Толкование сновидений

Зигмунд Фрейд.
Толкование сновидений.
OCR: Vasiliy Tomsinsky. Специально для проекта "Философия и атеизм" -
http://books.atheism.ru/.

I

Данте да Майяно - к стихотворцам
Не откажи, премудрый, сделай милость,
на этот сон вниманье обрати.
Узнай, что мне красавица приснилась -
та, что у сердца в пребольшой чести.
С густым венком в руках она явилась,
желая в дар венок преподнести,
и вдруг на мне рубашка очутилась
с ее плеча - я убежден почти.
Тут я пришел в такое состоянье,
что начал даму страстно обнимать,
ей в удовольствие - по всем приметам.
Я целовал ее. Храню молчанье
о прочем, как поклялся ей. И мать
покойная моя была при этом.

II

Данте Алигьери - к Данте да Майяно
Передо мной достойный ум явив,
Способны вы постичь виденье сами,
но, как могу, откликнусь на призыв,
изложенный изящными словами.
В подарке знак любви предположив
к прекраснейшей и благородной даме,
любви, чей не всегда исход счастлив,
надеюсь я - сойдусь во мненьях с вами.
Рубашка дамы означать должна,
как я считаю, как считаем оба,
что вас в ответ возлюбит и она.
А то, что эта странная особа
с покойницей была, а не одна,
должно бы означать любовь до гроба.
Данте Алигьери "Малые произведения"
ПРЕДИСЛОВИЕ.
К изучению сновидений Фрейд приступил в начале 90-х годов прошлого века. В
1895 г. он внезапно "открыл" для себя основное положение теории сновидений
(сновидение - осуществленное желание). Произошло это в небольшом венском
ресторанчике. Фрейд шутил, что над столиком, за которым он сидел в тот
вечер (точная дата - 24 июля 1895 г.), стоит повесить небольшую
мемориальную доску. В каждой шутке - доля шутки, остальное - правда. Фрейд
действительно ценил свое открытие чрезвычайно высоко.
Он считал, что книга "Толкование сновидений" была рубежом в его
творчестве. В истории психоанализа теория сновидений "занимает особое
место, знаменуя собою поворотный пункт; благодаря ей психоанализ сделал
шаг от психотерапевтического метода к глубинной психологии. С тех пор
теория сновидений является самым характерным и самым своеобразным в этой
молодой науке, не имеющим аналогов в наших прочих учениях участком целины,
отвоеванным у суеверий и мистики" (Фрепд 3. Введение в психоанализ, - М.:
Наука, 1989). Так Фрейд оценивал место теории сновидений в общем комплексе
психоаналитических теорий.
Впервые "Толкование сновидений" было опубликовано в 1900 г. Предисловия 3.
Фрейда к первым шести изданиям книги позволяют проследить путь развития и
распространения психоанализа. Для нас важно, что к моменту первого издания
разработка теории сновидений была практически завершена. В последующем
Фрейд внес ряд поправок и уточнений. Начиная с четвертого издания, Фрейду
в работе помогает один из его ближайших учеников - Отто Ранк, который
дополняет список литературы, составляет примечания, а также прилагает к
шестой главе книги Фрейда две собственные статьи. Однако все эти уточнения
и дополнения не принципиальны. К проблеме сновидений Фрейд возвращается
неоднократно, но в большинстве случаев это упрощенное, популярное
изложение его взглядов: третья лекция в "Пяти лекциях об истории
психоанализа" (в 1989 г. они опубликованы под названием "О психоанализе",
ранее включались в "Хрестоматию по истории зарубежной психологии"),
небольшая работа "О сновидении" ("Психология сна") и, наконец, пятая -
пятнадцатая лекции во "Введении в психоанализ".

В последние годы жизни 3. Фрейд вновь возвращается к проблеме сновидений,
что отражено в третьем разделе "Лекций", который никогда не был прочитан
аудитории: автор был слишком стар и болен. Одна из его лекций - "Пересмотр
теории сновидений" - дает немного дополнительных сведений о теории
сновидений, однако позволяет судить о том, что именно Фрейд считал главным
в своей теории, а что - второстепенным. Содержание второй лекции -
"Сновидение и оккультизм" - достаточно далеко от собственно проблемы
сновидений, зато мы можем ознакомиться с мнением Фрейда по поводу
астрологии, пророчеств, гаданий - всего того, что входит в моду в наши
дни. И здесь Фрейд верен себе! Он не столько критикует эти феномены (хотя,
безусловно, не верит в них), сколько пытается проанализировать те
психологические закономерности, которые лежат в основе оккультизма.
Главными особенностями "Толкования сновидений" являются последовательность
и обстоятельность изложения, насыщенность конкретными примерами. Книгу
следует читать внимательно, "от корки до корки", иначе "прервется мысль
связующая нить" и знакомство с книгой не прибавит ничего к той информации,
которую читатель уже почерпнул из других, популярных, источников. Более
того, мы можем получить искаженное, поверхностное впечатление о теории
сновидений (Фрейд в конце жизни имел все основания жаловаться на то, что
его теория стала популярной, но осталась непонятой). Подробное,
детализированное изложение как бы воспроизводит процесс
психоаналитического исследования. Мы знакомимся не только с теоретическими
обобщениями, но в большей степени - с материалом, послужившим источником
для обобщений. В этом плане "Толкование" не имеет аналогов
ВВЕДЕНИЕ.
Делая попытку толкования сновидений, я не переступаю, на мой взгляд,
замкнутого круга невропатологических интересов. Сновидение в
психологическом анализе служит первым звеном в ряду психических феноменов,
из которых дальнейшие - истерические фобии, навязчивые мысли и бредовые
идеи должны интересовать врача по практическим соображениям. На такое
практическое значение сновидение - как мы увидим - претендовать не может.
Но тем значительнее его теоретическая ценность в качестве парадигмы1. Кто
не умеет объяснить себе возникновение сновидений, тот напрасно будет
стараться понять различного рода фобии, навязчивые мысли, бредовые идеи с
той целью, чтобы оказать на них терапевтическое воздействие.
Эта тесная взаимозависимость, которой обязана своею важностью разбираемая
тема, является, однако, причиною и недостатков предлагаемой работы.
Проблемы, имеющиеся в нашем изложении в столь обильном количестве,
соответствуют стольким же точкам соприкосновения, в которых проблема
образования сновидений входит в более общие проблемы психопатологии,
которые не освещаются тут и которым будут посвящены дальнейшие
исследования, поскольку позволят время и силы.
Своеобразие материала, с которым приходилось оперировать для толкования
сновидений, чрезвычайно затрудняло мою работу. Из изложения само собою
будет ясно, почему все сновидения, описанные в литературе или собранные от
неизвестных лиц, совершенно не пригодны для моих целей. У меня был только
выбор между собственными сновидениями и сновидениями моих пациентов,
пользующихся психоаналитическим лечением. Использование последних
затруднялось тем, что эти сновидения осложнялись привхождением
невротических элементов. С сообщением же собственных была неразрывно
связана необходимость раскрывать перед чужим взором больше интимных
подробностей моей личной жизни, чем мне бы хотелось и чем вообще должен
открывать их автор, - не поэт, а естествоиспытатель. Это было неприятно,
но неизбежно. И я примирился с этим, лишь бы не отказываться вообще от
аргументации своих психологических выводов. Я не мог, конечно,
противостоять искушению при помощи различного рода сокращений и пропусков
скрывать наиболее интимные подробности; но это всегда служило во вред
данному примеру как доказательному аргументу. Я могу надеяться только, что
читатели моей книги поймут мое затруднительное положение и будут ко мне
снисходительны, и далее, что все лица, которые так или иначе затрагиваются
в этих сновидениях, не откажутся предоставить, по крайней мере, этой сфере
полную свободу мысли.
Предисловие ко второму изданию
Тем, что со дня выхода моей книги еще не прошло десяти лет, уже появилась
потребность во втором ее издании, я обязан отнюдь не интересу
специалистов, к которым обращался я во введении. Мои коллеги-психиатры не
дали себе труда разделаться с тем первоначальным недоумением, которое
должно было вызвать в них мое новое понимание сновидений, а философы,
привыкшие смотреть на проблему сновидения как на добавление к вопросам
сознания, не поняли, что именно отсюда можно извлечь кое-что, ведущее к
коренному преобразованию всех наших психологических теорий. Отношение
научной критики могло только подтвердить мое ожидание, что участью моей
книги будет упорное замалчивание ее; первое издание моей книги не могло
целиком быть разобрано и той небольшой кучкой смелых сторонников, которые
следуют за мной по пути врачебного применения психоанализа и которые по
моему примеру толкуют сновидения, чтобы использовать это затем при лечении
невротиков. В виду этого я считаю себя обязанным выразить благодарность
тем широким кругам интеллигентных и любознательных лиц, сочувствие которых
и вызвало потребность спустя девять лет снова взяться за мой нелегкий и во
многих отношениях капитальный труд.

С удовлетворением я могу сказать, что исправлять и изменять мне пришлось
очень немногое. Я включил только кое-где новый материал, прибавил
несколько замечаний, вытекавших из моих продолжительных наблюдений, и
местами кое-что переработал. Все существенное же о сновидении и его
толковании, а также вытекающие из последнего общие психологические
принципы остались без изменения. Все это, по крайней мере субъективно,
выдержало испытание времени. Кто знаком с моими другими работами (об
этиологии и механизме психоневрозов), тот знает, что я никогда не выдавал
неготового и неполного за полное и готовое и всегда старался изменять свои
утверждения, когда они переставали соответствовать моим убеждениям. В
области же толкования сновидений я остался на своей первоначальной точке
зрения. За долгие годы своей работы над проблемой неврозов я неоднократно
колебался и менял свои взгляды; только в своем "Толковании сновидений" я
всегда находил твердую точку опоры. И многочисленные мои научные
противники обнаруживают большую чуткость, избегая столкновения со мной в
области проблемы сновидения.
Материал моей книги, эти в большинстве своем уже обесцененные давностью
сновидения, на примере которых я объясняю принципы толкования сновидений,
также оказались при пересмотре не нуждающимися в какой-либо переработке.
Для меня лично эта книга имеет еще другое субъективное значение, которое я
сумел понять лишь по ее окончании. Она оказалась отрывком моего
самоанализа - реакцией на смерть моего отца, на крупнейшее событие и
тягчайшую утрату в жизни человека. Поняв это, я счел невозможным
уничтожить черты этого воздействия. Для читателя же совершенно
безразлично, на каком материале он учится оценивать и толковать сновидения.
Там, где необходимое замечание не укладывалось в логическую связь с
прежним изложением, я заключал его в квадратные скобки. (При последующих
изданиях скобки были опущены)
Берхтесгаден, лето 1908 г.
Предисловие к третьему изданию
В то время как между первым и вторым изданием этой книги прошло девять
лет, потребность в третьем издании ощутилась немного более чем через год.
Я мог бы радоваться этой перемене. Но если прежде пренебрежение моим
трудом со стороны его читателей я не считал доказательством его
негодности" то теперь пробудившийся к нему интерес не доказывает еще его
положительных качеств.
Прогресс научной мысли не оставил в стороне и "Толкования сновидений".
Когда в 1899 г. я писал эту книгу, "сексуальной теории" еще не было, а
анализ сложных форм психоневрозов только еще зарождался. Толкование
сновидений должно было стать вспомогательным средством для осуществления
анализа неврозов. Углубившееся изучение последних само в свою очередь
стало оказывать влияние на толкование сновидений. Учение о последнем пошло
по пути, который недостаточно определенно был выражен в первом издании
этой книги. Благодаря собственному опыту и работам В. Ште-келя и других я
научился правильнее оценивать объем и значение символики в сновидении
(или, вернее, в бессознательном мышлении). И таким образом в течение этих
лет скопилось многое, требовавшее особого внимания к себе. Я попытался
использовать все это, прибегши к помощи примечаний и многочисленных
вставок в тексте. Если добавления эти угрожают местами переступить рамки
изложения или если не везде удалось поднять первоначальный текст до уровня
наших нынешних взглядов, то к этим недостаткам своей книги я прошу
снисхождения; они являются лишь следствиями и результатами быстрого темпа
развития нашего знания. Я решаюсь, кроме того, сказать заранее, по каким
другим путям отклонятся последующие издания "Толкования сновидений", -
если окажется в них потребность. Они должны будут приблизиться более к
богатому материалу поэзии, мифа, языка и народного быта, с другой же
стороны, они коснутся более подробно, чем теперь, отношений сновидения к
неврозам и психическим расстройствам.
Отто Ранк2 оказал мне весьма ценные услуги при подборе материала и сам
выполнил корректуру печатных листов, и я выражаю ему и многим другим
глубокую благодарность за их указания.
Вена, весна 1911 г.
Предисловие к четвертому изданию
Год тому назад (в 1913 г.) д-р А. А. Брилл3 в Нью-Йорке перевел настоящую
книгу на английский язык. (The Interpretation of dreams. G. Aleen & СУ.,
London, 1913 г.).
Д-р Отто Ранк на этот раз не только выполнил корректуру, но и обогатил
текст двумя самостоятельными статьями. (Прибавление к гл. VI.)
Вена, июнь 1914 г.
Предисловие к пятому изданию
Интерес к "Толкованию сновидений" не прекратился и во время мировой войны,
и еще до окончания ее ощущалась необходимость в новом издании. В течение
войны не было возможности уследить за всей литературой, начиная с 1914 г.,
поскольку имеется иностранная литература, она вообще не была доступна ни
мне, ни д-ру Ранку.

Венгерский перевод "Толкования сновидений", выполненный д-ром Голлосом и
д-ром Ференци выйдет в свет в недалеком будущем. В моих "Лекциях по
введению в психоанализ", изданных в 1916 - 1917 г., средняя часть,
обнимающая одиннадцать лекций, посвящена изложению сновидения; я стремился
к тому, чтобы изложение это было более элементарным и имел в виду указать
на более тесную связь его с учением о неврозах. В общем оно имеет характер
извлечения из "Толкования сновидений", хотя отдельные места изложены более
подробно.
Я не мог решиться на основательную переработку настоящей книги
соответственно современному уровню наших психоаналитических взглядов и
уничтожить этим самым ее историческое своеобразие. Я все же думаю, что в
течение почти 20-летнего существования она выполнила свою задачу.
Будапешт - Штейнбрух, июль 1918 г.
Предисловие к шестому изданию
Вследствие трудностей, связанных в настоящее время с книгопечатанием,
настоящее новое издание появилось в свет гораздо позже того срока, когда
уже ощути-лась потребность в нем; в силу тех же обстоятельств оно является
- впервые - неизмененным оттиском с предыдущего издания. Лишь литературный
указатель в конца книги был дополнен и продолжен д-ром О. Ран-ком.
Мое предположение, что настоящая книга в течение своего почти
двадцатилетнего существования выполнила свою задачу, не получило, таким
образом, подтверждения. Я мог бы сказать скорее, что ей предстоит
выполнить новую задачу. Если прежде речь шла о том, чтобы выяснить
сущность сновидения, то теперь столь же важно преодолеть то упорное
непонимание, с которым были встречены эти объяснения.
Вена, апрель 1921 г.
I. НАУЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА ПО ВОПРОСУ О СНОВИДЕНИЯХ (ДО 1900 г.) (До первого
издания этой книги в 1900 г.).
В дальнейшем изложении я постараюсь привести доказательства того, что
существует психологическая техника, которая позволяет толковать
сновидения, и что при применении этого метода любое сновидение оказывается
осмысленным психическим феноменом, который может быть в соответствующем
месте включен в душевную деятельность бодрствования. Я попытаюсь далее
выяснить те процессы, которые обусловливают странность и непонятность
сновидения, и вывести на основании их заключение относительно природы
психических сил, из сотрудничества или соперничества которых образуется
сновидение. Но на этом пункте изложение мое и закончится, так как далее
проблема сновидения переходит в более обширную проблему, разрешение
которой нуждается в другом материале.
Своему изложению я предпосылаю обзор работ других авторов, а также и
современного положения проблемы сновидения в науке; делаю я это потому,
что в дальнейшем буду иметь мало поводов возвращаться к этому. Научное
понимание сновидения, несмотря на тысячелетние попытки, ушло вперед очень
мало. В этом так единодушны все авторы, что излишне выслушивать по этому
поводу их отдельные голоса. В сочинениях, список которых я прилагаю в
конце своей книги, имеется много ценных замечаний и интересного материала
для нашей темы, но там нет ничего или почти ничего, что касалось бы самой
сущности сновидения и разрешало бы его тайну. Еще меньше перешло, понятно,
в понимание интеллигентных читателей-неспециалистов.
Вопрос о том, как понималось сновидение в первобытные времена человечества
у первобытных народов и какое влияние на образование их воззрений на мир и
на душу следует приписать ему, представляет огромный интерес; поэтому я с
большим сожалением исключаю его из обработки в этом сочинении. Я ссылаюсь
на известные сочинения сэра.Дж. Леббока, Г. Спенсера, Э. Б. Таи-лора и др.
и присовокупляю лишь, что значение этих проблем и спекуляций может стать
нам понятно только после того, как мы разрешим стоящую перед нами задачу
"толкования сновидений"5.
Отзвук первобытного понимания сновидений лежит, очевидно, в основе оценки
сновидения у народов классической древности. (Нижеследующее - согласно
тщательному изложению Bus-chenschiitz'a). Они предполагали, что сновидения
стоят в связи с миром сверхчеловеческих существ, в которые они верили, и
приносят откровения со стороны богов и демонов. Они думали далее, что
сновидения имеют важное значение для сновидящего, возвещая ему обыкновенно
будущее. Ввиду чрезвычайного разнообразия в содержании и во впечатлении,
производимом сновидениями, было, конечно, трудно придерживаться одного
понимания, и поэтому необходимо было произвести различные подразделения и
группировки сновидений согласно их ценности и достоверности. У отдельных
философов древности суждение о сновидении зависело, разумеется, от той
позиции, которую они были готовы занять по отношению к искусству
предсказывать вообще.
В обеих работах Аристотеля6, обсуждающих сновидение, оно уже стало
объектом психологии. Мы слышим, что сновидение - это не послание Божие,
что оно имеет не божественное происхождение, а дьявольское, так как
природа скорее демонична, чем божественна. Сновидение вовсе не возникает
из сверхъестественного откровения, а является результатом законов
человеческого духа, родственного, конечно, божеству. Сновидение
определяется как душевная деятельность спящего, покуда он спит.

Аристотелю знакомы некоторые из характерных черт жизни сновидения; он
знает, например, что сновидение превращает мелкие раздражения, наступающие
во время сна, в крупные ("кажется, будто идешь через огонь и горишь, когда
на самом деле происходит лишь незначительное согревание той или другой
части тела") и выводит отсюда заключение, что сновидение может обнаружить
перед врачом первые, незаметные признаки начинающегося изменения в теле
(Об отношении сновидения к болезням пишет греческий врач Гиппократ, в
одной из глав своего знаменитого сочинения).
Древние до Аристотеля считали сновидение, как известно, не продуктом
грезящей души, а внушением со стороны божества: мы уже видим у них оба
противоположных направления, имеющиеся налицо во всех исследованиях сна и
сновидения. Они отличают истинные и ценные сновидения, ниспосланные
спящему для предостережения или для предсказания будущего, от тщеславных,
обманчивых и ничтожных, целью которых было смутить спящего или ввергнуть
его в гибель.
Группе (Griechische Mythologie und Religionsgeschi-chte, с. 390) приводит
следующее подразделение сновидений поМакробиусуиАртемидору: "Сновидения
подразделяют на два класса. Один класс обусловлен лишь настоящим (или
прошедшим), но не имеет никакого значения для будущего; он включает
(evwua), insomnia, которые непосредственно воспроизводят данное
представление или противоположное ему представление, например, голод или
утоление его, и ((раутост^сста), которые фантастически преувеличивают
данное представление, как, например, кошмары (ночное удушье). Наоборот,
другой класс определяет будущее, к нему относятся: 1) прямое пророчество,
получаемое в сновидении (^ргц^атЮ-цб, oraculum); 2) предсказание
предстоящего события (бреема, visio); 3) символическое, нуждающееся в
разъяснении сновидения (oueipo^, somnium). Эта теория существовала в
течение многих веков".
Различная оценка сновидений определяла и задачу их "толкования". От
сновидений, в общем, ждали важных открытий, но не все сновидения могли
быть непосредственно поняты, было неясно, предвещает ли данное непонятное
сновидение что-либо важное. Этим и был дан толчок стремлению
"расшифровать" сновидение, заменить непонятное содержание сновидения
понятным, проникнуть в его "скрытый" смысл, исполненный значения.
Величайшим авторитетом в толковании сновидений считался в древности
Артемидор из \ Далтиса, подробное сочинение которого должно вознаградить
нас за утерянные сочинения того же содержания. (О дальнейших судьбах
толкования сновидений в средние века см. у Ципгена и в специальных
исследованиях М. Ферсте-ра, Готтгарда и др. О толковании сновидений у
евреев пишут Альмоли, Амрам, Левингер, а также недавно Лауэр, принявший во
внимание психоаналитическую точку зрения. Сведения о толковании сновидений
у арабов сообщают Дрексль, Ф. Шварц и миссионер Тфинкдий, у японцев -
Миура и Ивайа, у китайцев - Секер, у индусов - Негелейн).
Это донаучное понимание сновидений вполне гармонировало с общим
мировоззрением древних, которое проецировало в качестве реальности во
внешний мир только то, что имело реальность в душевной жизни. Это касалось
и содержания сновидений (вернее, тех впечатлений, которые оставались от
сновидений на утро, воспоминаний о сновидении). В этих воспоминаниях
сновидение как бы противостоит обыденному содержанию психики, привносится
как нечто чуждое, происходящее как бы из иного мира. Было бы ошибочно,
однако, полагать, что учение о сверхъестественном происхождении сновидения
не имеет сторонников и в настоящее время; не говоря уже обо всех
поэтических и мистических писателях, которые изо всех сил стараются
наполнять каким-нибудь содержанием остатки столь обширной в прежнее время
сферы сверхъестественного, покуда они не завоевываются естественнонаучным
исследованием, - очень часто встречаются чрезвычайно развитые, далекие от
всяких подозрений люди, которые пытаются обосновать свою религиозную веру
в существование и во вмешательство сверхчеловеческих духовных сил именно
необъяснимостью явлений сна (Гаффнер). Понимание сновидений некоторыми
философскими системами, например, шеллингианцами, представляет собой
очевидный отзвук твердого убеждения древних в божественном происхождении
сновидений. Обсуждение способности сновидения "прорицать", предсказывать
будущее, все еще не закончено. Хотя каждый человек, придерживающийся
научного мировоззрения, склонен отрицать пророческую силу сновидения, но
попытки психологического истолкования недостаточны, чтобы осилить
накопленный фактический материал.
Писать историю научного изучения проблемы сновидения тем более трудно, что
в этом изучении, как ни ценно оно в некоторых своих частях, нельзя
заметить прогресса в определенном направлении. Дело никогда не доходило до
возведения фундамента из прочно обоснованных результатов, на котором
последующий исследователь мог бы продолжить свою постройку. Каждый новый
автор принимается за изучение проблемы сызнова. Если бы я стал
рассматривать авторов в хронологическом порядке и про каждого из них
сообщать, какого он был воззрения на проблему сновидения, - мне пришлось
бы, наверное, отказаться от составления общего наглядного обзора
современного состояния проблемы сновидения. Я предпочел поэтому связать
изложение с сущностью разбираемых вопросов, а не с авторами и постараюсь
при обсуждении каждой проблемы указывать, какой материал имеется в
литературе для ее разрешения.

