенденциозного, служащего целям
сопротивления характера забывания сновидений получается при анализе из
рассмотрения предварительной стадия забывания. Ср. о намерении при
забывании мою небольшую статью "О психическом механизме забывчивости" в
"Monatsschrift fur Psyniatne und Neurologie", 1898. Впоследствии она была
включена в психопатологию обыденной жизни".
Нередко случается, что при толковании всплывает неожиданно какая-либо
опущенная часть сновидения, которая до того считалась забытой. Эта часть
сновидения, вырванная из забвения, почти всегда наиболее важна и
существенна. Она стоит на ближайшем пути к разрешению сновидения и потому
наиболее подвергалась сопротивлению. Среди примеров сновидений,
приведенных мной в предыдущих главах, имеется одно, к которому я лишь
впоследствии/добавил еще одну часть содержания. Это сновидение о мести
моей нелюбезной спутнице; вследствие его отчасти циничного содержания я
почти не подверг его толкованию. Пропущенное место гласит: " Я указываю
англичанам, на одну из книг и говорю: "It is from..." Но поправляюсь
тотчас же: "It is by..." Брат. замечает сестре: "0н сказал правильно".
Автокорректура в сновидении, которая удивляет многих, не заслуживает
нашего особого интереса. Относительно ошибок в сновидении я приведу лучше
образчик из собственных воспоминаний. Девятнадцати лет я в первый раз
попал в Англию и провел целый день на берегу Irish Sea. Я был увлечен,
конечно, ловлей оставшихся после отлива морских животных и заинтересовался
как раз морской звездой, как ко мне подошла прелестная маленькая девочка и
спросила: "Is it a starfish? Is it alive?" Я ответил: "Yes, he is
alive"114. Ho мне стало стыдно своей ошибки, и я повторил фразу правильно.
На место ошибки, совершенной мной тогда, сновидение ставит другую, в
которую тоже легко впасть немцу. "Das Buch ist uon Schiller" ("Это книга
Шиллера") следует перевести при помощи не from, a by 115. То, что
деятельность сновидения производит эту замену потому, что from благодаря
созвучию с немецким прилагательным fromm (благочестивый) допускает самое
широкое сгущение, нас после всего того, что мы слыхали о намерениях этой
деятельности и о ее неразборчивости в выборе средств, удивить не может.
Что же означает, однако, это невинное воспоминание о морском береге? Оно
показывает на возможно более невинном примере, что я неверно употребляю
член в определении рода (he вместо it). Это один из ключей к разрешению
сновидения.
Я могу, впрочем, подкрепить доказательство того, что забывание сновидений
является результатом сопротивления при помощи demonstratio ad oculos. Один
пациент сообщает, что ему что-то снилось, но что он бесследно забыл
сновидение. Я приступаю к анализу, наталкиваюсь на сопротивление,
разъясняю кое-что пациенту, помогаю ему советами и увещаниями примириться
с какой-то неприятной ему мыслью. Едва это ему удалось, как он восклицает:
"А я теперь вспомнил, что мне приснилось!" То же сопротивление, которое
мешало ему в эти дни работать, заставило его и забыть сновидение. Я помог
ему преодолеть это сопротивление и в то же время вспомнить сновидение.
Точно так же и пациент, достигнув известного пункта работы, может
вспомнить сновидение, виденное им три, четыре и более дней назад и сразу
же позабытое.
Психоаналитический опыт дает нам и другое доказательство того, что
забывание сновидений зависит гораздо больше от сопротивления, чем от той
большой пропасти, которая разделяет состояние сна и бодрствования, как
полагает большинство авторов. Со мной, как и с другими аналитиками, а
также и с пациентами, пользующимися лечением психоанализом, случается
нередко, что мы, проснувшись благодаря сновидению, тотчас же вслед за этим
в полном обладании своей мыслительной деятельностью приступаем к
толкованию сновидения. Я лично в таких случаях не успокаивался до тех пор,
пока не разъяснял вполне своего сновидения; тем не менее бывало нередко,
что по пробуждении я так же забывал толкование сновидения, как и его
Это является, однако, лишь осуществлением давно уже знакомого нам
требования, чтобы психический аппарат по конструкции напоминал
рефлекторный аппарат. Рефлекторный процесс служит образцом всякой
психической деятельности.