Так как, однако, мне не удалось осилить всю чрезвычайно разбросанную и
разностороннюю литературу, то я прошу читателей удовлетвориться сознанием,
что я не упустил ни одного существенного факта, ни одной значительной
точки зрения.
До недавнего времени большинство авторов считало необходимым рассматривать
сон и сновидение вместе, а обычно присоединяли сюда еще и изучение
аналогичных состояний, соприкасающихся с психопатологией, и сноподобных
явлений (каковы, например, галлюцинации, видения и т.п.). В
противоположность этому и в более поздних работах обнаруживается
стремление суживать по возможности тему и исследовать какой-нибудь один
только вопрос из области сновидений. В этой перемене я вижу выражение того
взгляда, что в таких темных вещах понимания можно достичь лишь целым рядом
детальных исследований. Я и предлагаю здесь не что иное, как такое
детальное исследование специально психологического характера. У меня нет
оснований заняться проблемою сна, так как это уж почти чисто
физиологическая проблема, хотя и в характеристике сна должно быть налицо
изменение условий функционирования душевного аппарата. Я опускаю поэтому и
литературу по вопросу о сне.
Научный интерес к проблеме сновидения сводится к следующим отдельным
вопросам, отчасти скрещивающимися друг с другом.
а) Отношение сновидения к бодрствованию. Наивное суждение пробуждающегося
человека предполагает, что сновидение, если и не происходит из другого
мира, то во всяком случае переносит его самого в тот чуждый мир. Старый
физиолог Бурдах7, которому мы обязаны добросовестным и остроумным
описанием явлений сновидений, выразил это убеждение в довольно часто
цитируемом положении (с. 474): "...жизнь дня с ее треволнениями и
переживаниями, с радостями и горестями никогда не воспроизводится в
сновидении; последнее стремится скорее вырвать нас из этой жизни. Даже
когда вся наша душа преисполнена одной мыслью, когда острая боль разрывает
наше сердце или когда какая-либо цель поглощает целиком наш разум, - даже
тогда сновидение оживляет нечто совершенно своеобразное, или же берет для
своих комбинаций только отдельные элементы действительности, или же,
наконец, входит в тон нашего настроения и символизирует действительность".
И. Г. Фихте6 (1, 541) говорит в этом же самом смысле прямо о дополняющих
сновидениях и называет их одним из тайных благодеяний самоисцеляющей
природы духа. В аналогичном смысле высказывается и Л. Штрюмпелъ в своем
справедливо прославившемся исследовании природы и возникновения сновидении
(с. 16): "Кто грезит, тот уносится из мира бодрственного сознания..."; (с.
17): "В сновидении совершенно исчезает память строго упорядоченного
содержания бодрственного сознания и его нормальных функций..."; (с. 19):
"Почти полное отделение души в сновидении от осмысленного содержания и
течения бодрственного состояния...".
Подавляющее большинство авторов придерживаются, однако, противоположного
мнения относительно взаимоотношения сновидения и бодрствования. Так,
Гаффнер считает (с. 19): "Прежде всего сновидение служит продолжением
бодрственного состояния. Наши сновидения стоят всегда в связи с
представлениями, имевшими место незадолго до того в сознании. Такое
наблюдение найдет всегда нить, которой сновидение связано с переживаниями
предшествующего дня". Вейгандт (с. 6) прямо противоречит вышеупомянутому
утверждению Бурдаха: "Очень часто, по-видимому, в огромном большинстве
сновидений можно наблюдать, что они возвращают нас в повседневную жизнь, а
вовсе не вырывают из нее". Мори (с. 56) говорит в своей лаконической
формуле: "Мы видим во сне то, что мы видели, говорили, желали или делали
наяву". Иессен в своей "Психологии", появившейся в 1855 г., высказывается
более подробно (с. 530): "Более или менее содержание сна всегда
определяется индивидуальностью, возрастом, полом, общественным положением,
умственным развитием, привычным образом жизни и фактами предшествующей
жизни".
Наиболее определенно высказывается по этому вопросу философ Я. Г. Е. Маасс
(Uber die Leidenschaften, 1805); "Опыт подтверждает наше утверждение, что
мы чаще всего видим в сновидении то, на что направлены наши самые горячие
и страстные желания. Из этого видно, что наши страстные желания должны
оказывать влияние на появление наших сновидений. Честолюбивый человек
видит в сновидении достигнутые (может быть, лишь в его воображении) или
предстоящие лавры в то время, как сновидения влюбленного заполнены
предметом его сладких надежд... Все чувственные желания или отвращения,
дремлющие в сердце, - если они приводятся в возбуждение на каком-либо
основании - могут оказать влияние в том смысле, что из связанных с ними
представлений возникает сновидение или что эти представления примешиваются
к уже существующему сновидению". (Сообщено Винтерштейном в "Zbl. fur
Psychoanalyse ").
Древние никогда не представляли себе иначе взаимозависимости сновидения и
жизни. Я цитирую по Радеш-току (стр. 139): "Когда Ксеркс перед походом на
греков не послушался добрых советов, а последовал воздействию постоянных
сновидений, старый толкователь снов, перс Агтабан, сказал ему очень метко,
что сновидения в большинстве случаев содержат то, о чем думает человек в
бодрственном состоянии".

В поэме Лукреция "О природе вещей" есть одно место (IV, V, 962):
Если кто-нибудь занят каким-либо делом прилежно, Иль отдавалися мы
чему-нибудь долгое время, И увлекало наш ум постоянно занятие это, То и во
сне представляется нам, что мы делаем то же:
Стряпчий тяжбы ведет, составляет условия сделок, Военачальник идет на
войну и в сраженья вступает, Кормчий в вечной борьбе пребывает с морскими
ветрами, Я продолжаю свой труд...
(Перевод Ф. Петровского).
Цицерон (De Divinatione II) говорит то же, что потом Мори: "В большинстве
случаев в душах проходят следы тех вещей, о которых мы размышляли, либо
делали их в состоянии бодрствования".
Противоречие обоих воззрений относительно взаимоотношений сновидения и
бодрствования, по-видимому, действительно неразрывно. Здесь уместно
вспомнить о Ф. В. Гильдебрандте(1875), который полагает, что своеобразные
особенности сновидения вообще нельзя описать иначе, как посредством
"целого ряда контрастов", которые переходят часто в противоречия" (с. 8).
"Первый из этих контрастов образует, с одной стороны, полная отделенность,
или замкнутость, сновидения от действительной, реальной жизни и, с другой
стороны, постоянное соприкосновение их друг с другом, постоянная их
взаимозависимость. Сновидение есть нечто строго отделенное от
действительности, пережитой в бодрственном состоянии, так сказать,
герметически замкнутое бытие, отрезанное от действительной жизни
непроходимой пропастью. Оно отрывает нас от действительности, убивает в
нас нормальное воспоминание о ней, переносит нас в другой мир, в другую
среду, не имевшую решительно ничего общего с действительностью..."
Гиль-дебрандт говорит далее, что во сне все бытие наше словно исчезает за
"невидимой дверью". Во сне едешь, например, на остров св. Елены и
привозишь живущему там Наполеону превосходный, дорогой мозельвейн.
Экс-император встречает очень любезно. Чувствуешь положительно жалость,
когда пробуждение разрушает интересную иллюзию. Но начинаешь сравнивать
сновидение с действительностью. Виноторговцем ты никогда не был и быть не
хотел. Морского путешествия не совершал и во всяком случае никогда не
отправился бы на св. Елену. К Наполеону вообще не питаешь никакой
симпатии, а скорее врожденную патриотическую ненависть. И вдобавок тебя не
было еще на свете, когда на острове умер Наполеон. Думать о какой-либо
личной привязанности нет никаких оснований. Все сновидение представляется
в виде какого-то чуждого феномена, проявившегося между двумя вполне
подходящими друг другу и составляющими один продолжение другого периодами
(бодрственной) жизни.
"А все же, - продолжает Гилъдебрандт, - "мнимое противоречие вполне
правдиво и правильно. На мой взгляд, эта замкнутость и обособленность идет
рука об руку с наитеснейшей связью и общностью. Мы можем сказать даже: что
бы ни представляло собою сновидение, оно берет свой материал из
действительности и из душевной жизни, разыгрывающейся на фоне этой
действительности.. .
Что бы оно ни делало с ним, оно никогда не отделится от реального мира и
его самые комичные и странные формы должны будут всегда черпать свой
материал из того, что либо стояло перед нашими глазами в действительной
жизни или же уже заняло так или иначе место в нашем бодрственном мышлении,
короче говоря, из того, что мы переживали внешне или внутренне".
б) Материал сновидения. Память в сновидении. То, что весь материал,
образующий содержание сновидения, так или иначе происходит от реальных
переживаний и в сновидении лишь воспроизводится, вспоминается, это, по
крайней мере, должно быть признано бесспорнейшим фактом. Но было бы
ошибочно полагать, что такая взаимозависимость содержания сновидения с
бодрственным состоянием без всякого труда может быть констатирована
поверхностным исследованием. Ее приходится отыскивать очень долго, и в
целом ряде случаев она остается вообще скрытой. Причина этого заключается
в целом ряде особенностей, которые обнаруживает память в сновидении и
которые, хотя и всегда отмечались, однако не нашли еще себе
удовлетворительного объяснения. Между тем безусловно стоит труда подробнее
остановиться на них.
Прежде всего бросается в глаза то, что в содержании сновидения имеется
материал, за которым по пробуждении человек отрицает принадлежность к
своему кругу знаний и переживаний. Он вспоминает, что это снилось ему, но
не помнит, что когда-либо пережил это. Он остается затем в неизвестности,
из какого источника черпало сновидение; им овладевает искушение уверовать
в самостоятельную творческую способность сновидения;
но неожиданно, спустя долгое время, новое переживание переносит мнимо
утерянное воспоминание на более раннее переживание и находит тем самым
источник сновидения. Приходится сознаваться тогда, что в сновидении
человек знал и вспомнил нечто, чего не помнил в бодрственном состоянии
(Вашид утверждает также, что неоднократно было замечено, что в сновидении
человек говорит свободнее и лучше на иностранном языке, чем в бодрственном
состоянии).

Особенно характерный пример такого рода рассказывает Дел ьбеф из
собственного опыта. Ему приснился двор его дома, покрытый снегом; под
снегом он нашел двух полузамерзших ящериц. Любя животных, он поднял их,
согрел и отнес их в нору возле стены. Туда же положил несколько листьев
папоротника, который они, как он знал, очень любили. Во сне он знал
название растения: Asplenium ruta muralis. Сновидение продолжалось и, к
удивлению Дельбефа, показало ему двух новых зверьков, растянувшихся на
остатках папоротника. Он поднял глаза на дорогу, увидел пятую, шестую
ящерицу, и скоро вся дорога была усеяна ящерицами, которые направлялись
все в ту же нору возле стены.
Действительные познания Дельбефа включали в себя очень мало латинских
ботанических терминов: aspleni-um он совсем не знал. Но, к превеликому
своему удивлению, убедился, что действительно имеется такой папоротник.
Его настоящее название: Asplenium ruta muraria, - сновидение несколько
исказило его. О случайном совпадении думать было трудно, и для Дельбефа
так и осталось загадочным, откуда он во сне взял этот термин.
Приснилось ему все это в 1862 году; шестнадцать лет спустя философ, будучи
в гостях у одного своего друга, увидел у него небольшой альбом с
засушенными цветами, какие продают в Швейцарии туристам. В нем
пробуждается вдруг воспоминание, он открывает альбом, находит в нем
asplenium и в подписи под цветком узнает свой собственный почерк. Все
стало сразу понятным. Сестра его друга в 1800 г. - за два года до
сновидения с ящерицами - посетила во время своего свадебного путешествия
Дельбефа. У нее был с собой купленный для брата гербарий, и Дельбеф из
любезности подписал под диктовку специалиста-ботаника латинское название
под каждым растением.
Случайность, раскрывшая тайну сновидения, дала Дельбефу возможность найти
объяснение и другой части этого же сновидения. Однажды, в 1877 г., в руки
к нему попал старый том иллюстрированного журнала, в котором он увидел
картинку, изображавшую шествие ящериц, виденное им во сне в 1862 г. Журнал
относился к 1861 г. и Дельбеф вспомнил, что он был в то время подписчиком
этого журнала.
То, что сновидение имеет в своем распоряжения воспоминания, недоступные
бодрствованию, представляет собою настолько замечательный и в
теоретическом отношении настолько важный факт, что я хотел бы подчеркнуть
его сообщением еще и других "гипермнестических" сновидений. Мори сообщает,
что у него некоторое время вертелось на языке слово Муссидан. Он знал, что
это - название французского города, но подробностей об этом городе не знал
никаких. Однажды ночью ему приснился разговор с каким-то человеком,
который сказал ему, что он из Мус-сидана. И на вопрос, где этот город,
ответил: "Му ecu-дан - окружной город в департаменте Дордонь".
Проснувшись, Мори не придал никакого значения справке, полученной во сне.
Учебник географии показал ему, однако, что она была совершенно
справедлива. Этот случай доказывает превосходство познаний сновидения, но
не выясняет забытого источника их.
Иессен (с. 55) сообщает аналогичное сновидение из более ранней эпохи:
"Сюда относится, между прочим, сновидение старшего Скалигера (Геннингс, с.
300), который написал оду в честь знаменитых мужей в Вероне, и которому
явился во сне человек, назвавшийся Бру-ниолусом и пожаловавшийся на то,
что он был позабыт. Хотя Скалигер и не помнил, чтобы когда-нибудь слышал о
нем, он все же включил его в свою оду, и лишь впоследствии его сын в
Вероне узнал, что некогда в ней прославился известный критик Бруниолус".
Маркиз д'Эрвей де Денис (по Вашиду, с. 232) сообщает гипермнестическое
сновидение, отличающееся особым своеобразием, которое состоит в том, что
следующее за ним сновидение осуществляет идентификацию воспоминания, не
распознанного раньше: "Я видел однажды во сне женщину с золотистыми
волосами, болтавшую с моей сестрой в то время, как она показывала ей
вышивание. В сновидении она представлялась мне очень знакомой, и мне
казалось даже, что я неоднократно видел ее. После пробуждения я еще живо
видел это лицо, но абсолютно не мог узнать его. Затем я опять уснул;
сновидение повторилось. В этом новом сновидении я заговариваю с блондинкой
и спрашиваю ее, не имел ли я уже чести встречать ее где-либо. Разумеется,
отвечает дама, вспомните морские купанья в Парнике. Тотчас я опять
просыпаюсь и с достоверностью вспоминаю теперь все подробности, с которыми
было связано это прелестное лицо в сновидении".
Тот же автор (у Вашида, с. 233) сообщает:
Один знакомый музыкант слышал однажды в сновидении мелодию, которая
показалась ему совершенно новой. Лишь много лет спустя он нашел эту самую
мелодию в одном старом сборнике музыкальных пьесок, но он все еще не мог
вспомнить, чтобы он когда-нибудь держал этот сборник пьесок в руках.
В своем, к сожалению, недоступном для меня труде (Proceedings of the
Society for psychical research) Миер приводит целую коллекцию таких
гипермнестических сновидений. На мой взгляд, каждый, интересующийся
сновидениями, должен будет признать самым заурядным явлением, что
сновидение дает доказательство познаний и воспоминаний, которыми,
по-видимому, не обладает субъект в бодрственном состоянии. В
психоаналитических работах с невротиками, о которых я сообщу ниже, я почти
каждый день имею случай разъяснять пациентам на основании их сновидений,
что они превосходно знают различного рода цитаты, циничные выражения и
т.п., и что они пользуются ими во сне, хотя в бодрственном состоянии они
ими забываются. Я приведу здесь еще один невинный случай гипермнезии в
сновидении, так как мне удалось чрезвычайно легко найти источники, из
которых проистекают познания, проявившиеся в сновидении.

Пациенту снилось, что он, будучи в кофейне, потребовал себе "контужувки".
Рассказав мне об этом, он заявил, что не знает, что означает это слово. Я
ответил, что контужувка - польская водка: он не придумал название во сне,
оно известно уже давно по плакатам и объявлениям. Сначала пациент мне не
поверил. Но несколько дней спустя, после того как он увидел свой сон, он
заметил название на плакатах, висевших на улице, по которой он, по крайней
мере, два раза в день проходил уже несколько месяцев.
На собственных сновидениях я убедился, насколько исследование
происхождения отдельных элементов сновидения зависит от всевозможных
случайностей. Так, в течение нескольких лет перед изданием этой книги меня
преследовало изображение чрезвычайно простой колокольни, которую, как мне
казалось, я никогда в действительности не видел. Однажды, проезжая по
железной дороге, на маленькой станции между Зальцбургом и Рейхенгаллем я
увидел деревенскую колокольню и тотчас же узнал ее. Это было во второй
половине 90-х годов, а в первый раз я проезжал тут в 1886 г. В последующие
годы, когда я уже занялся изучением сновидений, одна довольно странная
картина не давала мне буквально покоя. Я видел во сне, всегда налево от
себя, темное помещение, в котором красовалось несколько причудливых
каменных фигур. Проблеск воспоминания, в котором я был, однако, не совсем
уверен, говорил мне, что это вход в винный погребок. Мне, однако, не
удалось разъяснить, ни что означает это сновидение, ни откуда оно
проистекает. В 1907 г. я случайно приехал в Падую, в которой, к моему
великому сожалению, не бывал с 1895 г. Мое первое посещение прекрасного
университетского города было неудачным: мне не удалось повидать фресок
Джиотто в Мадонна дель Арена; отправившись туда, я по дороге узнал, что
церковь в этот день заперта, и повернул обратно. Посетив Падую во второй
раз, двенадцать лет спустя, я решил вознаградить себя за потерянное, и
первым делом отправился в церковь. На улице, ведшей туда, по левой
стороне, по всей вероятности, на том месте, где в 1895 г. я повернул
обратно, я увидел помещение, которое столь часто видел во сне, с теми же
самыми каменными фигурами. Это в действительности был вход в маленький
ресторан.
Одним из источников, из которых сновидение черпает материал для
репродукции, отчасти таким, который не вспоминается и не используется в
бодрственном состоянии, служат детские годы. Я приведу лишь некоторых
авторов, заметивших и утверждавших это:
Гильдебрандпг (с. 23): "Несомненно то, что сновидение иногда с
изумительной репродуцирующей силой воспроизводит перед нами отдельные и
даже забытые факты прошлого".
Штрюмпель (с. 40): "Еще более странно, когда замечаешь, как сновидение
черпает в полной неприкосновенности, в первоначальной свежести образы
отдельных лиц, вещей и местностей из глубочайших наслоений, отложенных
временем на ранних переживаниях юности. Это ограничивает не только
впечатлениями, вызвавшими при своем возникновении живое сознание или
связанными с высокими психическими ценностями и возвращающимися
впоследствии в сновидении в качестве воспоминания, которому радуется
пробудившееся сознание. Глубина памяти в сновидении обнимает собою также и
те образы, вещи, лица, местности и переживания раннего периода, которые
либо вызвали лишь незначительное сознание, либо не обладали никакой
психической ценностью, либо же утратили как то, так и другое. Поэтому как
в сновидении, так и по пробуждении они представляются совершенно новыми и
незнакомыми - до тех пор пока не открывается их раннее происхождение".
Фолькельт (с. 119): "Особенно замечателен тот факт, что во сне наиболее
часто воспроизводятся воспоминания детства и юности. То, о чем мы давно
уже больше не думаем, то, что для нас давно уже потеряло всякую ценность,
- обо всем этом сновидение неминуемо напоминает нам".
Господство сновидения над материалом детства дает повод к возникновению
интересных гипермнестических сновидений, из которых я опять-таки приведу
несколько примеров.
Мори рассказывает (с. 92), что он часто ездил ребенком из своего родного
города Мо в соседний Трильпор, где его отец заведовал постройкой моста.
Однажды ночью сновидение переносит его в Трильпор и заставляет играть на
улицах города. К нему приближается человек в какой-то форме. Мори
спрашивает, как его зовут; он называет себя: его зовут С., он сторож
моста. По пробуждении Мори, сомневающийся в истинности воспроизведения,
спрашивает старую служанку, жившую у них в доме с самого детства, не
помнит ли она человека, носившего такую фамилию. Конечно, гласит ее ответ,
это был сторож моста, который в свое время строил его отец.
Такой же доказательный пример истинности воспроизводимого в сновидений
воспоминания детства дает Мо ри со слов некоего Ф." проводившего детство в
Монбри-зоне. Человек этот, спустя двадцать пять лет после отъезда оттуда,
решил вновь посетить родину и старых друзей своей семьи, которых он до сих
пор не видал. Ночью накануне своего отъезда ему приснилось, что он достиг
цели путешествия и неподалеку от Монбризона встретил незнакомого ему с
виду человека, сказавшего ему, что он - Т., друг его отца. Спящий помнил,
что действительно знал ребенком человека с такой фамилией, но давно уже не
мог припомнить его внешности. Прибыв несколько дней спустя в Монбризон, он
действительно находит местность, виденную им во сне и встречает человека,
в котором узнает Т. Человек этот значительно старше на вид, чем Ф. видел
его во сне.

Я могу здесь привести еще одно собственное сновидение, в котором
впечатление, всплывшее в памяти, было замещено известным отношением. Я
увидел во сне лицо, от которого во сне же узнал, что он врач в моем родном
местечке. Лица его я хорошенько не разглядел, но оно смешалось с
представлением об одном из моих гимназических учителей, с которым я и
теперь еще иногда встречаюсь. Какое отношение связывало обоих этих лиц, я
не мог себе объяснить и после того, как я проснулся. Осведомившись,
однако, у своей матери о враче первых лет моего детства, я узнал, что он
слеп на один глаз, - между тем так же слеп и гимназический учитель,
личность которого слилась с личностью врача. Прошло тридцать восемь лет с
тех пор, как я не видел этого врача, и, насколько мне помнится, никогда не
думал о нем, хотя шрам на шее до сих пор мог. бы напомнить мне о его
медицинской помощи.
Кажется, будто создается противовес чрезвычайной роли воспоминаний детства
в сновидениях, так как многие авторы утверждают, что в большинстве
сновидений можно найти элементы самого недавнего периода. Роберт (с. 46)
говорит даже: "В общем нормальное сновидение обхватывает собою лишь
впечатления последних дней". Мы увидим, однако, что построенная Роберт ом
теория сновидения настоятельно требует такого отодвигания позднейших и
выдвигания ранних впечатлений. Факт же, утверждаемый Робертом,
действительно справедлив, как мне кажется на основании моих собственных
наблюдений. Американец Нельсон полагает, что сновидения наиболее часто
используют впечатления предпоследнего или третьего дня, как будто
впечатления последнего дня недостаточно еще притуплены.
Некоторые авторы, не сомневающиеся в тесной связи содержания сновидения с
бодрственной жизнью, обратили внимание на то, что впечатления, интенсивно
владеющие бодрственным мышлением, лишь в том случае воспроизводятся в
сновидении, когда мышление дня до некоторой степени успело отодвинуть их
на задний план. Так, например, близкий умерший снится не в первое время
после его смерти, когда еще скорбь по нем наполняет существо, оставшееся в
живых (Делаж). Между тем одна из последних наблюдательниц, мисс Галлам,
собрала примеры и противоположного свойства и стоит в этом отношении на
точке зрения психологической индивидуальности.
Третьей и наиболее непонятной особенностью памяти в сновидении является
выбор воспроизводимого материала: сновидение использует не как в
бодрственном состоянии лишь наиболее выдающееся, а наоборот, также и самое
безразличное и ничтожное. Я цитирую по этому поводу тех авторов, которые
наиболее резко подчеркнули свое удивление по этому поводу.
Гильдебрандт (с. II): "Самое удивительное то, что сновидение обычно
заимствует свои элементы не из крупных и существенных факторов, не из
важных и побудительных интересов прошедшего дня, а из второстепенных
явлений, так сказать, из ничтожных обломков недавнего пережитого или же,
наоборот, далекого прошлого. Потрясающий случай смерти в нашей семье, под
впечатлением которого мы засыпаем, как бы погашается в нашей памяти, пока
первый момент бодрствования не возвращает его в наше сознание с удвоенною
силою. Напротив того, бородавка на лбу встреченного нами незнакомца, о
котором мы забыли, тотчас же, как только прошли мимо него, - играет в
нашем сновидении наиболее видную роль..."
Штрюмпель (с. 39): "...такие случаи, когда разложение сновидения дает
составные части, которые хотя и не происходят из переживаний последнего и
предпоследнего дня, однако так незначительны и так малоценны для
бодрственного сознания, что они забываются почти тотчас же после их
восприятия. Такого рода переживаниями являются случайно слышанные фразы,
бегло замеченные поступки, мимолетные восприятия вещей или лиц, небольшие
отрывки из прочитанного и т.п.".
Гавелок Эллис (1899, с. 727): "Глубокие эмоции нашей жизни в состоянии
бодрствования, вопросы и проблемы, которые мы решали, используя нашу волю
и психическую энергию, это не то, что обычно наполняет наше сознание в
состоянии сна. Что касается непосредственно предшествовавших событий, то
во сне появляются мелкие, случайные и забытые впечатления каждодневной
жизни. То, что во время бодрствования мы переживаем наиболее интенсивно,
то во время сна спрятано наиболее глубоко".
Бинц (с. 45) пользуется этими особенностями памяти в сновидении для того,
чтобы высказать неудовлетворение выставляемым им же самим объяснением
сновидения: "Естественное сновидение предъявляет к нам аналогичные
вопросы. Почему воспроизводит оно не всегда впечатления последнего дня,
почему мы без всякой очевидной причины погружаемся в далекое, почти
забытое прошлое? Почему в сновидении сознание воспринимает столь часто
впечатления безразличных воспоминаний, в то время как мозговые клетки,
несущие в себе наиболее раздражимые следы пережитого, по большей части
немы?"
Легко понятно, почему странная склонность памяти в сновидении к
безразличному и поэтому незаметному должна вести к тому, чтобы вообще
исказить зависимость сновидения от бодрственной жизни, и, по крайней мере,
в каждом отдельном случае следы этой связи. Благодаря этому было возможно,
что мисс Уайтон Каль-кинс при статистической обработке ее собственных (и
ее сотрудника) сновидений насчитала все же 11 %, в которых нельзя было
проследить отношения их к бодрственной жизни. Гильдебрандт безусловно прав
в своем убеждении, что все сновидения разъяснились бы нам в своей
генетической связи, если бы мы каждый раз тратили достаточно времени на
исследование их происхождения. Он называет это, правда, "чрезвычайно
трудной и неблагодарной работой. Ведь в большинстве случаев пришлось бы
выискивать в самых отдаленных уголках памяти всевозможные, совершенно
ничтожные в психическом отношении вещи, а также извлекать наружу всякого
рода безразличные моменты давно прошедшего времени, по всей вероятности,
забытые в то же мгновение". Я должен, однако, с сожалением отметить, что
остроумный автор уклонился здесь от правильно избранного пути, - путь этот
несомненно привел бы его к самому центру проблемы толкования сновидений.

Работа памяти в сновидении безусловно чрезвычайно существенна для всякой
теории памяти вообще. Она показывает, что "ничто из того, что раз было
нашим духовным состоянием, не может совершенно погибнуть" (Шольц, с. 84).
Или, как выражается Дельбеф, "Всякое впечатление, даже самое
незначительное, оставляет неизменный след, который может вновь проявиться
бесконечное число раз", - вывод, к которому приводят также и многие другие
патологические явления душевной жизни. Следует не упускать из виду этой
чрезвычайной работоспособности памяти в сновидении, чтобы понять
противоречие, которое неминуемо должны выставить другие теории сновидения,
если они попытаются истолковывать абсурдность сновидений частичным
забыванием дневных восприятии и впечатлений.
Можно даже высказать и ту мысль, что сновидения сводятся вообще попросту к
воспоминанию, и видеть в сновидении проявление не успокаивающейся и ночью
репродуцирующей деятельности, которая служит себе самоцелью. Сюда
относится утверждение Пильца, согласно которому наблюдается определенное
взаимоотношение между временем сна и содержанием сновидений: в глубоком
сне ночью репродуцируются впечатления последнего времени, к утру же более
ранние. Такое воззрение опровергается, однако, уже тем, как сновидение
обращается с материалом воспоминания. Штрюм-пель вполне справедливо
обращает внимание на то, что повторения переживаний не проявляются в
сновидении. Сновидение, правда, делает попытку к тому, но нет последующего
звена: оно проявляется в измененном виде или же на его месте мы наблюдаем
совершенно новое. Сновидение дает лишь отрывки репродукции. Это безусловно
справедливо настолько, что позволяет сделать теоретический вывод. Бывают,
правда, исключения, когда сновидение повторяет переживания настолько же
полно, насколько способна на это наша память в бодрст-венном состоянии.
(На основании позднейших наблюдений можно добавить, что нередко мелкие и
незначительные занятия повторяются в сновидении, как например: укладка
сундука, стряпня в кухне и т.п. При таких сновидениях спящий подчеркивает
характер не воспоминания, а действительности: "я все это делал днем").
Дельбеф рассказывает про одного своего университетского коллегу, что он во
сне пережил со всеми деталями опасное путешествие, во время которого
каким-то чудом спасся от гибели. Мисс Калькинс сообщает о двух
сновидениях, представляющих собою точную репродукцию дневных переживаний,
и я сам буду иметь впоследствии повод сообщить пример неизменной
репродукции в сновидении детского переживания.
в) Раздражения сновидений и источники сновидений. Что следует разуметь под
источниками сновидений, можно разъяснить ссылкою на народную поговорку:
сон от желудка. За этой народной мудростью скрывается теория, видящая в
сновидении следствие беспокойного сна. Человеку ничего бы не снилось, если
бы сон его был безмятежен, и сновидение есть реакция на такое постороннее
вмешательство.
Исследование побудительных причин сновидений занимает наиболее видное
место в научных трудах. Само собой разумеется, что проблема стала
доступной для разрешения лишь с тех пор, когда сновидение сделалось
объектом биологического исследования. Древние, в глазах которых сновидение
было божественного происхождения, не старались находить для него
побудительного источника; по воле божественной или демонической силы
проистекало сновидение, из знания ее или намерения - его содержание. В
науке же с первых шагов поднялся вопрос, всегда ли одинаковы побудительные
причины сновидения или же они могут быть разнообразны, а вместе с тем
относится ли причинное толкование сновидений к области психологии или,
наоборот, физиологии. Большинство авторов полагает, по-видимому, что
расстройство сна, иначе говоря, источники сновидения, могут быть
чрезвычайно разнообразны, и что физиологическое раздражение наряду с
душевными волнениями может играть роль возбудителя сновидений. В
предпочтении того или иного источника сновидения, в установлении иерархии
их в зависимости от их значения для возникновения сновидений взгляды
чрезвычайно расходятся.
В общем источники сновидений можно разбить на четыре группы, которыми
пользуются и для классификации самих сновидений.
1. Внешнее (объективное) чувственное раздражение.
2. Внутреннее (субъективное) чувственное раздражение.
3. Внутреннее (органическое) физическое раздражение9.
4. Чисто психические источники раздражении. 1. Внешние чувственные
раздражения. Младший Штрюмпель, сын философа, исследования которого о
сновидениях служили уже нам неоднократно руководством к проблеме
сновидения, сообщил, как известно, наблюдение над одним пациентом,
страдавшим общей анестезией телесных покровов и параличом некоторых высших
органов чувств. Когда у этого субъекта блокировали немногие оставшиеся ему
органы чувств, он впадал в сон10. Когда мы засыпаем, мы все стремимся
достичь ситуации, аналогичной эксперименту Штрюмпеля. Мы закрываем
важнейшие органы чувств, глаза, и стараемся устранить и от других всякое
раздражение или хотя бы всякое изменение действующих на них раздражении.

Мы засыпаем, хотя наше намерение никогда в полной мере не осуществляется.
Мы не можем ни совершенно устранить раздражения от наших органов чувств,
ни уничтожить возбудимость этих органов. То, что нас во всякое время может
разбудить более или менее сильное раздражение, доказывает то, "что душа и
во сне остается в непрерывной связи с внешним миром". Чувственные
раздражения, действующие на нас во время сна, могут чрезвычайно легко
стать источниками сновидений.
Из этих раздражении имеется целый ряд совершенно неизбежных, которые
приносит с собою сон или принужден их допустить, вплоть до тех случайных
раздражении, которые предназначены для окончания сна. В наши глаза может
проникнуть более сильный свет, мы можем услышать шум, слизистая оболочка
нашего носа может возбудиться каким-либо запахом. Мы можем во сне
непроизвольным движением обнажить некоторые части тела и таким образом
испытать ощущение холода или соприкосновение с каким-либо другим
предметом. Нас может ужалить муха, или же что-нибудь может раздражить
сразу несколько наших чувств. Мы имеем целый ряд сновидений, в которых
раздражение, констатируемое по пробуждении, и отрывки сновидения настолько
совпадают друг с другом, что раздражение по праву может быть названо
источником сновидения.
Собрание таких сновидений, вызванных объективными чувственными
раздражениями, более или менее случайными, я заимствую у Иессена (с. 527):
Каждый смутно воспринятый шум вызывает соответственное сновидение, раскаты
грома переносят нас на поле сражения, крик петуха превращается в отчаянный
вопль человека, скрип двери вызывает сновидение о разбойничьем нападении.
Когда ночью с нас спадает одеяло, нам снится, что мы ходим голые или же
что мы упали в воду. Когда мы лежим в постели в неудобном положении или
когда ноги свешиваются через край, нам снится, что мы стоим на краю
страшной пропасти, или же что мы падаем с огромной высоты. Когда голова
попадает под подушку, над нами висит огромная скала, готовая похоронить
нас под своею тяжестью. Накопление семени вызывает сладостные сновидения,
локальные болевые ощущения - представление о претерпеваемых побоях,
неприятельском нападении или тяжелом ранении и увечье...
"Мейеру (Опыт объяснения лунатизма. Галле, 1758 г., с. 33) снилось
однажды, что на него напало несколько человек: они растянули его на земле
и между большим и вторым пальцами ноги вколотили в землю шест.
Проснувшись, он увидел, что между пальцами ноги у него торчит соломинка.
Геннигсу (О сновидениях и лунатиках. Веймар, 1784, с. 258) снилось
однажды, что его повесили: проснувшись, он увидел, что ворот сорочки
сдавил ему шею. Гоффбауеру снилось в юности, что он упал с высокой стены;
по пробуждении он заметил, что кровать под ним сломалась и что он
действительно упал на пол... Грегори сообщает, что однажды, ложась спать,
он поставил к ногам бутылку с горячей водой, а во сне предпринял прогулку
на вершину Этны, где раскаленная земля жгла ему ноги. Пациент, которому на
голову поставили шпанские мушки, видел во сне, что его оскальпировали
индейцы; другому, спавшему в мокрой сорочке, снилось, что он утонул в
реке. Припадок подагры, случившийся во сне, вызвал у пациента
представление, будто он попал в руки инквизиции и испытывает страшные
пытки (Макниш)".
Аргумент, покоящийся на сходстве раздражения и содержания сновидения, мог
бы быть подкреплен, если бы удалось путем систематических чувственных
раздражении вызвать у спящего соответственные сновидения. Такие опыты, по
словам Макниша, производил ужеЖирод де-Бузаренг. "Он обнажал перед сном
голени, и ему снилось, что он ночью едет в дилижансе. Он замечает при
этом, что путешественники знают наверное, как ночью в дилижансе обычно
мерзнут голени. В другой раз он не покрыл головы, и ему приснилось, что он
присутствует при религиозной церемонии. Дело в том, что в стране, где он
жил, был обычай постоянно носить головные уборы, за исключением
вышеупомянутого случая".
Мори сообщает наблюдение над вызванным им самим сновидением. (Ряд других
опытов не увенчался успехом).
1. Его щекочут по губам и по носу паром. - Ему снится страшная пытка,
смоляная маска накладывается ему на лицо и потом вместе с кожей срывается.
2. Точат нож о нож. - Он слышит звон колоколов, потом набат; он
присутствует при июньских событиях 1848 года.
3. Ему дают нюхать одеколон. - Он в Каире, в лавке Иоганна Марии Фарины.
Он переживает целый ряд приключений, но по пробуждении не может их
вспомнить.
4. Его слегка щиплют за шею. - Ему снится, что ему ставят мушки, и он
видит врача, который лечил его в детстве.
5. К лицу его подносят раскаленное железо. - Ему снятся "шофферы"
("Шофферами" называлась разбойничья банда в Вандее, прибегавшая всегда к
таким пыткам), врывающиеся в дом, и заставляющие обитателей выдать им
деньги, ставя их голыми ногами на раскаленные уголья. Вдруг появляется
гер-цогтлняАбрантская: он ее секретарь.

8. На его лоб капают воду. - Он в Италии, страшно потеет, пьет белое
орниетское вино.
9. Свет свечи падает на него через красную бумагу. - Ему снится гроза,
буря. Он находится на корабле, на котором однажды уже испытал бурю в
Ла-Манше.
Другие попытки экспериментального вызывания сновидений принадлежат
д'Эрвею, Вейгандту и др.
Многие замечали "невероятную способность сновидения настолько использовать
неожиданные восприятия органов чувств, что они превращались в постепенно
уже подготовленную катастрофу" (Гильдебрандт). "В юные годы", сообщает
этот автор, "я постоянно пользовался будильником для того, чтобы вставать
рано. Чрезвычайно часто звук будильника сливался, по-видимому, с очень
продолжительным сновидением, что казалось, будто последнее рассчитано
именно на него и имеет в нем свое логическое неизбежное завершение - свой
естественный конец".
Я приведу еще с другою целью три аналогичных примера.
Фолькельт (с. 68) сообщает: "Одному композитору снилось однажды, что он
дает урок в школе и что-то объясняет ученикам. Он кончил говорить и
обращается к одному из мальчиков с вопросом: "Ты меня понял?" Тот кричит,
как помешанный: "О, ja!" Рассердившись, он запрещает ему кричать. Но вдруг
весь класс кричит:
"Orja!" А потом: "Eurjo!" И наконец: "Feuerjo!" Он просыпается от крика:
"Пожар" ("Feuer!") на улице.
Гарнье (Traite des facultes de Fame, 1865) сообщает, что Наполеон
проснулся однажды от взрыва адской машины: он спал в карете, и ему
приснился переход через Таглиаменто и канонада австрийцев. Его разбудил
крик:
"Мы минированы!"
Большой известности достигло сновидение, испытанное Мори (с. 161). Он был
болен и лежал в своей комнате на постели; рядом с ним сидела мать. Ему
снилось господство террора в эпоху революции; он присутствовал при
страшных убийствах и предстал сам наконец пред трибуналом. Там он увидел
Робеспьера, Марата, Функье-Тенвиля и всех других печальных героев этой
страшной эпохи, отвечал на их вопросы, был осужден и в сопровождении
огромной толпы отправился на место казни. Он входит на эшафот, палачи
связывают ему руки; нож гильотины падает, он чувствует, как голова
отделяется от туловища, пробуждается в неописуемом ужасе - и видит, что
валик дивана, на котором он спал, откинулся назад и что он опирается
затылком о край дивана.
С этим сновиденим связана интересная дискуссия Ле Лоррена и Эггера в
"Revue philosophique" по поводу того, может ли спящий, и если может, то
каким образом, пережить такой обильный материал сновидений в такое
короткое время, которое протекает между восприятием раздражения и
пробуждением.
Эти примеры заставляют считать объективные чувственные раздражения во
время сна наиболее определенными и резко выраженными источниками
сновидений. К тому же они играют и крупную роль в представлениях и
понятиях профанов. Если спросить интеллигентного человека, в общем
незнакомого с литературой вопроса, как образуется сновидение, он
несомненно ответит, сославшись на какой-нибудь известный ему сон, что
сновидение объясняется объективным чувственным раздражением, испытанным
при пробуждении. Научное исследование не может остановиться, однако, на
этом. Повод к дальнейшим вопросам оно черпает из того наблюдения, что
раздражение, действующее на органы чувств во время сна, проявляется в
сновидении не в своем действительном виде, а заменяется каким-либо другим
представлением, находящимся с ним в каком-либо отношении. Отношением этим,
связующим раздражение с окончанием сна, по словам Мори, является "любая
связь, но которая не является ни единственной, ни исключительной" (с. 72).
Взять хотя бы три сновидения Гиль-дебрандта11. Здесь возникает вопрос,
почему одно и то же самое раздражение вызывает столь различные сновидения,
и почему именно такие, а не другие (с. 37):
"Я гуляю ранним весенним утром и иду по зеленому лугу до соседней деревни;
там я вижу поселян в праздничных одеждах, с молитвенниками в руках, идущих
в церковь. Так и есть. Воскресенье, скоро начнется богослужение. Я решаю
принять в нем участие, но так как мне очень жарко, то я хочу освежиться
немного на кладбище возле церкви. Читая различные надписи на могилах, я
слышу, как звонарь входит на колокольню и вижу на ней небольшой колокол,
который возвестит о начале богослужения. Несколько минут он висит
неподвижно, потом вдруг слышится звон, - настолько громкий, что он
прекращает мой сон. На самом же деле колокольный звон оказался звоном
моего будильника".
"Вторая комбинация. Ясный зимний день; улица засыпана снегом. Я обещал
принять участие в поездке на санях, но мне приходится долго ждать, пока
няне докладывают, что сани поданы. Наконец я одеваюсь - надеваю шубу - и
сажусь в сани. Но мы все еще не едем. Наконец вожжи натягиваются, и
бубенчики начинают свою знакомую музыку. Но она раздается с такой силой,
что мгновенно разрывает паутину сна. На самом деле это опять-таки звон
будильника".