Предположим, что на воспринимающем конце совершается какая-либо
дифференциация. Восприятия, получаемые нами, оставляют в нашем психическом
аппарате след, который мы назовем "воспоминанием". Функция, относящаяся к
воспоминанию, именуется памятью. Если мы серьезно отнесемся к намерению
связать психические процессы с системами, то воспоминания предстанут перед
нами в виде продолжительных изменений отдельных элементов систем. В
дальнейшем возникает, однако, затруднение: система должна сохранять в
точности изменения своих элементов и в то же время должна быть готова к
восприятию новых поводов к изменениям. Согласно принципу, руководящему
нашим опытом, мы распределим обе эти функции на различные системы. Мы
предположим, что первая система аппарата получает восприятия, но не
сохраняет их и не обладает, следовательно, памятью, и что за ней
расположена вторая система, превращающая мгновенные раздражения первой в
прочные следы воспоминания. Тогда картина нашего психического аппарата
представится в следующем виде:
Мы знаем, что восприятия, действующие на систему В, оставляют в нас не
только свое содержание, но и еще нечто. Восприятия представляются нам
связанными друг с другом в памяти, связью их служит, главным образом, их
совпадение во времени. Это мы называем фактом ассоциации. Ясно, что если
система В не обладает памятью, то она не может сохранять и следов для
ассоциации; отдельные элементы В были бы парализованы в своих функциях,
если бы новому восприятию помешал остаток прежней связи. Основой
ассоциации нам приходится считать скорее систему воспоминаний. Факт
ассоциации состоит тогда в том, что вследствие воздействия сопротивления
раздражение от одного из элементов Р передается второму, а не третьему 121.
При ближайшем рассмотрении мы считаем нужным предположить наличие не
одной, а нескольких систем Р, в которых одно и то же раздражение,
переданное элементами В, претерпевает различное фиксирование. Первая из
этих систем Р будет содержать в себе фиксацию ассоциации по
одновременности, в следующих же тот же самый материал будет расположен по
другим видам совпадения, так что эти последующие системы изобразят
соотношения подобия и пр. Излишне, конечно, выяснять психическое значение
этой системы. Характеристика ее заключается в тесной связи ее с элементами
сырого материала воспоминаний, иначе говоря, согласно более исчерпывающей
теории, в модификациях сопротивления по отношению к этим элементам.
Включим сюда одно замечание общего характера, указывающее, быть может, на
нечто важное. Система В, не способная сохранять изменения, то есть не
обладающая памятью, дает нашему сознанию все многообразие чувственных
восприятии. Напротив того, наши воспоминания, не исключая и самых
глубоких, сами по себе бессознательны. Их можно довести до сознания; но не
подлежит сомнению, что именно в бессознательном состоянии они проявляют
все свое действие. То, что мы называем нашим характером, основывается на
воспоминаниях о впечатлениях, как раз о тех, которые оказали на нас
наиболее сильное действие, на впечатлениях нашей ранней молодости, обычно
никогда не доходящих до сознания. Когда эти воспоминания доходят до
сознания, они не обнаруживают никакого чувственного характера или во
всяком случае очень ничтожный по сравнению с восприятиями. Если бы можно
было доказать, что память и качество взаимно исключают друг друга для
сознания в "Фи"-системах, то мы могли бы установить условия раздражения
неврозов.