"Третий пример! Я вижу, как кухарка по коридору идет в столовую с целой
грудой тарелок. Фарфоровая колонна в ее руках пугает меня; мне кажется,
что она сейчас рухнет. "Осторожней", предостерегаю я ее, "ты сейчас все
уронишь". Она, конечно, меня успокаивает:
она уже привыкла и так далее Я, однако, все же озабоченным взглядом слежу
за ней. И, конечно, на пороге двери она спотыкается, посуда падает со
звоном и грохотом и разбивается вдребезги. Но грохот длится чересчур долго
и переходит почему-то в продолжительный звон;
звон этот, как показало мне пробуждение, исходил по-прежнему от
будильника".
Вопрос, почему душа в сновидении искажает природу объективного
чувственного раздражения, был разработан Штрюмпелем, а также Вундтом (120.
Они полагают, что душа по отношению к таким раздражениям находится в
условиях образования иллюзий, чувственное раздражение правильно
распознается, истолковывается нами, то есть включается в группу
воспоминаний, к которой относится на основании всех предшествующих
переживаний, если впечатление сильно, ярко и достаточно прочно и если в
нашем распоряжении имеется достаточно для этого времени. Если же этих
условий нет, то мы искажаем в нашем представлении объект, от которого
проистекает впечатление и на основании его строим иллюзию. "Когда
кто-нибудь гуляет по широкому полю и смутно видит издали какой-либо
предмет, может случиться, что он примет его вначале за лошадь".
Приблизившись немного, он может подумать, что это лежащая корова, а
подойдя еще ближе, увидит, что это лишь группа лежащих людей. Столь же
неопределенны и впечатления, получаемые нашей душою во сне от внешних
раздражении; на основании их она строит иллюзии, вызывая благодаря
впечатлению большее или меньшее число воспоминаний, от которых впечатление
получает свою психическую ценность. Из каких областей воспоминания
вызываются образы и какие ассоциации вступают при этом в силу, это, по
мнению Штрюмпе-ля, неопределенно и зависит всецело от произвола душевной
жизни.
Перед нами альтернатива: мы можем согласиться, что закономерность в
образовании сновидения действительно не может быть прослежена далее, и мы
должны будем в таком случае отказаться от вопроса, не подлежит ли
толкование иллюзии, вызванной чувственными впечатлениями, еще и другим
условиям. Или же мы можем предположить, что объективное чувственное
раздражение, получаемое нами во сне, играет в качестве источника
сновидений лишь скромную роль и что другие моменты обусловливают подбор
вызываемых воспоминаний. И действительно, если вглядеться в
экспериментально вызываемые сновидения Мори, которые с этой целью я привел
здесь с такими подробностями, то появится искушение заявить, что
произведенный опыт разъясняет происхождение лишь одного элемента
сновидения, а что все остальное содержание последнего является чересчур
самостоятельным, чтобы оно могло быть истолковано одним лишь требованием
согласования с экспериментально введенным элементом. Начинаешь сомневаться
даже в теории иллюзий и в способности объективного раздражения образовать
сновидения, когда узнаешь, что это впечатление претерпевает иногда самые
причудливые и странные преобразования в сновидении. Так, например, М.
Симон сообщает об одном сновидении, в котором он видел сидевших за столом
исполинов и ясно слышал шум, производимый их челюстями при жевании.
Проснувшись, он услышал стук копыт мчавшейся под его окнами лошади. Если
здесь шум лошадиных копыт вызвал представление из области путешествия
Гулливера, пребывания у великанов Бробдиньянгов, то неужели же выбор этих
столь необычайных представлений не был вызван кроме того и другими
мотивами? Исполины в сновидении дают возможность полагать, что речь идет,
очевидно, о каком-либо эпизоде из детства спящего.
2. Внутреннее (субъективное) чувственное раздражение.
Вопреки всем возражениям нужно признать, что объективные чувственные
раздражения во время сна играют видную роль в качестве возбудителей
сновидений, и если раздражения эти по природе своей и редкости кажутся,
может быть, не существенными для толкования сновидений, то, с другой
стороны, приходится отыскивать еще и другие источники сновидений,
действующие, однако, аналогично им. Я не знаю, у кого впервые возникла
мысль поставить наряду с внешними чувственными раздражениями внутреннее
(субъективное) возбуждение органов чувств; несомненно, однако, что ему
отводится более или менее видное место во всех новейших исследованиях
этиологии сновидений. "Немаловажную роль играют, как я думаю, - говорит
Вундт (с. 363), - в сновидениях субъективные зрительные и слуховые
ощущения, знакомые нам в бодрственном состоянии в форме смутного ощущения
света при закрытых глазах, шума и звона в ушах и так далее, особенно же
субъективные раздражения сетчатой оболочки. Этим и объясняется
изумительная склонность сновидения вызывать перед взглядом спящего
множество аналогичных или вполне совпадающих между собою объектов. Мы
видим перед собою бесчисленных птиц, бабочек, рыб, пестрые камни, цветы и
т.п. Световая пыль темного круга зрения принимает фантастические формы, а
многочисленные световые точки, из которых состоит она, воплощаются
сновидением в столь же многочисленные предметы, которые вследствие
подвижности светового хаоса кажутся движущимися вещами. Здесь коренится
также сильная склонность сновидения к самым разнообразным фигурам
животных, богатство форм которых легко приноравливается к особой форме
субъективных световых картин".

Субъективные чувственные раздражения в качестве источников сновидений
имеют, по-видимому, те преимущества, что они в противоположность
объективным не зависят от внешних случайностей. Они пригодны, так сказать,
для толкования всякий раз, когда в них чувствуется необходимость. Но они
уступают объективным чувственным раздражениям в том отношении, что почти
или совсем недоступны наблюдению и опыту в их значении возбудителей
сновидений. Главным аргументом в пользу сновызывающей силы субъективных
чувственных раздражении служат так называемые гипна-гогическне
галлюцинации, называемые Иоганном Мюллером "фантастическими зрительными
явлениями"13. Это зачастую чрезвычайно яркие изменчивые образы,
представляющиеся в период засыпания перед взглядом многих людей и на
некоторое время продолжающиеся и после пробуждения. Мори, в высокой
степени подверженный им, обратил на них особое внимание и установил их
связь, вернее их тождество, со сновидениями (как, впрочем, и раньше Иоганн
Мюллер). Для возникновения их, говорит Мори, необходимы известная душевная
пассивность, ослабление внимания (с. 59 и сл.). Достаточно, однако,
повергнуться на мгновение в такую летаргию, чтобы при известном
предрасположении испытать гипнагогическую галлюцинацию, после которой,
может быть, снова просыпаешься до тех пор, пока такая повторяющаяся
несколько раз игра не заканчивается с наступлением сна. Если затем спустя
короткое время субъект пробуждается, то, по словам Мори, удается
проследить в сновидении те же образы, которые витали перед ним при
засыпании в форме гипнагогических галлюцинаций (с. 134). Так, Мори видел
однажды целый ряд причудливых фигур, с искаженными лицами и странными
прическами, которые, как казалось ему по пробуждении, он видел во сне. В
другой раз, когда он был голоден благодаря предписанной ему строгой диете,
он гипнагогически видел блюдо и руку, вооруженную вилкой и бравшую себе
что-то с блюда. В сновидении же он сидел за богато убранным столом и
слышал шум, производимый вилками и ножами. В другой раз, заснув с
утомленными больными глазами, он испытал гипнагогическую галлюцинацию и
увидел микроскопически крохотные знаки, которые старался с огромными
усилиями разобрать; проснувшись через час, он вспомнил сновидение, в
котором видел раскрытую книгу, напечатанную чрезвычайно мелким шрифтом;
книгу эту он читал с большим трудом.
Аналогично этим образам могут гипнагогически появляться и слуховые
галлюцинации различных слов, имен и так далее и повторяться затем в
сновидении, точно увертюра, возвещающая лейтмотив начинающейся оперы.
По тому же пути, что Иоганн Мюллер и Мори, идет и новый исследователь
гипнагогических галлюцинаций Г. Трембелль Лэдд. Путем упражнений ему
удалось спустя две-три минуты после постепенного засыпания сразу
пробуждаться от сна, не открывая глаз; благодаря этому он имел возможность
сравнивать исчезающие восприятия сетчатой оболочки с остающимися в памяти
сновидениями. Он утверждает, что можно установить каждый раз чрезвычайно
тесную связь между тем и другим таким образом, что светящиеся точки и
линии, предстающие перед сетчатой оболочкой, представляют своего рода
контуры, схему для психически воспринимаемых сновидений. Одно сновидение,
например, в котором он ясно видел перед собою печатные строки, читал их,
изучал, соответствовало расположению световых точек перед сетчатой
оболочкой в виде параллельных линий. Лэдд полагает, не умаляя, впрочем,
значения центрального пункта явления, что едва ли существует зрительное
восприятие, которое бы не зависело от внутренних возбуждений сетчатой
оболочки. Особенно относится это к сновидениям, испытываемым вскоре после
засыпания в темной комнате, между тем как для сновидений ближе к утру и к
пробуждению источником раздражения служит объективный свет, проникающий в
глаза. Изменчивый характер внутреннего зрительного возбуждения в точности
соответствует веренице образов, проходящих перед нами к сновидениям,
испытываемым вскоре после засыпания в темной комнате. Придется признать за
субъективными источниками раздражения весьма крупную роль, так как
зрительные восприятия образуют, как известно, главную составную часть
наших сновидений. Участие других органов чувств, не исключая слуха,
гораздо менее значительно и непостоянно.
3. Внутреннее (органическое) физическое разцраженне.
Если мы хотим искать источников сновидений не вне, а внутри организма, то
мы должны вспомнить о том, что почти все наши внутренние органы, в
здоровом состоянии почти не дающие о себе знать, в состоянии раздражения и
во время болезни становятся источниками в большинстве случаев крайне
неприятных ощущений, которые должны быть поставлены наравне с
возбудителями болевых ощущений, получаемых извне. Довольно старые, всем
известные истины заставляют Штрюмпеля говорить (с. 107): "Душа во сне
обладает значительно более глубокими и пространными ощущениями своего
физического бытия, нежели в бодрствен-ном состоянии; она принуждена
испытывать известные раздражения, проистекающие из различных частей и
изменений ее тела, о которых она в бодрственном состоянии ничего не
знает". Уже Аристотель считает вполне вероятным, что в сновидении человек
предупреждается о начинающейся болезни, которой совершенно не замечает в
бодрственном состоянии (благодаря усилению впечатлений со стороны
сновидений, см. с. 2), и представители медицины, далекие, конечно, от веры
в пророческие способности сновидения, всегда считали возможным, что
сновидение может помочь распознать болезненное состояние (с. 31, ср. М.

Симон, и мн. др. более древних авторов). Кроме этого диагностического
применения сновидений (например, у Гиппократа), нужно помнить об их
терапевтическом значении в древности. У греков существовал оракул
сновидений, к которому обычно обращались жаждавшие выздоровления больные.
Больной отправлялся в храм Аполлона или Эскулапа, там его подвергали
различным церемониям, купали, натирали, окуривали, и, приведя его таким
образом в состояние экзальтации, клали в храме на шкуру принесенного в
жертву барана. Он засыпал и видел во сне целебные средства, которые
показывались ему в естественном виде или символах и картинах, которые
истолковывались затем жрецами. Дальнейшее о лечебных сновидениях у греков
см. у Леманна I, 74, Буше-Леклерка, Германна, Cottesd. Alteret. d. Gr. §
41, Privataltert., § 38, 16, Бёттингера в Sprengels Beitr. Z. Gesch. d.
Med. II, c. 163 и сл., В. Ллойда, "Magnetism and Mesmerism in antiquity",
London, 1877, Деллингера- "Heidentum und Judentum", c. 130.
У нас нет недостатка я в новейших вполне достоверных примерах такой
диагностической деятельности сновидений. Так, например, Тиссье сообщает со
словАрти-га (Essai sur la valeur semeiologique des reves) об одной
48-летней женщине, которую в течение нескольких лет, несмотря на вполне
здоровое состояние, преследовали кошмары и у которой затем врачебное
исследование констатировало начинающуюся болезнь сердца, послужившую
причиной ее преждевременной смерти.
Развившиеся расстройства внутренних органов у целого ряда лиц служат
возбудителями сновидений. Многие указывают на частые кошмары у страдающих
сердечными или легочными болезнями, это подчеркивается столь
многочисленными авторами, что я могу ограничиться прямым перечислением их
(Радешток, Спитта, Мори, М. Симон, Тиссье). Тиссье полагает, что
существует несомненная связь между заболеванием того или иного органа и В дальнейшем он увидел, между прочим, цветы лобелии, генерала Лопеза, о
смерти которого он недавно читал, и, наконец, перед самим пробуждением
играл во сне в лото. Ниже мы подвергнем исследованию сновидения,
характеризующиеся словами с одинаковыми начальными буквами и аналогичные
по созвучию.
Нас не может удивлять то обстоятельство, что это умаление психической
деятельности сновидения встречает резкие противоречия с другой стороны.
Правда, противоречия эти здесь довольно затруднительны. Нельзя, однако,
придавать серьезного значения тому, что один из сторонников умаления
душевной деятельности (Спит-та, с. 118) утверждает, что в сновидении
господствуют те же психологические законы, что и в бодрственном состоянии.
Или, что другой (Дюга) говорит: "Сон - это не сдвиг ума ("схождение с
рельс"), но и не полное отсутствие ума". Оба они не пытаются даже привести
в связь это утверждение с описанною ими же самими психической анархией и
подавлением всех функций в сновидениях. Но другим, однако, представлялась
возможность того, что абсурдность сновидения имеет все-таки какой-то
метод. Эти авторы не воспользовались, однако, этой мыслью и не развили ее.
Так, например, Гавелок Эллис (1899) определяет сновидение, не
останавливаясь на его мнимой абсурдности, как "архаический мир широких
эмоций и несовершенных мыслей", изучение которого могло бы дать нам
понятие о примитивных фазах развития психической жизни. Дж. Селли (с. 362)
защищает такой же взгляд на сновидение, но в еще более категорической и
более убедительной форме.-Его суждения заслуживают тем более внимания, что
он был, как, пожалуй, ни один психолог, убежден в замаскированной
осмысленности сновидения. "Наши сны являются способом сохранения этих
последовательных личностей. Когда мы спим, мы возвращаемся к старым путям
воззрений, мироощущениям, импульсам и деятельности, которые когда-то
господствовали над нами". Такой мыслитель, как Дельбеф, утверждает,
правда, не приводя доказательств против противоречивого материала, и
потому, в сущности, несправедливо: "Во сне, кроме восприятия, все
способности психики: ум, воображение, память, воля, мораль - остаются
неприкосновенными по своему существу. Они лишь касаются воображаемых и
текучих вещей. Сновидец является актером, который играет роли сумасшедших
и мудрецов, палачей и жертв, карликов и великанов, демонов и ангелов" (с.
222). Энергичнее всего оспаривает умаление психической деятельности в
сновидении маркиз д'Эрвей, с которым полемизировал Мори и сочинения
которого я, несмотря на все свои усилия, не мог раздобыть. Мори говорит о
нем (с. 19): "Маркиз д'Эрвей приписывает уму вовремя сна всю его свободу
действия и внимания, и, очевидно, он считает, что сон является лишь
"выключением" пяти чувств восприятия и отрешенности от внешнего мира.
Спящий мало отличается от мечтателя, предоставляющего своим мыслям полную
свободу, стараясь отключить восприятия. Все отличие мысли в бодрствовании
от мысли в сновидении состоит в том, что у сновидца идея принимает форму
видимую, объективную и очень похожа на ощущения, обусловленные внешними
предметами, воспоминания приобретают черты настоящего".

Но Мори прибавляет: "Есть еще одно существенное отличие, а именно:
интеллектуальные способности спящего человека не характеризуются тем
равновесием, которое характерно для бодрствующего".
У Вашида, который наиболее полно сообщает нам о книге д'Эрвея, мы находим,
что этот автор высказывается следующим образом о кажущейся бессвязности
сновидений. "Представления сна являются копией идеи, видение - лишь
придаток. Установив это, нужно уметь следовать за ходом идеи,
анализировать ткань сновидения, бессвязность тогда становится понятной,
самые фантастические концепции становятся фактами обыденными и логичными"
(с. 146). "Самые странные сны для умеющего проанализировать их становятся
логически обусловленными, разумными" (с. 147).
И. Штерне обратил внимание на то, что один старый автор Вольф Давидзон,
который был мне неизвестен, защищал в 1799 г. подобный взгляд на
бессвязность сновидений (с. 136): "Странные скачки наших представлений в
сновидении имеют свое обоснование в законе ассоциаций, но только эта связь
осуществляется иногда в душе очень неясно, так что нам часто кажется, что
мы наблюдаем скачок представлений в то время, как в действительности
никакого скачка нет".
Шкала оценки сновидения как психического продукта чрезвычайно обширна в
литературе; она простирается от глубочайшего пренебрежения, с которым мы
уже познакомились, от предчувствия до сих пор еще не найденной ценности
вплоть до переоценки, ставящей сновидение значительно выше душевной
деятельности бодр-ственной жизни. Гильдебрандт, который, как мы знаем,
дает психологическую характеристику сновидения в трех антиномиях,
резюмирует в третьем из противоречий конечный пункт этого ряда следующим
образом (с. 19): "Оно находится между повышением и потенциацией, доходящей
нередко до виртуозности, и решительным понижением и ослаблением душевной
деятельности, доходящей иногда до низшего уровня человеческого".
"Что касается первого, то кто же не знает по собственному опыту, что в
творчестве гения сновидения проявляется иногда глубина и искренность
чувства, тонкость ощущения, ясность мысли, меткость наблюдения,
находчивость, остроумие - все то, что мы по скромности нашей не признали
бы своим достоянием в бодрственной жизни? Сновидение обладает изумительной
поэзией, превосходной аллегорией, несравненным юмором, изумительной
иронией. Оно видит мир в своеобразном идеализированном свете и потенцирует
эффект своих интересов часто в глубокомысленном понимании их сокровенной
сущности. Оно представляет нам земную красоту в истинно небесном блеске,
окружает возвышенное наивысшим величием, облекает страшное в ужасающие
формы, представляет нам смешное с несравненным комизмом. Иногда после
пробуждения мы настолько преисполнены одним из таких впечатлений, что нам
кажется, будто реальный мир никогда не давал нам ничего подобного".
Невольно задаешься вопросом, неужели по отношению к одному и тому же
объекту мы слышали столь пренебрежительные замечания и столь
воодушевленный панегирик? Неужели же одни упустили из виду абсурдные
сновидения, а другие - полные смысла и жизни. Но если встречаются те и
другие сновидения, которые заслуживают той и другой оценки, то разве не
пустое занятие искать психологической характеристики сновидения? Разве
недостаточно сказать, что в сновидении возможно все, начиная от
глубочайшего понижения душевной деятельности вплоть до повышения ее,
необычайного даже для бодрственной жизни? Как ни удобно это разрешение
вопроса, ему противоречит то, что лежит в основе, в стремлении всех этих
исследователей сновидения: по мнению всех их, существует все же
общеобязательная по своей сущности характеристика сновидения, устраняющая
все вышеуказанные противоречия.
Нельзя отрицать того, что психическая деятельность сновидения встречала
более охотное признание в тот давно прошедший интеллектуальный период,
когда умами владела философия, а не точные естественные науки. Воззрения,
как например Шуберта, что сновидение является освобождением души от оков
чувственности, от власти внешней природы и аналогичные воззрения младшего
Фихте (Ср. Гаффнер и Спитта) и других, которые все характеризуют
сновидение как подъем душевной жизни, кажутся нам в настоящее время мало
понятными; сейчас с ними могут соглашаться лишь мистики и религиозно
настроенные люди. Остроумный мистик Дю Прель, один из немногих авторов, у
которых я хотел бы просить извинения за то, что я пренебрег ими в
предыдущих изданиях этой книги, говорит, что не бодрст-венная жизнь, а
сновидение является воротами к метафизике, поскольку она касается человека
(Philosophic der Mystik, с. 59).
Развитие естественно-научного образа мышления вызвало реакцию в оценке
сновидения. Представители медицины скорее других склонны считать
психическую деятельность сновидения ничтожной и незначительной, между тем
как философы и непрофессиональные наблюдатели - любители психологи,
мнением которых нельзя пренебрегать именно в этой области, все еще
придерживаются народных воззрений, признавая высокую психическую ценность
сновидения. Кто склоняется к преумалению психической деятельности
сновидений, тот в этиологии последнего, вполне понятно, отдает
предпочтение сомагическим раздражениям; тому же, кто признает за грезящим
субъектом большую часть его способностей, присущих ему в бодрственном
состоянии, тому нет никаких оснований не признавать за ним и
самостоятельных побуждений к сновидениям.

Из всех форм психической деятельности, которую при трезвом сравнении
следует признавать за сновидениями, наиболее крупная - это работа памяти;
мы уже касались подробно ее рельефных проявлений. Другое, нередко
превозносимое прежде преимущество сновидения, - то, что оно способно
господствовать над временем и пространством, - может быть с легкостью
признано иллюзорным. Гилъдебрандпг говорит прямо, что это свойство
бесспорная иллюзия; сновидение не возвышается над временем и пространством
иначе нежели бодрственное мышление, потому что оно само является формой
мышления. Сновидение по отношению к понятию времени обладает еще другим
преимуществом и еще в другом смысле может быть независимо от времени.
Такие сновидения, как, например, вышеописанное сновидение Мори о его казни
на гильотине, доказывает, по-видимому, что сновидение в короткий
промежуток времени концентрирует больше содержания, нежели наша
психическая деятельность в бодрственном состоянии. Это наблюдение
оспаривается, однако, различными аргументами; последние исследования Ле
Лоррена и Эггера "о мнимой продолжительности сновидений" положили начало
интересной полемике, не достигшей еще, однако, результатов в этом трудном
и сложном вопросе. Дальнейшую литературу и критическое обсуждение этой
проблемы см. в парижской диссертации Тоболовской (1900).
По многочисленным сообщениям и на основании собрания примеров,
предложенных Шабанэ, не подлежит никакому сомнению, что сновидение
способно продолжить интеллектуальную работу дня и довести ее до конечного
результата; в равной мере бесспорно и то, что оно может разрешать сомнения
и проблемы и что для поэтов и композиторов может служить источником нового
вдохновения. Но если бесспорен самый факт, то все же толкование его
подлежит еще большему принципиальному сомнению. ( Ср. критику у Г. Эллиса,
World of Dreams, с. 268).
Наконец, утверждаемая божественная сила сновидения представляет собою
спорный объект, в котором совпадают преодолимое с трудом сомнение с упорно
повторяемыми уверениями16. Авторы эти избегают - и с полным основанием -
отрицать все фактическое относительно этой темы, так как для целого ряда
случаев в ближайшем будущем предстоит возможность естественного
психологического объяснения.
е) Моральное чувство в сновидении. По мотивам, которые становятся
понятными лишь при выяснении моего собственного исследования сновидений, я
из темы о психологии сновидении выделил частичную проблему того, в какой
мере моральные побуждения и чувства бодрственной жизни проявляются в
сновидениях. Противоречия большинства авторов, замеченные нами
относительно отеческой деятельности в сновидении, бросаются нам в глаза и
в этом вопросе. Одни утверждают категорически, что сновидение не имеет
ничего общего с моральными требованиями, другие же, наоборот, говорят, что
моральная природа человека остается неизменной и в сновидении.
Ссылка на повседневные наблюдения подтверждает, по-видимому, правильность
первого утверждения. Иес-сен говорит (с. 553): "Человек не становится во
сне ни лучше, ни добродетельнее: наоборот, совесть как бы молчит в
сновидениях, человек не испытывает ни жалости, ни сострадания и может
совершать с полным безразличием и без всякого последующего раскаяния
тягчайшие преступления, кражу, убийство и ограбление".
Радешток (с. 146): "Необходимо принять во внимание, что ход ассоциаций в
сновидении и соединение представлений происходят без участии рефлекса,
рассудка, эстетического вкуса и моральной оценки; в лучшем случае оценка
слаба и налицо полное эстетическое безразличие".
Фолькельт (с. 23): "Особенно ярко это проявляется, как каждому известно, в
сновидениях с сексуальным содержанием. Подобно тому, как сам спящий
лишается совершено стыдливости и утрачивает какое бы то ни было
нравственное чувство и суждение, - в таком же виде представляются ему и
другие, даже самые уважаемые люди. Он видит такие их поступки, которые в
бодр-ственном состоянии он не решился бы им приписать".
В резком противоречии с этим находится воззрение Шопенгауэра, который
говорит, что каждый действует в сновидении в полном согласии со своим
характером. В. Ф. Фишер Grundziige des Systems der Anthropologie.
Eriangen, 1850 (у Спитты), утверждает, что субъективное чувство,
стремление к аффекту и страсти в такой форме проявляются в сновидении, что
в последних отражаются моральные свойства личности.
Гаффнер (с. 25): "Не считая некоторых редких исключений, каждый
добродетельный человек добродетелен и в сновидении; он борется с
искушением, с ненавистью, с завистью, с гневом и со всевозможными
пороками; человеку же, лишенному морального чувства, будут и во сне
грезиться образы и картины, которые он видит перед собою в бодрственном
состоянии".
Шолъц (с. 36): "В сновидении - истина; несмотря на маску величия или
унижения, мы всегда узнаем самих себя. Честный человек не совершит и в
сновидении бесчестного поступка, если же совершит, то сам возмутится им,
как чем-то несвойственным его натуре. Римский император, приказавший
казнить одного из своих подданных за то, что тому снилось, будто он
отрубил ему голову, был не так уже неправ, когда оправдывался тем, что
тот, кто видит подобные сны, преисполнен таких же мыслей и в бодрственном
состоянии17. О том, что не укладывается в нашем сознании, мы говорим
поэтому очень метко: "Мне и во сне это не снилось".

В противоположность этому Платон полагает, что наилучшими людьми являются
те, которые только во сне видят то, что другие делают в бодрственном
состоянии.
Пфафф, перефразируя известную поговорку, говорит: "Рассказывай мне свои
сновидения, и я скажу тебе, кто ты".
Небольшое сочинение Гильдебрандта, из которого я уже заимствовал несколько
цитат, - превосходный и ценный вклад в изучение проблемы сновидения -
выдвигает на первый план проблему нравственности в сновидении.
Гильдебрандт тоже считает непререкаемым:
"Чем чище жизнь, тем чище сновидение, чем позорнее первая, тем позорнее
второе".
Нравственная природа человека остается неизменной и в сновидении: "Но в то
время как ни одна очевидная ошибка в простой арифметической задаче, ни
одно романтичное уклонение науки, ни один курьезный анахронизм не
оскорбляет нашего сознания и даже не кажется нам подозрительным, различие
между добром и злом, между правдой и неправдой, между добродетелью и
пороком никогда не ускользает от нас. Сколько бы ни исчезало из того, что
сопутствует нам в бодрственной жизни, - категорический императив Канта
следует за нами неразрывно по пятам и даже во сне не оставляет нас... Факт
этот может быть объяснен только тем, что основа человеческой природы,
моральная сущность ее достаточно прочна, чтобы принимать участие в
калейдоскопическом смешении, которое претерпевает фантазия, разум, память
и др. способности нашей психики" (с. 45 и сл.).
В дальнейшем обсуждении вопроса выступают наружу замечательные отклонения
и непоследовательности у обеих групп авторов. Строго говоря, у всех тех,
которые полагают, что в сновидении моральная личность человека
уничтожается, это объяснение должно было бы положить конец всякому
дальнейшему интересу к нормальным сновидениям. Они с тем же спокойствием
могли бы отклонить попытку взвалить ответственность за сновидения на
спящего, из "скверны" последних заключить о "скверне" его натуры, равно
как и равноценную попытку из абсурдности сновидений доказать ничтожество
интеллектуальной жизни бодрствующего человека. Другие же, для которых
"категорический императив" простирается и на сновидения, должны были бы
без ограничений принять на себя ответственность за аморальные сновидения;
мне оставалось бы только желать, чтобы соответственные сновидения не
разубеждали их в их непоколебимой уверенности в своем высоком моральном
сознании.
На самом же деле, по-видимому, никто не знает, насколько он добр или зол,
и никто не может отрицать наличности в памяти аморальных сновидений. Ибо,
помимо этого противоречия в оценке сновидений, обе группы авторов
обнаруживают стремлениевыяснить происхождение аморальных сновидений;
образуется новое противоречие смотря по тому, находится ли конечный их
источник в функциях психической жизни или в воздействиях соматического
характера. Неотразимая сила фактов заставляет сторонников ответственности
и безответственности сновидений выдвинуть единодушно какой-то особый
психический источник аморальных сновидений.
Все те, которые признают наличность нравственности в сновидении, избегают
принимать на себя полную ответственность за свои сновидения. Гаффнер
говорит (с. 24): "Мы не ответственны за наши сновидения, потому что наше
мышление и воля лишаются базиса, на котором единственно зиждется правда и
реальность нашей жизни. Поэтому никакая воля и никакое действие в
сновидении не может быть ни добродетелью, ни грехом". Все же человек несет
ответственность за аморальные сновидения, поскольку он их косвенно
вызывает. Перед ним стоит обязанность нравственно очищать свою душу как в
бодрственном состоянии, так и особенно перед погружением в сон.
Значительно глубже производится анализ этого смешения отрицания и
признания ответственности за нравственное содержание сновидений у
Гилъдебрандта. После того как он утверждает, что драматизирующая
репродукция сновидения, концентрация сложнейших представлений и процессов
в ничтожнейший промежуток времени и признаваемое также и мною
обесценивание отдельных элементов сновидения должны быть приняты во
внимание при обсуждении аморального содержания сновидений, он признается,
что все же нельзя всецело отрицать всякую ответственность за греховные
поступки в сновидении.
"Когда мы стараемся категорически отвергнуть какое-либо несправедливое
обвинение, особенно такое, которое относится к нашим намерениям и планам,
то мы говорим обыкновенно: "Это и во сне нам не снилось";
тем самым мы признаем, с одной стороны, что мы считаем сон наиболее
отдаленной сферой, в которой мы были бы ответственны за свои мысли, так
как там эти мысли настолько связаны с нашей действительной сущностью, что
их едва можно признать нашими собственными; не отрицая наличности этих
мыслей и в этой сфере, мы допускаем, однако, в то же время, что наше
оправдание было бы неполным, если бы оно не простиралось до этой сферы. И
мне кажется, что мы, хотя и бессознательно, но все же говорим сейчас
языком истины" (с. 49).

"Немыслимо представить себе и одного поступка в сновидении, главнейший
мотив которого не прошел бы предварительно через душу бодрствующего
субъекта, - в виде ли желания, побуждения или мысли". Относительно этого
предшествующего переживания необходимо сказать: сновидение не создало его,
- оно лишь развило его, обработало лишь частицу исторического материала,
бывшего в наличности в нашей душе; оно воплотило слова апостола: "Кто
ненавидит брата своего, тот убийца его"18. И если по пробуждении субъект,
уверенный в своей нравственной силе, с улыбкой вспоминает свое греховное
сновидение, то едва ли от первоначальной основы его можно отделаться такой
же легкой улыбкой. Человек чувствует себя обязанным, если не за всю сумму
элементов сновидения, то хотя бы за некоторый процент их. Для нас
предстают здесь трудно понимаемые слова Иисуса Христа: "Греховные мысли
приходят из сердца"19, - мы едва ли можем избегнуть мысли о том, что
каждый совершенный нами в сновидении грех влечет за собой хотя бы минимум
греха нашей души" (с. 52).
В зародышах и в печальных побуждениях, постоянно возникающих в нашей душе,
хотя бы в форме описанных искушений20, Гильдебрандт видит источник
аморальных сновидений и высказывается за включение их в моральную оценку
личности. Это те самые мысли и та же самая оценка, которая, как мы знаем,
заставляла благочестивых и святых всех времен жаловаться на то, что они
тяжкие грешники. Небезынтересно будет узнать, как относилась к нашей
проблеме святая инквизиция. В "Tractatus de Officio sanctissimae
In-quisitionis" Thomas'a Carena (Лионское издание, 1659) есть следующее
место: "Если кто-нибудь высказывает в сновидении еретические мысли, то это
должно послужить для инквизиторов поводом испытать его поведение в жизни,
ибо во сне обычно возвращается то, что занимает человека в течение дня"
(Dr, Ehniger, S. Urban, Schweiz).
Во всеобщем проявлении этих противоречащих представлений - у большинства
людей и даже не только в сфере нравственности - сомневаться нельзя.
Обсуждению их не уделялось, однако, должного внимания. У Спитты мы находим
следующее, относящееся сюда мнение Целлера (Статья "Irre" во Всеобщей
энциклопедии наук Эрша и Грубера) (с. 144): "Редко разум организован
настолько удачно, что он постоянно обладает полною силою и что постоянный
ясный ход его мыслей не нарушают не только несущественные, но и совершенно
абсурдные представления; величайшие мыслители жаловались на этот
призрачный, докучливый и неприятный хаос впечатлений, смущавший их
глубокое мышление и их священнейшие и серьезнейшие мысли".
Более ярко освещает психологическое положение этих противоречащих мыслей
Гильдебрандт, который утверждает, что сновидение дает нам иногда
возможность заглянуть в глубины и сокровенные уголки нашего существования,
которые в бодрственном состоянии остаются для нас закрытыми (с. 55). То же
разумеет и Кант21 в одном месте своей "Антропологии", когда говорит, что
сновидение существует, по всей вероятности, чтобы раскрывать нам скрытые
наклонности и показывать нам то, что мы собою представляем, и то, чем мы
были бы, если бы получили другое воспитание; Радешток(с. 84) говорит, что
сновидение открывает нам только то, в чем мы сами себе не хотели
признаться, и что поэтому мы несправедливо называем его обманчивым и
лживым. И. Е. Эрдманн говорит: "Сновидение никогда не открывало мне, что
мне следует думать о ком-либо; но сновидение неоднократно уже, к моему
собственному огромному удивлению, показывало мне, как я отношусь к нему и
что я о нем думаю". Такого же мнения придерживается и If. Г. Фихте:
"Характер наших сновидений остается гораздо более верным отражением нашего
общего настроения, чем мы узнаем об этом путем самонаблюдения в
бодрственном состоянии". Мы обращаем внимание на то, что проявление этих
побуждений, чуждых нашему нравственному сознанию, лишь аналогично с
известным уже нам господством сновидений над другими представлениями,
относящимися к бодрственному состоянию или играющими там ничтожную роль;
по этому поводу Бенини замечает: "Конечно, наши склонности, которые мы
считали подавленными, исчерпанными, воскресают. Старые и погребенные
страсти оживают. Люди, о которых мы не думали, появляются в образах сна"
(с. 149).
Фолькельт говорит: "Представления, которые прошли почти незаметно в
бодрствующее сознание и которые, по всей вероятности, никогда не будут
извлечены из забвения, очень часто дают знать о себе в сновидениях" (с.
105). Необходимо, наконец, упомянуть здесь о том. что, по мнению
Шлейермахера, уже засыпание сопровождается проявлением нежелательных
представлений (образов).
Нежелательными представлениями можно назвать все те представления,
появление которых как в аморальных, так и в абсурдных сновидениях
возбуждает в НР.С неприятное чувство. Существенное различие заключается
лишь в том, что нежелательные представления в области морали представляют
собою противоречие нашим обычным переживаниям, в то время как другие
просто-напросто нас удивляют. До сих пор еще никто не пытался более
глубоко и подробно обосновать это различие.

Какое же значение имеет проявление нежелательных представлений в
сновидении, какой повод относительно психологии бодрствующей и грезящей
души можно извлечь из этого ночного проявления противоречащих этических
побуждений? Здесь необходимо отметить новое разногласие и новую различную
группировку авторов. По мнению Гилъдебрандта и его сторонников, приходится
неминуемо признать, что аморальным движениям души и в бодрственном
состоянии присуща известная сила, которая не может, однако, проявиться на
деле, и что во сне отпадает нечто, что мешало нам до того сознавать
наличность этих побуждений. Сновидение выясняет, таким образом, реальную
сущность человека, хотя и не вполне исчерпывает ее, и не принадлежит к
числу средств, которые облегчают доступ нашего сознания к скрытым тайникам
души. Только на основании этого Гильдебрандт может приписывать сновидению
роль предостерегателя, который обращает наше внимание на скрытые моральные
дефекты нашей души, все равно, как по признанию врачей, оно предупреждает
сознание о незаметных до того физических страданиях. Спитта, по всей
вероятности, руководился тем же, когда указывал на источники возбуждения,
которые играют видную роль в период зрелости и утешают грезящего субъекта
тем, что он сделал все, что было в его силах, если вел в бодрственном
состоянии строго добродетельный образ жизни и старался всякий раз подавить
греховные мысли, не давая им развиться и особенно проявиться на деле.
Согласно этому воззрению мы можем назвать "нежелательными" представлениями
- представления, "подавляемые" в течение дня, и видеть в их проявлении
чисто психический феномен.
По мнению других авторов, мы не имеем права делать подобные заключения. По
мнению Иессена, нежелательные представления в сновидениях, а также и в
бодрственной жизни и в лихорадочном состоянии носят "характер
приостановленной волевой деятельности и до некоторой степени механического
воспроизведения образов и представлений путем побуждении" (с. 360).
Аморальное сновидение доказывает якобы только то, что грезящий субъект
когда-либо, очень может быть и случайно, узнал о данном представлении,
которое отнюдь не обязательно должно служить составной частью его психики.
Знакомясь с мнением Мори по этому поводу, мы сомневаемся, не приписывает
ли он сновидению способность разлагать душевную деятельность на составные
части вместо того, чтобы попросту ее разрушать. О сновидениях, в которых
человек преступает все границы моральности, он говорит: "Именно наши
склонности заставляют нас говорить и действовать, причем наша совесть нас
не удерживает, хотя иногда предупреждает. У меня есть недостатки и
порочные склонности. В состоянии бодрствования я стараюсь бороться с ними
и часто мне удается контролировать их, не поддаваться им. Но в моих снах я
всегда им поддаюсь или точнее действую под их импульсом, не испытывая ни
страха, ни угрызений совести. Конечно, видения, разворачивающиеся передо
мной, составляющие сновидения, подсказываются мне теми побуждениями,
которые я чувствую и которые отсутствующая воля даже не пытается подавить"
(с. 113).
Если верить в способность сновидения раскрывать действительно
существующее, но подавленное или скрытое моральное предрасположение
грезящего субъекта, то более яркую характеристику, чем у Мори (с. 115),
найти трудно: "Во сне человек проявляется полностью во всей своей
оголенности и природном нищенстве. Как только он перестает применять свою
волю, он становится игрушкой всех страстей, от которых в состоянии
бодрствования его защищает совесть, чувство чести и страх". И в другом
месте (с. 462): "Во сне проявляется человек инстинкта... Человек как бы
возвращается к своему природному состоянию, когда видит сон. Чем менее
глубоко проникли в его дух приобретенные идеи, тем более тенденции, не
согласующиеся с ними, сохраняют свое влияние во сне". Он приводит затем в
качестве примера, что в сновидениях он нередко видел себя жертвой как раз
того суеверия, с которым наиболее ожесточенно боролся в своих сочинениях.
Ценность всех замечаний относительно психологического содержания
сновидений нарушается, однако, уМо-ри тем, что он в столь правильно
подмеченном им явлении видит только доказательство "психического
автоматизма", который, по его мнению, господствует над сновидениями. Этот
автоматизм он противопоставляет психической деятельности.
Штрикер в одном месте своего анализа сознания говорит: "Сновидение состоит
не только из обманчивых иллюзий; если спящий пугается во сне, например,
разбойников, то хотя эти разбойники и иллюзорны, но страх вполне реален".
Это наводит на мысль о том, что развитие аффекта в сновидении не допускает
оценки, которая выпадает на долю других элементов сновидения, и перед нами
предстает вопрос, какой из психических процессов во сне реален, иначе
говоря, какие из них могут претендовать на включение их в состав
психических процессов бодрственного состояния?

ж) Теории сновидения и функции его. Суждение о сновидении, которое
старается с какой-либо определенной точки зрения выяснить возможно большие
стороны последнего и в то же время определить отношение сновидения к
какому-либо более широкому явлению, можно назвать теорией сновидения.
Различные теории различаются по тому, выдвигают ли они ту или иную черту
сновидения ее на первый план. Из теории вовсе не обязательно выведение
какой-либо определенной функции, иначе говоря, пользы или какой-либо иной
деятельности сновидения, но наше мышление, привыкше к телеологическому
методу, несомненно, более сочувственно отнесется к той теории, которая не
оставляет без внимания и функции сновидения.
Мы познакомились уже с несколькими воззрениями, на сновидения, которые в
большей или меньшей степени заслуживали названий теорий в указанном
смысле. Вера древних в то, что сновидение ниспосылается богами, чтобы
направлять поступки людей, была полной теорией сновидения, которая давала
ответы на все вопросы относительно последнего. С тех пор как сновидение
стало объектом биологического исследования, мы знаем целый ряд теорий
сновидения, хотя встречаем срединих много совершенно недостаточных и
неполных.
Если не претендовать на перечисление всех этих теорий без исключения, то
можно произвести следующую группировку их на основании воззрения
относительно степени участия и характера душевной деятельности в
сновидениях.
1. Теории, признающие, что в сновидении продолжается полностью вся
психическая деятельность бодрственного состояния. Представителем этих
теорий является Дельбеф. Здесь душа не спит; ее механизм остается в
неприкосновенности, но, будучи помещена в условия, отклоняющиеся от
состояния бодрствования, душа при нормальном функционировании,
естественно, дает другие результаты, чем в бодрственном состоянии. Эти
теории заставляют задаться вопросом, могут ли они вывести различие сна от
мышления исключительно из условия состояния сна. Кроме того, они не
касаются функций сновидения; они не говорят о том, зачем человеку снится,
почему продолжает работать сложный механизм душевного аппарата, когда
помещается в условия, по-видимому, для него подходящие. Единственно
целесообразными реакциями остаются сон без сновидений или пробуждение при
нарушающих сон раздражениях вместо третьей реакции - реакции в виде
сновидения.
2. Теории, признающие, напротив того, понижение психической деятельности в
сновидении, - ослабление ассоциаций и оскудение перерабатываемого
материала. Согласно этим теориям должна быть дана совершенно другая
психологическая характеристика сна, чем мы находим ее уДельбефа. Сон
простирается далеко за пределы души, он состоит не только в отделении души
от внешнего мира, но проникает, наоборот, в ее механизм и на время
приводит его в негодность. Допуская сравнение с психиатрическим
материалом, можно сказать, что первая теория конструирует сновидение в
виде паранойи, а вторая рисует его в форме слабоумия.
Теории, признающие, что в сновидении проявляется лишь часть душевной
деятельности, парализованной сном, пользуются наибольшей популярностью
среди врачей и вообще в научном мире. Поскольку вообще проявляется интерес
к толкованию сновидений, их можно назвать господствующими теориями.
Необходимо упомянуть о том, с какой легкостью эта теория избегает самых
опасных пунктов, всякого объяснения сновидения и, главное, противоречий,
воплощающихся в нем. Так как, согласно ей, сновидение является результатом
частичного бодрствования ("постепенное, частичное, и в то же время
нормальное бодрствование", говорит Гербарт в своей "Психологии о
сновидении"), то ряду состояний, начиная с постепенного пробуждения до
полного бодр-ственного состояния, она может противопоставить параллельный
ряд, начиная с пониженной деятельности сновидения, обнаруживающейся своею
абсурдностью, вплоть до концентрированного мышления.
Кто считает физиологическую точку зрения наиболее правильной или, по
крайней мере, наиболее научной, тот найдет наилучшее изложение этой теории
у Винца (с. 43):
"Это состояние (оцепенения) к утру постепенно подходит к концу. Утомляющие
вещества22, скопляющиеся в белом веществе мозга, становятся все менее
значительными, они все больше разлагаются или уносятся беспрерывно
циркулирующим током крови. Тут и там пробуждаются отдельные группы клеток,
между тем как вокруг все еще находится в состоянии оцепенения. Перед нашим
тусклым сознанием выступает в этот момент изолированная работа отдельных
групп; ей недостает еще контроля других частей мозга, главною сферой
которых являются ассоциации. Поэтому-то образы, которые большей частью
соответствуют материальным впечатлениям ближайшего прошлого, следуют друг
за другом в хаотическом беспорядке. Число освобождающихся мозговых клеток
становится все больше и больше, и абсурдность сновидения постепенно
понижается".