То, что мы говорили до сих пор о конструкции чувствующего конца
психического аппарата, не имело отношения к сновидению и к выводимым из
него психологическим данным. Для уяснения же характера другой части
психического аппарата сновидение может послужить нам источником
доказательств. Мы видели, что не можем объяснить образование сновидения
без допущения наличия двух психических инстанций, из которых одна
подвергает деятельность другой строгой критике, результатом чего и служит
недопущение в сознание.
Критикующая инстанция, говорили мы, ближе соприкасается с сознанием, чем
критикуемая. Она, точно ширма, стоит между последней и сознанием. Мы
нашли, далее, основание отождествить критикующую инстанцию с тем, что
направляет нашу бодрствующую жизнь и обусловливает нашу свободную,
сознательную деятельность. Если мы эти инстанции заменим в духе нашей
гипотезы системами, то благодаря только что упомянутому заключению
критикующая система отодвинется к моторному концу. Занесем обе эти системы
в нашу схему
и выразим их наименованиями их отношение к сознанию.
Последнюю из систем на моторном конце мы называем предсознательной, чтобы
указать на то, что процессы раздражения в ней без всякой дальнейшей
задержки могут доходить до сознания, если удовлетворены помимо этого еще
некоторые условия, например, достижение известной степени интенсивности,
некоторое распределение той функции, которая именуется вниманием и т.п.
Это одновременно и та система, в руках которой имеется ключ к произвольной
моторности. Систему позади нее мы называем бессознательной, так как она не
имеет другого доступа к сознанию, кроме как через посредство
предсознательной; при этом прохождении ее процессу раздражения приходится
претерпевать различного рода изменения.
К какой же из этих систем отнесем мы образование сновидений? Простоты ради
отнесем ее к системе Бзс. В дальнейшем изложении мы увидим, правда, что
это не совсем правильно, что образование сновидений вынуждено
соприкасаться с мыслями, относящимися к системе предсознательного. Говоря
о желании сновидения, мы увидим, однако, что движущая сила сновидения
исходит из системы Бзс. Ввиду именно этого мы и берем исходным пунктом
сновидения бессознательную систему. Это возбуждение сновидения, подобно
всем другим раздражениям, обнаруживает стремление проникнуть в систему
Прс., а оттуда проложить путь и в сознание.
Наблюдения показывают, что днем путь, ведущий из предсознательного в
сознание, закрыт для мыслей, скрывающихся за сновидением, благодаря
цензуре сопротивления. Ночью же они прокладывают себе путь к сознанию.
Возникает, однако, вопрос, каким образом и вследствие какого их изменения?
Если это происходило бы вследствие того, что ночью ослабевает
сопротивление, которое находится на границе бессознательного и
предсознательного, то мы получали бы сновидения в материале наших
представлений, которые не носили бы интересующего нас галлюцинаторного
характера.
Ослабление цензуры между системами Бзс. и Прс. могло бы объяснить,
следовательно, образование лишь таких сновидений, как "автодидаскер", но
отнюдь, например, не сновидение о горящем ребенке, которое мы поставили в
начале этой главы, как отражающее основную проблему.
То, что происходит в галлюцинаторном сновидении, мы можем выразить только
следующим образом. Раздражение протекает обратным путем. Вместо моторного
конца аппарата оно устремляется к чувствующему и достигает наконец системы
восприятии. Если направление, по которому протекает в бодрствующем
состоянии психический процесс из бессознательного, мы назовем
про-гредиентным, то характер сновидения мы должны будем назвать
регредиентным.
Эта регрессия является, безусловно, одной из важнейших психологических
особенностей процесса сновидения; но мы не должны все же забывать, что она
свойственна не только сновидению. Намеренное воспоминание и другие
частичные процессы нашего нормального мышления соответствуют обратному
отодвиганию какого-либо сложного акта представлений к сырому материалу
воспоминаний, лежащих в его основе. В бодрствующем состоянии, однако, это
образное отодвигание никогда не идет дальше воспоминаний, оно не может
вызвать галлюцинаторного оживления воспринятых образов. Почему же в
сновидении дело обстоит иначе? Когда мы говорили о процессе сгущения в
сновидении, мы не могли избегнуть предположения, что интенсивность
отдельных представлений благодаря деятельности сновидения переносится с
одного на другое. По всей вероятности, это изменение психического процесса
и дает возможность занять систему В вплоть до полной чувственной живости в
обратном направлении.