Понимание сновидения как неполного частичного бодрствования встречается у
всех современных физиологов и философов. Наиболее подробно теория эта
изложена у Мори. В его исследовании кажется нередко, будто автор
представляет себе бодрственное состояние и сон связанным с определенными
анатомическими центрами, причем определенная психическая функция и
определенная анатомическая область для него неразрывны. Я могу только
сказать, что, если теория частичного бодрствования и оправдалась бы, все
равно она далека еще от окончательной разработки.
При таком понимании нечего и говорить, разумеется, о функциях последнего.
Относительно положения и значения сновидения наиболее последовательно
высказывается Бинц (с. 357): "Все наблюдаемые нами факты дают возможность
охарактеризовать сон как материальный, всегда бесполезный и во многих
случаях прямо-таки болезненный процесс..."
Выражение "материальный" по отношению к сновидению имеет совершенно особое
значение. Оно относится прежде всего к этиологии сновидения, которой
особенно интересовался Бинц, когда исследовал экспериментальное вызывание
сновидений путем опытов с ядами. Эти теории сновидения, вполне
естественно, требуют объяснения происхождения его по возможности
исключительно из соматических источников. Выраженная в крайней форме,
теория эта гласит следующее: удалив от себя раздражение и перейдя в
состояние сна, мы не испытываем никакой потребности в сновидении вплоть до
самого утра, когда постепенное пробуждение путем новых раздражении
отражается в сновидении. Между тем оградить сон от раздражении не удается:
отовсюду к спящему приходят раздражения, извне, изнутри и даже из всех тех
частей его тела, на которые в бодрствен-ном состоянии он не обратил бы
никакого внимания. Сон, благодаря этому, нарушается, душа подвергается
частичному пробуждению и функционирует затем некоторое время вместе с
пробудившейся частью, будучи рада вновь уснуть. Сновидение представляет
собой реакцию на нарушение сна, вызванное раздражением, правда,
чрезвычайно излишнюю и ненужную реакцию.
Называть сновидение, которое является все же проявлением деятельности
душевного механизма, материальным процессом, имеет еще и другой смысл; тем
самым за ним отрицается почетное название психического процесса.
Чрезвычайно старое в применении к сновидению сравнение о "десяти пальцах
немузыкального человека, бегающих по клавишам инструмента", быть может,
наиболее наглядно иллюстрирует, какую оценку в большинстве случаев находит
сновидение в точной науке. Сновидение представляется этой теорией явлением
совершенно бессмысленным, ибо разве могут десять пальцев немузыкального
игрока сыграть что-либо музыкальное.
Теория частичного бодрствования уже давно встретила серьезные возражения.
Уже в 1830 г. Бурдах говорил: "Если признавать, что сновидение
представляет собою частичное бодрствование, то этим, во-первых, не
объясняется ни бодрствование, ни сон, во-вторых, говорится только, что
некоторые силы души проявляют во сне свою деятельность, а другие в это
время находятся в состоянии покоя. Но это неравенство наблюдается вообще в
течение всей жизни..." (с. 483).
С господствующей теорией сновидения, которая видит в нем "материальный
процесс", связано чрезвычайно интересное объяснение сновидения,
высказанное в 1866 г. Робертом, и чрезвычайно эффективное, так как оно
признает в сновидениях наличность определенной функции, полезного
результата. Роберт в основу своей теория кладет два наблюдаемых им факта,
на которых мы останавливались при оценке материала сновидения (с. 13), а
именно то, что человеку снятся часто второстепенные впечатления дня и
чрезвычайно редко - значительные и интересные. Роберт считает безусловно
правильным следующее положение: возбудителями сновидения никогда не
становятся мысли, продуманные до конца, а всегда лишь те, которые, так
сказать, копошатся в голове или незаметно или бегло проходят мимо рассудка
(с. 10). "Поэтому-то в большинстве случаев и нельзя истолковывать
сновидения, так как причинами его являются чувственные впечатления
прошедшего дня, не доведенные до полного сознания спящего". Условием,
чтобы впечатление проникло в сновидение, служит либо то, что впечатление
было нарушено в своей обработке, либо то, что оно было достаточно
ничтожным для такой обработки.
Сновидение представляется Роберту "физическим процессом выделения,
достигающим в своей душевной реакции сознания". Сновидения - это выделения
мыслей, подавленных в зародыше. "Человек, у которого была бы отнята
способность грезить, должен был бы сойти с ума, так как в его мозгу
скопилось бы множество непродуманных мыслей и беглых впечатлений, под
бременем которых могло бы угаснуть то, что должно было бы внедриться в
память в виде готового целого". Сновидение служит перегруженному мозгу
своего рода предохранительным вентилем. Сновидения обладают спасительной,
разгружающей силой (с. 32).

Было бы неразумно задавать Роберту вопрос, каким образом сновидение
вызывает разгрузку души. Автор из двух этих особенностей материала
сновидения заключает, по-видимому, что во время сна как бы соматическим
путем производится такое выделение несуществующих впечатлений и что
сновидение не представляет собою психического процесса, а лишь является
признаком такого выделения. Впрочем, выделение это не является
единственным процессам, происходящим ночью в нашей душе. Роберт сам
добавляет, что, кроме того, вырабатываются побуждения дня, и те мысли,
которые не поддаются этому выделению, связуются нитями, заимствованными у
фантазии, в одно конечное целое и внедряются таким образом в память в виде
законченных продуктов фантазии (с. 23).
В резком противоречии к господствующей теории стоит понимание Робертом
источников сновидения. В то время как, согласно этой теории, человеку
вообще не снилось бы ничего, если бы внешние и внутренние раздражения не
пробуждали бы постоянно души, по мнению Роберта, источник сновидения лежит
в самой душе, в ее перегруженности, и Роберт говорит чрезвычайно
последовательно, что причины, обусловливающие сновидения и заложенные в
физическом состоянии, играют второстепенную роль: они не могли бы вызвать
сновидения в мозгу, в котором не было бы материала к образованию
сновидения, заимствованного у бодрствующего сознания. Следует допустить
только, что продукты фантазии, возникающие в сновидении из глубины души,
могут быть обусловливаемы нервными раздражениями (с. 48). Таким образом,
сновидение, по Роберту, все же не всецело зависит от соматических
раздражении; оно хотя и не психический процесс, но все же повседневный
соматический процесс в аппарате душевной деятельности; оно выполняет
функцию предохранения этого аппарата от перегруженности или, говоря языком
сравнения, функцию очищения души от мусора.
На те же особенности сновидения, проявляющиеся в выборе материала
последнего, опирается и другой автор, Делаж, создавший свою собственную
теорию; чрезвычайно интересно, что незаметный оборот в понимании одних и
тех же вещей приводит его к совершенно другому конечному результату.
Лишившись близкого человека, Делаж сам по опыту знал, что обычно человеку
снится не то, что непрерывно занимало его днем, а если и снится, то только
спустя известное время, когда это начинает вытесняться другими интересами.
Его наблюдения над другими укрепили в нем еще больше эту уверенность.
Интересную мысль приводит Делаж относительно сновидений молодых супругов:
"Если они были очень сильно влюблены друг в друга, они никогда не видели
во сне друг друга до брака и во время медового месяца, а если они видели
во сне любовные сцены, то их героями были люди, к которым они безразличны
или враждебны".
Что же, однако, снится человеку? Делаж говорит, что материал наших
сновидений состоит из отрывков и остатков впечатлений последних дней. Все,
что проявляется в наших сновидениях, все, что мы вначале склонны считать
созданием сновидения, оказывается при ближайшем рассмотрении неосознанным
воспоминанием "Souvenir, inconscient". Но все эти представления
обнаруживают одну общую характерную черту: они проистекают от впечатлений,
которые, по всей вероятности, сильнее коснулись нашей души, чем нашего
разума, или от которых наше внимание отклонилось очень скоро после их
появления. Чем менее сознательны и при том чем сильнее впечатления, тем
больше шансов, что они будут играть видную роль в сновидении.
Делаж, подробно Роберту, различает те же две категории впечатлений,
второстепенные и незаконченные, но выводит отсюда другое заключение,
полагая, что впечатления входят в сновидение не потому, что они
безразличны, а именно потому, что они не закончены. Второстепенные
впечатления тоже до некоторой степени не вполне закончены. Еще больше
шансов на роль в сновидении, чем слабые и почти незаметные впечатления,
имеет сильное переживание, которое случайно парализуется в своей обработке
или же умышленно отодвигается на задний план. Психическая энергия,
питаемая в течение дня подавлением и парализованием впечатлений,
становится ночью движущей силой сновидения. В сновидении проявляется
психически подавленное. Аналогично высказывается и писатель Анатоль Франс
("Красная линия"): "То, что видим ночью, - это жалкие остатки дневных
впечатлении. Те, кем мы пренебрегли днем, во сне берут реванш, то, что мы
презирали, - становится важным".
К сожалению, ход мыслей Делажа в этом месте обрывается; самостоятельной
психической деятельности он отводит лишь ничтожную роль и вместе со своей
теорией сновидения непосредственно примыкает к господствующему учению о
частичном сне мозга: "В итоге сновидение есть произведение блуждающей
мысли, без цели и направления, останавливающейся последовательно на
воспоминаниях, которые сохранили достаточно интенсивности, чтобы
появляться на ее пути и останавливать ее.

Связь между этими воспоминаниями может быть слабой и неопределенной, либо
более сильной и более тесной, в зависимости от того, насколько сон исказил
деятельность мозга".
3. К третьей группе относятся те теории сновидения, которые приписывают
грезящей душе способность и склонность к особой психической деятельности,
на которую она в бодрственном состоянии либо совсем не способна, либо
способна в очень незначительной степени. Из проявления этих способностей
проистекает во всяком случае полезная функция сновидения. Воззрения старых
психологов на сновидения относятся по большей части к этой группе. Я
удовольствуюсь тем, что вместо них приведу мнение Бурдаха, согласно
которому сновидения представляют собою "естественную деятельность души, не
ограниченную силою индивидуальности, не нарушенную самосознанием, не
обусловленную самоопределением, а являющуюся живою свободною игрою
чувствующих центров" (с. 486).
Эту свободную игру собственных сил Бурдах и др. представляют себе в форме
состояния, в котором душа освобождается и собирает новые силы для дневной
работы, чем-то вроде вакаций. Бурдах цитирует и всецело соглашается со
словами поэта Новалиса относительно сновидения: "Сновидение представляет
собою оплот монотонности и повседневности жизни, свободный отдых связанной
фантазии, когда она смешивает все образы жизни и прерывает постоянную
серьезность взрослого человека радостною детскою игрою. Без сновидений мы
бы, наверное, преждевременно состарились, и поэтому сновидение, если, быть
может, не непосредственно ниспослано свыше, то все же оно драгоценный дар,
отрадный спутник на пути к могиле".
Освежающую и целительную деятельность сновидения изображает еще ярче
Пуркинье (с. 456): "Особенно ревностно выполняют эти функции продуктивные
сновидения. Это легкая игра воображения, -не имеющая никакой связи с
событиями дня. Душа не хочет продолжать напряженной деятельности
бодрственной жизни, а хочет отрешиться от нее, отдохнуть. Она вызывает
состояния, противоположные тем, какие мы испытываем в бодрственном
состоянии. Она исцеляет печаль радостью, заботы надеждами и светлыми
образами, ненависть любовью и дружбой, страх мужеством и уверенностью;
сомнения она разгоняет убежденностью и твердою верой, тщетное ожидание -
осуществлением мечты. Сон исцеляет раны души, открытые в течение целого
дня; он закрывает их и предохраняет их от нового раздражения. На этом
покоится отчасти целительное действие времени". Мы чувствуем все, что сон
представляет собою благодеяние для душевной жизни, и смутное предчувствие
народного сознания питало всегда предрассудок, будто сновидение является
одним из тей, по которым сон посылает свои благие дары.
Наиболее оригинальную и обширную попытку вывести происхождение сновидения
из особой деятельности души, свободно проявляющейся лишь в состоянии сна,
предпринял Шернер в 1861 г. Книга Шернера, написанная тяжелым и трудным
слогом и преисполненная воодушевлением темой, которое, несомненно, должно
было бы действовать отталкивающе, если оно не увлекало читателя,
представляет собою для анализа настолько большие трудности, что мы с
удовольствием воспользовались более ясным и простым изложением, в котором
философ Фолькелып представляет нам учение Шернера. "Из мистических
нагромождений, из всего этого великолепия и блеска мысли проглядывает и
просвечивает пророческая видимость смысла, однако путь философа не
становится от этого яснее". Такую оценку учению Шернера мы находим даже у
его последователя.
Шернер не принадлежит к числу авторов, которые думают, что душа переносит
все свои способности в сновидение. Он говорит о том, что в сновидении
ослабляется центральность, произвольная энергия личности, что вследствие
этой децентрализации изменяются познания, чувства, желания и представления
и что остатку душевных сил присущ не чисто духовный характер, а лишь
свойства механизма. Но зато в сновидении неограниченного господства
достигает специфическая деятельность души - фантазия, освобожденная от
господства разума и тем самым от всяких строгих преград и препок. Она хотя
и подкапывается под последние устои памяти бодрственного состояния, но из
обломков ее воздвигает здание, далекое и непохожее нисколько на построения
бодрствующего сознания; она играет в сновидении не только репродуцирующую,
но и продуцирующую роль. Ее особенности сообщают сновидению его
специфический характер. Она обладает склонностью к преувеличению, ко всему
лишенному масштаба и меры. Но в то же время, благодаря освобождению от
препятствующей категории мышления, она приобретает большую эластичность;
она чрезвычайно предприимчива ко всем тончайшим возбуждениям души, она
переносит тотчас же внутреннюю жизнь во внешнюю психическую наглядность.
Фантазии сновидения недостает языка понятий, то, что она хочет сказать, ей
приходится рисовать наглядно, а так как понятие не влияет здесь
ослабляющим образом, то она рисует с невероятной быстротой, величием и
силою. Благодаря этому, как ни отчетлив и ясен язык ее, он становится
тяжеловесным и малоподвижным. Особенно же ясность ее языка затрудняется
тем, что он обычно не выражает объекта его истинным образом, а избирает
охотнее чуждые образы, поскольку те в состоянии воспроизвести необходимую
сторону объекта. В этом-то и заключается символизирующая деятельность
фантазии... Чрезвычайно важно далее то, что фантазия изображает вещи не в
исчерпывающем виде, а лишь намечает их контуры. Ее художество производит
поэтому впечатление какого-то гениального вдохновения. Фантазия не
останавливается, однако, на простом изображении предмета: она испытывает
внутреннюю необходимость в большей или меньшей степени соединить с ним "я"
грезящего человека и тем самым изобразить действие. Сновидение, имеющее
своим объектом зрительные восприятия, рисует, например, золотые монеты,
рассыпанные на улице; субъект собирает их, радуется, уносит с собою.

Материал, которым оперирует фантазия в своей художественной деятельности,
состоит, по мнению Шер-нера, из смутных для бодрствующего сознания
органических физических раздражении (ср. с. 23), так что в отношении
источников и возбудителей сновидения чрезвычайно фантастическая теория
Шернера и чрезвычайно трезвое учение Вундта и других физиологов, учения,
которые в общем противостоят друг другу, точно два антипода, полностью
здесь совпадают. Но в то время как, согласно физиологической теории,
душевная реакция на внутренние физические раздражения исчерпывается
вызыванием каких-либо соответственных представлений, которые затем путем
ассоциации призывают к себе на помощь некоторые другие представления, по
теории Шернера физические раздражения дают душе лишь материал, который она
использует в своих фантастических целях. Образование сновидения, по мнению
Шернера, начинается лишь там, где оно скрывается от взоров других.
Нельзя назвать целесообразным то, что фантазия сновидения производит с
физическими раздражениями. Она ведет с ними опасную игру и представляет
собой органический источник, из которого привходит в сновидение
раздражение в какой-либо пластической символике. Шер-нер полагает, даже в
противоположность Фолькельту и другим, что фантазия в сновидении обладает
излюбленным символом для организма во всем его целом. Символ этот - дом. К
счастью, однако, она для своих образов не связана с этим символом; она
может нарисовать целый ряд домов, желая изобразить отдельные органы,
например, длинные улицы, желая дать выражение раздражению со стороны
кишечника. В другой раз отдельные части дома могут изображать отдельные
части тела, так, например, в сновидении, вызванном головною болью, потолок
комнаты (который представляется покрытым пауками) может символизировать
собою голову.
Отрешаясь от символа "дом", мы видим, что различные другие предметы
употребляются для изображения частей тела, посылающих раздражения. "Так,
например, легкие символизируются раскаленною печью, в которой бушует яркое
пламя, сердце - пустыми коробками и ящиками, мочевой пузырь - круглыми
выдолбленными предметами. В сновидении мужчины, вызванном болезненными
ощущениями в половых органах, субъекту снится, что он находит на улице
верхнюю часть кларнета, рядом с нею трубку и шубу. Кларнет и трубка
изображают penis, шуба - растительность. В аналогичном сновидении женщины
узкая паховая область изображается тесным двором, а влагалище - узкой,
клейко-вязкой тропинкой, по которой ей приходится идти, чтобы отнести
письмо какому-то мужчине" (Фолькельт, с. 39)23. Особенно важно то, что в
заключение такого сновидения, связанного с физическим раздражением,
фантазия, так сказать, демаскируется, представляя перед взглядом спящего
болевызывающие органы или их функцию. Так, например, сновидение, вызванное
зубною болью, заканчивается обычно тем, что спящий вынимает у себя изо рта
зубы.
Фантазия в сновидении может, однако, обращать внимание не только на форму
органа, вызывающего раздражение. В качестве объекта символизации она может
воспользоваться и содержанием этого органа. Так, например, сновидение,
вызванное болью в кишечнике, может изобразить грязные улицы. Или же
символически изображается само раздражение, как таковое, характер его или
же, наконец, спящий вступает в конкретную связь с символизацией
собственного состояния, например, при болезненных раздражениях нам снится,
что мы боремся с бешеной собакой или диким быком, или же при сексуальном
сновидении женщине снится, что ее преследует обнаженный мужчина. Не говоря
уже о богатстве красок художественной деятельности фантазии, символи-.
зирующая деятельность последней остается центральной силой каждого
сновидения. Проникнуть в сущность этой фантазии и указать этой
своеобразной психической деятельности ее место в системе философских идей
пытался Фолькельт в своей прекрасно написанной книге, которая, однако,
мало понятна для неподготовленных к пониманию философских систем.
По мнению Шернера, с деятельностью символизирующей фантазии в сновидении
не связаны никакие полезные функции. Душа, грезя, играет имеющимися в ее
распоряжении раздражениями. Можно было бы предположить, что игра эта
опасна, но можно было бы также задаться вопросом, имеет ли какой-либо
смысл наше подробное ознакомление с теорией Шернера: ведь произвольность и
свобода этой теории от каких бы то ни было правил научного исследования
слишком бросается в глаза. Тут было бы вполне уместно предотвратить
вторжение какой-либо критики в учение Шернера. Это учение опирается на
впечатления, полученные человеком от его сновидений, человеком, который
посвятил им много внимания и который по натуре своей был, по-видимому,
чрезвычайно склонен к исследованию туманных вопросов, связанных с душевной
деятельностью. Учение его трактует далее о предмете, который казался людям
целые тысячелетия чрезвычайно загадочным, но в то же время и интересным и
к освещению которого строгая и точная наука, как она сама признается, едва
ли может добавить что-либо, кроме полного отрицания существенного значения
за ним. Наконец, будем откровенны и скажем, что и мы придерживались этого
мнения, что при попытках выяснить сущность сновидения мы едва ли сумеем
уклониться от всякой фантастики. Существуют даже ганглиозные клетки
фантастики; приведенная на с. 66 цитата такого трезвого и точного
исследователя, как Бинц, изображающая, как Аврора пробуждения проносится
через группы спящих клеток мозговой коры, не уступает в фантастике и
вероятности попыткам толкования Шернера. Я надеюсь показать далее, что за
попыткой Шернера кроется много реального, которое, правда, чрезвычайно
расплывчато и лишено характера общеобязательности, на который может
претендовать теория сновидения. Пока же теория сновидения Шернера в ее
противоречии медицинской должна нам показать, между какими крайностями еще
и теперь колеблется разрешение проблемы сновидения.

з) Отношение между сновидением и душевным заболеванием. Говоря об
отношениях сновидения к душевным расстройствам, можно подразумевать: 1.
этиологическое и клиническое взаимоотношение, например, если сновидение
заменяет собою психотическое состояние, является началом его или остается
после него; 2. изменения, претерпеваемые сновидением в случае душевного
расстройства; 3. внутреннее взаимоотношение между сновидением и психозами,
аналогия, указывающая на внутреннее сродство. Эти различные
взаимоотношения между обоими рядами явлений были и в прежние времена - а в
настоящее время снова - излюбленной темой врачей, как показывает
литература предмета, указываемая Спиттой, Радештоком, Мори, Тиссье.
Недавно Сант-де-Санкти обратил внимание на это обстоятельство. Позднейшие
авторы, трактующие об этих взаимоотношениях, суть: Фере, Иделер, Лагос,
Пишон, Режи, Веспа, Гисслер, Ка-цодовский, Пашантони и др.
Нам достаточно бегло коснуться этого вопроса24.
Относительно этиологического и клинического взаимоотношения между
сновидениями и психозами я, в качестве предпосылки, приведу следующее
наблюдение. Гонбаум считает (у Краусса), что первая вспышка безумия
проявляется зачастую в страшном кошмарном сновидении, и что главенствующая
мысль находится в связи с этим сновидением. Сант-де-Санкти приводит
аналогичные наблюдения над параноиками и считает сновидение для некоторых
из них "настоящей определяющей причиной безумия". Психоз может проявиться
сразу после сновидения, содержащего бредовую идею, или же медленно
развиться, благодаря дальнейшим сновидениям, борющимся еще с сомнениями. В
одном из случаев де Санкти к этим возбуждающим сновидениям присоединяются
легкие истерические припадки, а затем и боязливо меланхолическое
состояние. Фере (у Тиссье) сообщает об одном сновидения, которое имело
своим последствием истерический паралич. Здесь сновидение предстает перед
нами в качестве душевного расстройства, хотя мы будем вполне правы, если
скажем, что душевное расстройство только впервые проявилось в сновидении.
В других примерах сновидение содержит болезненные симптомы, или же психоз
ограничивается сновидением. Так, Томайер обращает внимание на сновидения о
страхе, которые должны считаться эквивалентными эпилептическим припадкам.
Аллисон (у Радештока) описал ночную душевную болезнь (nocturnal insanity),
при которой субъекты днем, по-видимому, совершенно здоровы, между тем как
ночью регулярно испытывают галлюцинация, припадки бешенства и т.п.
Аналогичное наблюдение мы находим у де Санкти (параноическое сновидение у
алкоголика, голоса, обвинявшие супругу его в неверности) и у Тиссье.
Тиссье приводит целый ряд наблюдений из новейшего времени, в котором
поступки патологического характера объясняются сновидениями. Гислен
описывает один случай, в котором сон сменялся перемежающимся безумием.
Не подлежит никакому сомнению, что когда-нибудь наряду с психологией
сновидения врачи будут интересоваться его психопатологией25.
Особенно отчетливо в случаях выздоровления от душевных болезней
наблюдается, что при совершенно здоровом состоянии днем сновидения носят
характер, психоза. Грегори (у Краусса), по-видимому, первый обратил
внимание на это явление. Макарио (у Тиссье) сообщает об одном маньяке,
который неделю спустя после своего полного выздоровления снова испытал в
сновидениях симптомы своей болезни.
Относительно изменений, претерпеваемых сновидением при душевной болезни,
до сих пор известно мало достоверного. Напротив того, внутреннее сродство
между сновидением и душевным расстройством, проявляющееся в полном
совпадении обоих явлений, снискало себе уже давно внимание ученых. По
мнению Мори, первым указал на это Кабанис в своих "Rapports du physique et
du moral", после него Лелю, Мори и особенно философ Мэн де Биран. Но, по
всей вероятности, сравнение это гораздо старее. Радешток в главе,
трактующей об этом вопросе, приводит целую серию мнений, проводящих
аналогию между сновидением и безумием. Кант говорит в одном месте:
"Сумасшедший - все равно, что видящий сон наяву". Краусс: "Безумие есть
сновидение в бодрственном состоянии". Шопенгауэр называет сновидение
кратковременным безумием, а безумие продолжительным сновидением. Гиген
называет delirium сновидением, вызванным не сном, а болезнями. Вундт в
"Физиологической психологии" говорит: "И действительно, в сновидении мы
можем пережить почти все явления, наблюдаемые нами в домах для
умалишенных".
Отдельные признаки, на основании которых проводится это сходство, Спитта
(впрочем, также и Мори) перечисляет следующим образом: 1. исчезновение
самосознания, вследствие этого - несознание состояния как такового, то
есть невозможность удивления, отсутствие морального сознания; 2. изменение
восприимчивости органов чувств, а именно: понижение в сновидении и в общем
чрезвычайное повышение при душевном расстройстве. 3. Соединение
представлений между собою исключительно по законам ассоциаций и
репродукций, то есть автоматическое образование рядов; отсюда -
непропорциональность отношений между представлениями (преувеличения,
фантазмы) и вытекающее из всего этого изменение (превращение) личности, а
иногда и свойств характера (извращения)".

Радешток добавляет еще сюда аналогии в материале: "В сфере слуха, зрения и
общего чувства наблюдается большинство галлюцинаций и иллюзий. Наименьшее
число элементов дают, как в сновидении, чувства обоняния и вкуса. У
больного, как и у спящего, появляется воспоминание о далеком прошлом; то,
что бодрствующему и здоровому кажется давно забытым, о том вспоминает
спящий и больной". Аналогия сновидения и психоза приобретает свое полное
значение тем, что она, точно семейное сходство, простирается вплоть до
мимики и до мельчайших деталей выражения лица.
"Страдающему физическими и душевными болезнями сновидение открывает то,
что недоступно ему в действительности: хорошее самочувствие и счастье; так
и душевнобольному рисуются светлые картины счастья, величия и богатства.
Мнимое обладание благами и мнимое осуществление желаний, отказ от которых
послужил психологическим базисом безумия, образует зачастую главное 52).
Обширное, простирающееся вплоть до характерных деталей, совпадение
сновидения и душевного расстройства относится к наиболее прочным устоям
медицинской теории сновидения, согласно которой сновидение является
бесполезным процессом и проявлением пониженной душевной деятельности.
Нельзя, однако, ожидать законченного толкования сновидения от исследования
душевных расстройств; ведь и так уже известно, в каком
неудовлетворительном состоянии находятся наши познания относительно
последних. Вероятно, однако, что измененное понимание сновидения должно
будет обусловить и наши воззрения относительно внутреннего механизма
душевного расстройства. Поэтому мы имеем право сказать, что, пытаясь
разрешить загадку сновидения, мы стремимся также разъяснить тайну психозов.
Я должен объяснить, почему я не продолжил рассмотрения литературы проблемы
сновидения, начиная с момента появления первого издания до второго.
Читателю, быть может, мое оправдание покажется ненужным; тем не менее я
исключительно руководствовался им. Мотивы, побудившие меня вообще к
рассмотрению проблемы сновидения в литературе, были исчерпаны настоящею
главою, и, быть может, продолжение этой работы стоило бы мне чрезвычайных
трудов и принесло бы весьма мало пользы. Промежуток в девять лет, о
котором идет сейчас речь, не принес ничего нового и ценного как в области
накопления практического материала, так и в области установления новых
точек зрения на понимание проблемы сновидения. Моя работа осталась без
упоминания в большинстве других научных трудов; не больше внимания она,
разумеется, встретила и у так называемых исследователей сновидений,
которые дали тем самым поразительный пример свойственному человеку науки
отвращению ко всему новому. "Les savants не sont pas curieux", сказал
гениальный насмешник Анатоль Франс. Если в науке существует право на
реванш, то я имею полное право и со своей стороны пренебречь литературою,
появившеюся с момента издания моей книги. Немногочисленные статьи,
появившиеся в научных журналах, полны такого невежества и такого
непонимания, что я могу ответить критикам только пожеланием еще раз
прочесть мою книгу. Быть может, мне следовало бы попросить их даже
прочесть ее в первый раз!
В работах тех врачей, которые применяют психоаналитический метод лечения,
и других опубликовано большое количество сновидений, истолкованных
согласно моим указаниям. Поскольку работы эти выходят из рамок
аргументации моих положений, я включил их выводы в свое изложение. Второй
литературный указатель в конце настоящей книги включает в себя все
важнейшие работы, опубликованные со времени первого издания этой книги.
Обширная книга Сант-де-Санкти относительно сновидений, вскоре после своего
появления переведенная на немецкий язык, по времени скрестилась с моим
"Толкованием сновидений", так что-я мог ее использовать столь же мало,
сколько итальянский автор мое сочинение. Кроме того, мне приходится
заметить, к сожалению, что его названный труд чрезвычайно беден мыслями,
настолько беден, что не выставляет даже каких-либо определенных проблем.
Я должен упомянуть только о двух сочинениях, которые близко касаются моего
понимания проблемы сновидения. Молодой философ Г. Свобода, пытавшийся
распространить биологическую периодичность (в промежуток от 23 до 28
дней), открытую В. Флиссом, на явления психической жизни, открыл этим
ключом в своем фантастическом сочинении, между прочим, и загадку
сновидения (H. Swoboda, Die Perioden des menschliche Organismus, 1904).
Значение сновидений у него сводится к весьма немногому: содержание их
объясняется совпадением всех тех воспоминаний, которые в данную ночь
заканчивают в первый или в n-ный раз один из указанных биологических
периодов. Частное сообщение автора заставило меня вначале предположить,
что он сам несерьезно защищает свое учение. Оказалось, однако, что я
заблуждался; в другом месте я приведу несколько наблюдений относительно
мнения Свободы, не подкрепляющих, однако, последнего. Значительно ценнее
для меня было неожиданное столкновение с пониманием сновидения, вполне
совпадающим своею сущностью с моим. Время появления этого сочинения вполне
исключает возможность того, что оно было написано под влиянием моей книги;
я должен поэтому приветствовать в ней единственное в литературе совпадение
независимого мыслителя с сущностью моего учения о сновидениях. Книга, в
которой я встретил воззрения, аналогичные моим, вышла в 1900 г. вторым
изданием под заглавием "Фантазии реалиста" Линкеуса.

Добавление (1914)
Предыдущее было написано в 1909 г. С тех пор положение вещей, конечно,
изменилось; моя работа о "Толковании сновидений" больше не замалчивается в
литературе. Однако новая ситуация делает для меня невозможным продолжение
вышеизложенного сообщения о научной литературе по вопросу о проблеме
сновидения. "Толкование сновидений" выдвинуло целый ряд новых положений и
проблем, обсуждавшихся авторами самым различным образом. Однако я не могу
изложить эти работы прежде, чем я не изложу мои собственные взгляды, на
которые ссылаются эти авторы. То, что показалось мне ценным в этой
новейшей литературе, я изложил поэтому в связи с моими нижеследующими
выводами.
II. МЕТОД ТОЛКОВАНИЯ СНОВИДЕНИЙ. ОБРАЗЕЦ АНАЛИЗА СНОВИДЕНИЯ.
Заглавие, данное мною моей книге, само уже говорит о том, с какой
традицией связываю я понимание сновидений. Я задался целью показать, что
сновидения доступны толкованию, и дополнения к освещению проблемы
сновидения лишь помогают мне выполнить мою действительную задачу.
Предположением, что сновидение доступно толкованию, я вступаю сразу в
противоречие с господствующим учением о сновидениях, да и вообще со всеми
теориями, за исключением учения Шернера, ибо "истолковывать сновидение"
значит раскрыть его "смысл", заменить его чем-либо, что в качестве
полноправного и полноценного звена могло бы быть включено в общую цепь
наших душевных процессов. Как мы уже видели, научные теория сновидении не
включают в себя проблемы толкования последних, ибо сновидение не является
для них вообще душевным актом, а лишь соматическим процессом. Иначе
обстоит дело почти всегда с воззрениями на сновидения у широкой публики.
Последняя считает своим правом быть непоследовательной и, хотя и признает,
что сновидение непонятно и абсурдно, однако не может решиться отрицать
какое бы то ни было значение за сновидениями. Руководимая неясным
предчувствием, она все же предполагает, что сновидение имеет определенный
смысл, быть может, и скрытый и заменяющий собою другой мыслительный
процесс и что речь идет лишь о необходимости правильно раскрыть эту
замену, чтобы понять скрытое значение сновидения.
Широкая публика старалась поэтому всегда "толковать" сновидения и
пользовалась при этом двумя существенно различными методами. Первый из
этих методов рассматривает содержание сновидения как нечто целое и
старается заменить его другим понятным и в некоторых отношениях
аналогичным содержанием. Это -символическое толкование сновидений; оно
терпит крушение, разумеется, с самого начала, и те сновидения кажутся не
только непонятными, но и спутанными и хаотическими. Примером такого метода
служит толкование, которым воспользовался библейский Иосиф для сновидения
фараона. Семь тучных коров, после которых появилось семь тощих, пожравших
первых, являются символическим замещением предсказания о семи голодных
годах в Египте, которые поглотят весь тот избыток, который создадут сытые
годы26. Большинство искусственных сновидений, созданных поэтической
фантазией, предназначено для такого символического толкования, так как они
передают мысли поэта в замаскированном виде, приспособленном к известным
особенностям наших сновидений. В новелле "Градива" писателя В. Иенсена я
нашел случайно несколько искусственных сновидений, придуманных чрезвычайно
умело и доступных для толкования, словно они не были придуманы автором, а
действительно испытаны реальным лицом. В ответ на мой запрос писатель
заявил, что мое учение ему незнакомо. Я воспользовался этим совпадением
моего исследования с творчеством писателя в качестве доказательства
правильности моего анализа сновидений (см. мою брошюру "Бред и сны в
"Градиве" В. Иенсена, русск. перев. в изд. "Жизнь и душа", 1912).
Воззрение, будто сновидение интересуется преимущественно будущим, которое
оно может наперед предвидеть, - остаток пророческой роли, приписывавшейся
прежде сновидениям, становится затем мотивом, который побуждает
символическое толкование изложить найденный смысл сновидения в будущем
времени.
Как найти путь к этому символическому толкованию, на этот счет нельзя
дать, разумеется, никаких определенных указаний. Успех зависит от
остроумия, от непосредственной интуиции субъекта, и потому толкование
сновидений при помощи символики вполне зависит от искусства, связанного,
очевидно, с особым талантом. По мнению Аристотеля, наилучшим толкованием
сновидений является тот, кто лучше всего улавливает сходства; ибо образы
сновидения, подобно образам, отражающимся в воде, искажены движением, и
лучше всех угадывает тот, кто может распознать в искаженном образе -
истинный (Бюшеншютц, с. 65). Но от такого толкования далек другой
популярный метод толкования сновидений. Метод этот может быть назван
"расшифровыванием", так как он рассматривает сновидение как своего рода
условный шифр, в котором каждый знак при помощи составленного заранее
ключа может быть заменен другим знаком общеизвестного значения и смысла.

Мне снилось, например, письмо, вслед за ним похороны и так далее: я смотрю
в "соннике" и нахожу, что "письмо" означает "досаду", "похороны" -
"обручение" и так далее В дальнейшем уже зависит от меня связать эти
понятия и, конечно, перенести их на будущее. Интересным вариантом этого
расшифровывания, который до некоторой степени исправляет его механичность,
представляет собой сочинение Артемидора из Дальдиса о толковании
сновидений. Артемидор из Дальдиса, родившийся, по всей вероятности, в
начале второго века по нашему летоисчислению, оставил нам самую полную и
самую тщательную разработку толкования сновидений в греческо-римском мире.
Как отмечает Гомперц, он основывал толкование сновидений на наблюдении и
опыте и строго отличал свое искусство толкования от других, обманчивых
методов. Согласно изложению Гомперпа, принцип его искусства толкования
идентичен с магией, с принципом ассоциаций. Элемент сновидения означает
то, о чем он напоминает. Разумеется, то, что он напоминает толкователю
сновидения. Неистощимый источник произвола и ненадежности заключается в
том факте, что один и тот же элемент сновидения мог напоминать толкователю
об одном, а всякому другому человеку совершенно о другом. Техника,
излагаемая мною в дальнейшем, отличается от античной техники в этом
единственном существенном пункте: она требует от самого сновидящего работы
толкования. Она обращает внимание на то, что приходит в голову по поводу
того или иного элемента сновидения сновидящему, а не толкователю
сновидения. Согласно новейшим сообщениям миссионера Тфинкдита (Anthro-pos,
1913), современные толкователи сновидений Востока также придают большое
значение соучастию сновидящего. Очевидец рассказывает о толкователях
сновидений у мессопотамских арабов: "Чтобы хорошо объяснить смысл
сновидения, наиболее разумные толкователи считают необходимым хорошенько
расспросить того, кто обращается к ним, обо всех подробностях, необходимых
для хорошего объяснения. Толкователи отказываются давать объяснение, пока
не получат ответ на все свои вопросы".
Среди этих вопросов имеются всегда вопросы, выясняющие подробные сведения,
касающиеся ближайших членов семьи (родители, жена, дети), а также и
типическая формула: "Была ли у вас половая связь до или после сна?" -
"Главная идея в истолковании сновидения - заменить содержание сна на его
противоположность".
Здесь во внимание принимается не только содержание сновидения, но и
личность и жизненные условия самого грезящего, так что один и тот же
элемент сновидения имеет иное значение для богача, женатого и оратора, чем
для бедного, холостого и купца. Наиболее существенно в этом методе то, что
толкование не обращается на сновидение во всем его целом, а на каждый
элемент последнего в отдельности, как будто сновидение является
конгломератом, в котором каждая часть обладает особым значением. К
созданию этого метода послужили поводом, очевидно, бессвязные, сбивчивые
сновидения. Д-р Альф. Робитзек обращает мое внимание на то, что восточный
сонник, по сравнению с которым наши представляют собою жалкие подражания,
совершает толкование элементов сновидения, по большей части, по созвучию и
сходству слов27. Так как эта аналогия при переводе на наш язык должна
была, несомненно, утратиться, то этим и объясняется странность толкований
в наших народных сонниках. Относительно этого выдающегося значения игры
слов в древних восточных культурах говорит подробно Гуго Винклер. Наиболее
яркий пример толкования сновидений, дошедшего до нас с древности,
основывается на игре слов. Артемиде? сообщает (с. 255): Аристандр
чрезвычайно удачно истолковал Александру Македонскому его сновидение.
Когда тот осаждал Тир, он, раздосадованный упорным сопротивлением города,
увидел во сне сатира, пляшущеего на его щите; случайно Аристандр находился
вблизи Тира в свите короля, победившего сирийцев. Он разложил слово
"сатир" (Zdtupos) на его составные части Za n fupos способствовал тому,
что -король повел осаду энергичнее и взял город. (Satupos - "Тир твой").
Впрочем, сновидение настолько тесно связано с его словесным изображением,
что Ференци вполне справедливо замечает, что каждый язык имеет и свой
собственный язык сновидений. Сновидение обычно непереводимо на другие
языки, и я думаю, что книга, подобная настоящей, так же непереводима на
другой язык. Тем не менее д-ру А. А. Бриллю в Нью-Йорке удалось перевести
"Толкование сновидений" на английский язык (London, 1913, George Alien &
Co, Ltd), а психоаналитики д-р Голлос и д-р Ференци приступили к
венгерскому переводу (1918).
Для научного рассмотрения темы непригодность обоих популярных методов
толкования сновидений, конечно, очевидна. Символический метод в применении
своем чрезвычайно ограничен и не может претендовать на более или менее
общее значение. В методе расшифровывания все направлено к тому, чтобы
"ключ", "сонник" был вполне надежным источником, а для этого, разумеется,
нет никаких гарантий. Невольно возникает искушение согласиться с
философами и психиатрами и вместе с ними отказаться от проблемы,
толкования сновидений, как от призрачной и излишней задачи. После
окончания моей работы мне попалось в руки сочинение Штумпфа, которое
совпадает с моим в желании доказать, что сновидение не бессмысленно и
доступно толкованию. Толкование, однако, совершается у него при помощи
аллегоризирую-щей символики без ручательства за общеприменимость такого
метода. Я между тем придерживаюсь совершенно иного взгляда. Я имел
возможность убедиться, что здесь снова перед нами один из тех передних
случаев, в которых чрезвычайно упорная народная вера ближе подошла к
истине вещей, чем суждения современной науки. Я считаю своим долгом
утверждать, что сновидение действительно имеет значение и что
действительно возможен подход научный к его толкованию. К этому заключению
я пришел следующим путем.

Много лет занимаюсь я изучением многих психопатологических явлений,
истерических фобий, навязчивых представлений и т.п. в терапевтических
целях. Я имел возможность убедиться из одного важного сообщения Жозефа
Брейера23, что для таких явлений, воспринимаемых в качестве болезненных
симптомов, раскрытие их и устранение совпадают друг с другом. (Breuer und
Freud. Sludien iiber Hysteric, Wien. 1895, 3. Aufl. 1916). Когда такое
патологическое явление удается свести к отдельным элементам, из которых
проистекало оно в душевной жизни больного, то тем самым оно устраняется, и
больной избавляется от него. При бессилии других наших терапевтических
стремлений и ввиду загадочности таких состояний мне казалось
целесообразным пойти по пути, открытому Брейером, и, несмотря на
многочисленные трудности, достичь намеченной цели. Каким образом сложилась
в конце концов техника этого метода, каков был результат стараний, об этом
я буду иметь случай говорить в дальнейшем изложении. Во время этих
психоаналитических занятий я натолкнулся на толкование сновидений.
Пациенты, которых я заставлял сообщать мне все их мысли и чувства,
возникающие у них по поводу определенного вопроса, рассказывали мне свои
сновидения и показывали мне тем самым, что сновидение может быть заключено
в психологическую цепь, которая от данной патологической идеи простирается
в глубь воспоминаний. Теперь уже было нетрудно рассматривать самое
сновидение как симптом и применять к нему тот же метод толкования, что и к
последнему29.
Для этого необходима, конечно, известная психическая подготовка больного.
От него требуются две вещи:
усиление внимания к его психическим воспоминаниям и устранение критики,
при помощи которой он обычно производит подбор возникающих в его мозгу
мыслей. В целях его самонаблюдения при помощи повышенного внимания
целесообразно, чтобы он занял спокойное положение и закрыл глаза; особенно
важным представляется устранение критики воспринятых мыслей и ощущений.
Необходимо сказать ему, что успех психоанализа обусловливается тем, что он
замечает и сообщает все, что проходит у него через мозг и не пытается
подавлять мысли, которые могут показаться ему несущественными, абсурдными
или не относящимися к теме; он должен относиться совершенно беспристрастно
к своим мыслям; ибо именно эта критика сыграла бы важную роль, если бы ему
не удалось найти желанного разъяснения сновидения, навязчивой идеи и т.п.
При психоаналитических занятиях я имел случай заметить, что психическая
структура размышляющего человека совершенно иная, чем структура
наблюдающего свои психические процессы. При размышлении психический
процесс играет большую роль, чем при самом внимательном наблюдении, как то
показывает даже напряженная физиономия и морщины на лбу человека,
погруженного в раздумье, в противоположность к мимическому спокойствию
самонаблюдающего субъекта. В обоих случаях необходимо усиленное внимание,
но при обычном размышлении человек сохраняет критику, в силу которой
отбрасывает часть возникающих у него мыслей после того, как он их
воспринял или прерывает другие, так что не следит за ходом тех мыслей,
который, быть может, они начинают: другие мысли он вообще не сознает, так
как они подавляются до их восприятия. Самонаблюдатель, напротив того,
старается лишь подавить критику; если это ему удается, он начинает
сознавать бесчисленное множество мыслей, которые в противном случае
остались бы у него неосознанными. При помощи полученного таким путем
материала может быть произведено толкование патологических идей, а также и
сновидения. Ясно, таким образом, что тут речь идет о подготовлении
психического состояния, которое в отношении распределения психической
энергии (подвижного внимания) имеет некоторую аналогию с состоянием
засыпания (а вместе с тем и с гипнотическим состоянием). При засыпании
"нежелательные представления" появляются наружу вместе с ослаблением
произвольного (разумеется, также и критического) процесса, оказывающего
влияние на ход наших представлений. В качестве причины такого ослабления
мы приводим обычно "утомление"; появляющиеся нежелательные представления
преобразовываются в зрительные и слуховые образы. (Ср. замечания
Шлейермахера и др., с. 34). Г. Зильбергр получил из непосредственного
наблюдения этого превращения представлений в зрительные образы важные
материалы для толкования сновидений. (Jahrbuch der Psychoanalyse I и II,
1809 и сл.). При состоянии, которым пользуются для анализа сновидения и
патологических идей, намеренно и умышленно отказываются от активности и
используют сохранившуюся псх1хическую энергию (или часть ее) для
внимательного прослеживания появляющихся нежелательных мыслей, сохраняющих
свой характер представлений (в этом и заключается отличие от состояния при
засыпании). Таким образом "нежелательные" представления превращаются в
"желательные".