Я надеюсь, что мы далеки от того, чтобы заблуждаться относительно значения
этих положений. Мы ограничились только тем, что дали наименование
необъяснимому явлению. Мы говорили о регрессии, когда в сновидении
представление превращается обратно в чувственный образ, из которого оно
когда-то составилось. Но к чему наименование, когда оно ничего не
разъясняет? Я полагаю, однако, что название "регрессия" оказывает нам
пользу постольку, поскольку оно связывает известный нам факт со схемой
душевного аппарата, имеющего определенное направление.
Эта схема разъясняет нам еще одну особенность образования сновидений. Если
процесс сновидения рассматривать как регрессию внутри предположенного нами
душевного аппарата, то становится понятным тот эмпирически установленный
факт, что все соотношения мыслей исчезают при деятельности сновидения или
же находят себе лишь неотчетливое, смутное выражение. Эти соотношения
содержатся не в первых системах Р нашей схемы, а в последующих; при
регрессии вплоть до воспринятых образов они утрачивают свое выражение.
Связь мыслей, скрывающихся за сновидением, утрачивается при регрессии к
сырому материалу.
Вследствие каких же изменений становится возможной регрессия, невозможная
днем? Здесь идет речь, вероятно, об изменении распределения энергии в
отдельных системах, благодаря которому они становятся более или менее
доступными для прохождения возбуждения;
но в любом таком аппарате тот же самый эффект мог бы быть достигнут не
только одним рядом таких изменений. Тут тотчас же возникает, конечно,
мысль о состоянии сна и тех изменениях, которые вызывает он на чувствующем
конце аппарата. Днем совершается постоянное устремление из системы
^-восприятии к мотор-ности; ночью оно прекращается и не может ставить
преград обратному течению раздражении. Это то самое "изолирование от
внешнего мира", которое, по теории некоторых авторов, должно разъяснять
психологический характер сновидения. Однако при объяснении регрессии
сновидения приходится считаться с другими регрессиями, совершающимися при
болезненных состояниях бодрствования. Эти формы разрушают выставленное
нами положение. Несмотря на непрерывное чувствующее течение в
прогредиентном направлении, регрессия имеет все-таки место.
Галлюцинации при истерии и паранойе, а также видения психически нормальных
лиц соответствуют действительно регрессиям и представляют собой мысли,
превратившиеся в образы; это превращение претерпевают лишь те мысли,
которые находятся в тесной связи с подавленными и оставшимися
бессознательными воспоминаниями. Например, один мой пациент,
двенадцатилетний истерик, не может заснуть по вечерам: его пугают "зеленые
лица с красными глазами". Источником этого явления служит подавленное, но
в свое время сознательное воспоминание об одном мальчике, которого он
четыре года назад часто встречал и который воплощал для него устрашающую
картину недостатков, в том числе и онанизма, составляющего для него самого
теперь причину постоянных угрызений совести. Мать говорила тогда, что у
нехороших детей бывает зеленый цвет лица и красные глаза. Отсюда и
кошмарное видение, имевшее, однако, лишь цель напомнить ему другое
предсказание его матери, о том, что такие мальчики сходят с ума, не учатся
в школе и рано умирают. Мой юный пациент осуществил часть этого
пророчества: он остался на второй год в классе и боится, как показал
анализ его нежелательных мыслей, осуществления и второй. Лечение, однако,
спустя короткое время оказало свое действие: он перестал страдать
бессонницей, перестал бояться и благополучно переше
...Закладка в соц.сетях