Требуемая здесь установка на мнимо "свободное течение" мыслей с
устранением критики, по-видимому, чрезвычайно затруднительна для многих.
"Нежелательные мысли" вызывают обычно сильное сопротивление, мешающее им
пробиться наружу. Если поверить, однако, нашему великому поэту -мыслителю
Фр. Шиллеру, то такой же процесс необходим и для поэтического творчества.
В одном месте своей переписки с Кернером., на которое указал ОгтоРанк,
Шиллер отвечает на жалобу своего друга в его недостаточной плодовитости:
"Причина твоих жалоб объясняется, как мне кажется, тем принуждением,
которое твой разум оказывает на твое воображение. Я выскажу здесь одну
мысль и проиллюстрирую ее сравнением. Мне представляется вредным, если
разум чрезвычайно резко критикует появляющиеся мысли, как бы сторожа и
самый порыв их. Идея в своем изолированном виде, быть может, чрезвычайно
ничтожна и опасна, но вместе с другими, последующими, она может быть
чрезвычайно важной; в связи с этими другими идеями, в отдельности такими
же ничтожными, она может представить собою весьма интересный и
существенный ход мыслей. Обо всем этом не может судить рассудок, если он
не сохраняет идею до тех пор, пока не рассматривает ее в связи с
остальными. В творческой голове, напротив того, разум снимает с ворот свою
стражу, идеи льются в беспорядке и лишь затем он окидывает их взглядом,
осматривает целое скопление их. Вы, господа критики, стыдитесь или боитесь
мгновенного преходящего безумия, которое наблюдается у всякого творческого
разума и продолжительность которого отличает мыслящего художника от
мечтателя. Отсюда-то и проистекают ваши жалобы на неплодовитость: вы
чересчур рано устраняете мысли и чересчур строго их сортируете". (Письмо
от 1 декабря 1788 года).
И тем не менее "такое снятие стражи с ворот разума", по выражению Шиллера,
такое погружение себя в состояние самонаблюдения без критики отнюдь
нетрудно.
Большинство моих пациентов осиливают эти трудности уже после первых
указаний; для меня лично это тоже не представляет особой трудности,
особенно когда я записываю свои мысли. Сумма психической энергии, на
которую, таким образом, понижается критическая деятельность и которая в то
же время повышает интенсивность самонаблюдения, значительно колеблется,
смотря по теме, на которой должно фиксироваться внимание пациента.
Первый шаг при применении этого метода учит, что в качестве объекта
внимания следует брать не сновидение во всем его целом, а лишь отдельные
элементы его содержания. Если я спрошу неопытного пациента: "Что вызвало у
вас такое сновидение?" - то он обычно не может найти ничего в своем
умственном кругозоре; мне приходится разложить сновидение на отдельные
части, и тогда он к каждой такой части приводит целый ряд мыслей, которые
можно назвать "задними мыслями" этих элементов сновидения. В этом первом
важном условии мой метод толкования сновидений отличается уже от
популярного исторического и легендарного метода толкования при помощи
символизации и приближается ко второму методу "расшифровывания". Он, как и
последний, представляет собою толкование on detail, а не en masse: как
последний, он берет с самого начала сновидение как конгломерат психических
явлений.
Во время моих психоанализов у невротиков мне удалось истолковать,
наверное, несколько тысяч сновидений, но этим материалом я не воспользуюсь
здесь для введения в технику и сущность толкования сновидений. Не говоря
уже о том, что мне могли бы возразить, что это сновидения невропатов, не
дающие возможности провести аналогию их со сновидениями здоровых людей, к
устранению их меня побуждает еще и другая причина. Тема, которой касаются
эти сновидения, разумеется, почти всегда история болезни, на которой
базируется данный невроз. Благодаря этому для каждого сновидения
необходимы были бы чересчур распространенные предварительные сообщения и
ознакомление с сущностью и этиологическими условиями психоневроза; все эти
вещи сами по себе в высшей степени интересны, они, наверное, отвлекли бы
наше внимание от самой проблемы сновидения. Моя же цель заключается,
наоборот, в том, чтобы толкованием сновидений подготовить разрешение более
трудной и сложной проблемы психологии неврозов. Если же я отказываюсь от
сновидений невротиков, от своего главного материала, то я имею уже право
не быть чересчур разборчивым в другом материале. Мне остаются лишь те
сновидения, которые сообщены мне случайно здоровыми людьми или же которые
я нашел в качестве примера в литературе проблемы сновидения. К сожалению,
все эти сновидения лишены анализа, без которого я не могу найти смысла
сновидения. Мой метод не так удобен, как метод популярного
расшифровывания, который при помощи постоянного ключа раскрывает
Ш. СНОВИДЕНИЕ - ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ.
Миновав тесное ущелье и выйдя неожиданно на возвышенность, откуда дорога
расходится во все стороны и открывает превосходнейший вид, можно
остановиться на минуту и подумать, куда лучше направить шаги. На том же
распутье стоим мы после первого толкования сновидения. Нас поражает
ясность неожиданной истины. Сновидение не похоже на неправильную игру
музыкального инструмента, которого коснулась не рука музыканта, а какая-то
внешняя сила; оно не бессмысленно, не абсурдно, оно не предполагает, что
часть нашей души спит, а другая начинает пробуждаться. Сновидение
полноценное психическое явление. Оно осуществление желания37. Оно может
быть включено в общую цепь понятных нам душевных явлений бодрственной
жизни. Оно было построено с помощью чрезвычайно сложной интеллектуальной
деятельности. Но, познав эту истину, мы в тот же момент останавливаемся
перед целым рядом вопросов. Если сновидение, согласно его толкованию,
представляет собою осуществление желания, то откуда же проистекает та
странная и причудливая форма, в которую облекается последнее? Какие
изменения претерпевают мысли, преобразовываясь в сновидение, о котором мы
вспоминаем по пробуждении? Откуда проистекает тот материал, который
перерабатывается в сновидении? Откуда проистекают те особенности мыслей,
которые мы отметили, как например, то, что они противоречат друг другу?

Может ли сновидение научить нас чему-либо новому относительно наших
внутренних психических переживаний, может ли содержание его внести
какие-либо поправки в наши убеждения, воззрения? Я считаю нужным оставить
пока все эти вопросы в стороне и пойти по другому пути. Мы видели, что
сновидение изображает желание в его осуществленной форме. В наших
ближайших интересах узнать, является ли это общей характерной чертой всех
сновидений или же случайным содержанием лишь одного, с которого начался
наш анализ. Ибо, даже если бы мы поверили в то, что каждое сновидение
имеет свой смысл и свою психическую ценность, мы должны были бы
предполагать, что этот смысл не во всяком сновидении одинаков. Наше первое
сновидение было осуществлением желания, другое представляет, быть может
осуществление опасения, третье может иметь своим содержанием рефлекс,
четвертое может воспроизвести попросту какое-нибудь воспоминание и т.п.
Бывают ли, таким образом, сновидения, не содержащие в себе осуществления
желания?
Легко показать, что сновидения зачастую носят настолько ясный характер
осуществления желания, что приходится удивляться, почему язык сновидения
до сих пор казался таким непонятным. Вот, например, сновидение, которое я
могу вызвать у себя, когда угодно. Если я вечером ем сардельки или другие
какие-либо соленые кушанья, то ночью у меня появляется жажда, и я
просыпаюсь. Перед пробуждением, однако, я вижу сновидение постоянно с
одним и тем же содержанием:
мне снится, что я пью. Я пью залпом воду; мне это доставляет большое
удовольствие, как всякому, кто томится жаждой. Затем я просыпаюсь и
действительно очень хочу пить. Поводом к такому постоянному сновидению
служит жажда, которую я испытываю при пробуждении. Из этого ощущения
проистекает желание пить, и сновидение представляет это желание в
осуществленном виде. Сновидение исполняет при этом функцию, о которой я
скажу несколько ниже. Сон у меня хороший; когда мне удается утолить свою
жажду тем, что мне снится, будто я выпил воды, то я так и не просыпаюсь.
Таким образом, это - сновидение об удобстве. Сновидение заступает место
поступка, который должен был бы быть совершен в жизни. К сожалению,
потребность в воде не может быть удовлетворена сновидением, как моя
мстительность по отношению к коллеге Отто и доктору М.; но желание и тут и
там одинаково. Как-то недавно сновидение это было несколько
модифицировано. Перед сном мне захотелось пить, и я выпил стакан воды,
стоявшей на столике возле моей постели. Несколько часов спустя мне снова
захотелось пить, и я испытал чувство неудовлетворенности, неудобства.
Чтобы достать воды, мне нужно было встать и взять стакан, стоявший на
столике возле постели жены. Согласно этому мне и приснилось, что жена дает
мне напиться из большого сосуда; сосуд этот - старая этрусская урна,
привезенная мною из Италии и подаренная мною одному из моих знакомых. Вода
в ней показалась мне настолько соленой (по всей вероятности, от пепла,
бывшего в урне), что я проснулся. Отсюда ясно, какое удобство может
создать сновидение: так как его единственной целью является осуществление
желания, то оно может быть вполне эгоистично. Любовь к удобству
несовместима с альтруизмом. Наличность урны, по всей вероятности, является
снова осуществлением желания. Мне жаль, что у меня нет этой урны, все
равно как, впрочем, и того, что стакан с водою стоит подле жены. Урна
приспосабливается также и по отчетливому ощущению соленого вкуса, который
заставил меня проснуться. Сновидение о жажде обращали на себя внимание и
Бей-гандта, который говорит по этому поводу (с. II): "Ощущение жажды
наиболее отчетливо воспринамается всеми, оно вызывает постоянно
представление об утолении этой потребности. Способы, которыми сновидение
представляет себе утоление жажды, различны и зависят от скрытого за этим
воспоминания. Обычно после представления об утолении жажды появляется
разочарование в ничтожном эффекте мнимого утоления". Он не указывает,
однако, на общеобязательный характер реакции сновидения на раздражение.
То, что другие лица, испытывающие ночью жажду, просыпаются без сновидений,
не противоречит нашим утверждениям, а доказывает лишь, что у этих лиц,
очень некрепкий сон.
Эти сновидения об удобстве я видел очень часто в молодости. Привыкши
работать до поздней ночи, я всегда с трудом просыпался вовремя. Мне
снилось очень часто, что я уже встал и стою перед умывальником. Спустя
несколько мгновений я все же начинал сознавать, что еще лежу в постели, но
продолжал спать. Такое же сновидение, проявившееся в особенно остроумной
форме, сообщил мне один мой юный коллега, любивший, как и я, поспать.
Хозяйка, у которой он жил неподалеку от больницы, имела строгий приказ
будить его каждое утро, но ей всегда приходилось долго мучиться, пока он
просыпался. Однажды утром он спал особенно крепко; хозяйка постучала в
комнату и сказала: "Господин Пепи, вставайте, вам пора в больницу". Ему
тотчас же приснилась комната в больнице, кровать, на которой он лежал, и
дощечка у изголовья, на которой написано: Пепи Г..., кандидат медицины,
22-х лет. Он подумал во сне: "раз я уже в больнице, значит, мне туда уже
не нужно идти", - повернулся и продолжал спать. При этом он откровенно
признался себе в мотиве своего сновидения.

В другом сновидении раздражение производит свое действие тоже во сне: одна
из моих пациенток, подвергшаяся довольно неудачной операции челюсти,
должна была по предписанию врача постоянно держать охлаждающий аппарат на
больной щеке. Засыпая, она обычно его с себя сбрасывала. Однажды меня
попросили сделать ей выговор за это; тем не менее она сбросила опять
аппарат на пол. Пациентка оправдывалась: "На этот раз я действительно не
виновата; это было результатом сновидения, которое я видела сегодня ночью.
Мне снилось, что я была в опере, в ложе, и с интересом следила за
представлением. В санатории же лежал господин Карл Мейер и громко стонал
от головной боли. Я сказала себе, что у меня ничего не болит и что аппарат
больше не нужен. Поэтому-то я его и сбросила". Это сновидение бедной
страдалицы звучит как изображение оборота речи, который напрашивается на
уста человеку, находящемуся в неприятном положении: я желал бы получить
большее удовольствие. Сновидение рисует это большее удовольствие. Господин
Карл Мейер, которому пациентка приписала свои болезненные ощущения, был ее
самым далеким знакомым, о котором она могла вспомнить.
Нетрудно раскрыть осуществление желаний в некоторых других сновидениях,
сообщенных мне здоровыми лицами. Один мой коллега, знакомый с моей теорией
сновидений и рассказавший о ней своей жене, говорит мне однажды: "Знаешь,
моей жене вчера снилось, -что у нее началась менструация. Интересно, как
истолкуешь ты это сновидение". Это очень нетрудно: если молодой женщине
снилось, что у нее менструация, значит в действительности ее не было. Я
знаю, что ей хотелось бы до первого материнства попользоваться свободой.
Это был удобный способ указать на признаки ее первой беременности. Другой
коллега пишет мне, что его жене недавно снилось, что она заметила на
сорочке молочные пятна. Это тоже признак беременности, но не первой;
молодая мать желает себе иметь для второго ребенка больше молока, чем она
имела в свое время для первого.
Одной молодой женщине, ухаживающей за своим заразно больным ребенком и
отрезанной по этой причине от всего света, снится после счастливого
окончания болезни большое общество, в котором находятся-А. Додэ, Бурже, М.
Древо и др., все они чрезвычайно к ней любезны, и они превосходно проводят
время. Писатели во сне очень похожи на свои портреты, которые ей пришлось
видеть. За исключением Древо, она его портрета не знает, и он напоминает
ей человека, который накануне дезинфицировал комнату больного и который
был первым посетителем ее дома после долгого времени. Сновидение это можно
объяснить целиком: пора уже немного развлечься, довольно уже этих забот и
мучений!
Этих примеров, быть может, достаточно, чтобы показать, что очень часто и
при всевозможных условиях можно найти сновидения с чрезвычайно ярко
выраженным осуществлением желаний, которые выявляют свое содержание в
незамаскированном виде38. Это по большей части короткие и простые
сновидения, резко отличающиеся от спутанных и продолжительных, главным
образом обращающих на себя внимание исследователей. Однако такие простые
сновидения заслуживают несколько более подробного рассмотрения.
Наипростейшая форма сновидений должна была бы быть, казалось, наиболее
распространенной среди детей, психическая деятельность которых,
безусловно, менее сложна, чем у взрослых. Детская психология призвана, на
мой взгляд, оказывать психологии взрослых аналогичные услуги, как изучение
строения и развития низших животных - изучению структуры высших. До сих
пор, однако, к сожалению, детская психология в этом смысле не была в
достаточной мере использована.
Сновидения маленьких детей представляют собою очень часто явные
осуществления желаний и поэтому в противоположность сновидениям взрослых
почти совершенно неинтересны. Они не содержат никаких трудноразрешимых
загадок, но, безусловно, чрезвычайно ценны как доказательство того, что
сновидение по самой своей сущности представляет собою осуществление
желания. Я приведу здесь несколько сновидений, виденных моими собственными
детьми.
Прогулке в красивый Галльштатт (летом 1896 г.) я обязан двумя
сновидениями, виденными - одно моею тогда восьмилетней дочерью, другое -
пятилетним сыном. Предварительно я должен заметить, что мы в это лето жили
в Аусзее, откуда в хорошую погоду нам открывался превосходный вид на
Дахштейн. В подзорную трубу хорошо виден был Симонигютте. Дети очень часто
смотрели на него в подзорную трубу; не знаю, с каким успехом. Перед
прогулкой я рассказывал детям, что Галльштатт лежит у подножия Дахштейна.
Прогулке они радовались. Из Галльштатта мы прошли в Эшернталь, который
привел детей в восхищение своими сменяющимися пейзажами. Только один мой
пятилетний сын стал вдруг капризничать; как только мы видели новую гору,
он тотчас, же спрашивал: "Это - Дахштейн?" Я вынужден был отвечать: "Нет".

Предложив несколько раз этот вопрос, он замолчал недовольный. К водопаду
он совсем отказался идти. Я подумал, что он устал. На следующее утро он
пришел ко мне с сияющим лицом и заявил: "Сегодня ночью мне снилось, что я
был на Симонигютте". Я понял его: он ожидал, что по дороге в Галльштатт мы
увидим гору, о которой дети так много слышали. Когда он затем понял, что
горы он не увидит и ему придется удовлетвориться небольшим холмом и
водопадом, он испытал разочарование. Сновидение вознаградило его за это. Я
стал его расспрашивать о подробностях сновидения. Но он сообщил мне очень
мало. Как он слышал, "туда нужно идти шесть часов".
Во время этой прогулки и у моей восьмилетней дочери появилось желание,
которое тоже было удовлетворено сновидением. Мы взяли с собой в Галльштатт
двенадцатилетнего сына наших соседей, совершенного рыцаря, завоевавшего,
как мне казалось, все симпатии маленькой девочки. На следующее утро она
мне рассказала следующее сновидение: "Представь себе, мне снилось, что
Эмиль - мой брат, что он говорит вам "папа" и "мама" и спит вместе с нами
в большой комнате. В комнату вдруг вошла мама и бросила нам под постели
целую горсть шоколадных конфет в синих и зеленых бумажках". Братья ее,
которым уменье толковать сновидения не передалось по наследственности,
объяснили его точь-в-точь так, как наши авторы: это сновидение -
бессмыслица. Девочка же заступилась, по крайней мере, за одну часть
сновидения, и для теории неврозов интересно будет знать, за какую именно
часть: "Ерунда то, что снилось про Эмиля, но не то, что касалось конфет!"
Мне самому последнее показалось непонятным. Но жена дала мне по этому
поводу разъяснение. По дороге с вокзала домой дети остановились перед
автоматом и попросили мать опустить монету, чтобы получить шоколад. Мать,
однако, нашла, что этот день и так был достаточно богат осуществлениями
желаний и предоставила это желание сновидению. Я на сцену эту не обратил
внимания. Другую часть сновидения, отвергнутую даже самою дочерью, я понял
без всяких комментариев. Я сам слыхал, как маленький Эмиль по дороге
говорил детям, что надо подождать папу и маму. Эту временную
принадлежность к нашему семейному кругу сновидение девочки превратило в
длительное усыновление. Почему шоколадные конфеты были брошены под
постели, этого объяснить без расспросов ребенка было, конечно, невозможно.
Сновидение, аналогичное сновидению моего мальчика, я слышал от одного
моего друга. У него восьмилетняя дочь. Отец вместе с несколькими детьми
предпринял прогулку в Дорибах с намерением посетить Рорергютте; но так как
было уже поздно, то они не добрались до цели, и он обещал пойти туда с
детьми в следующий раз. На обратном пути они прошли мимо верстового
столба, указывающего дорогу на Гамо. Дети захотели отправиться тотчас же
на Гамо, но отец отложил и эту прогулку до следующего дня. На следующее
утро восьмилетняя девочка рассказала отцу: "Папа, сегодня ночью мне
снилось, что ты был с нами в Рорергютте и на Гамо". Ее нетерпение
предвосхитило, таким образом, в сновидении исполнение отцовского обещания.
Столь же прямолинейно и другое сновидение, вызванное у моей в то время
3-летней дочурки красивым видом Аусзее. Девочка в первый раз ехала по
воде, и поездка показалась ей чересчур короткой. Когда мы пристали к
берегу, она не хотела выходить из лодки и горько плакала. На следующее
утро она рассказала: "Сегодня ночью я каталась по озеру". Будем надеяться,
что продолжительность этой поездки во сне более удовлетворила ее.
Моему старшему, в то время 8-летнему, сыну снилась реализация его
фантазии. Он ехал вместе с Ахиллом в его колеснице, которой управлял
Диомед. Накануне он восхищался греческой мифологией, книжкой, подаренной
его старшей сестре39.
Если согласиться со мной, что разговор со сна, наблюдающийся у детей,
точно так же относится к кругу мыслей сновидения, то я могу сообщить одно
из первых собранных мною сновидений. У моей младшей дочери, которой тогда
было 19 месяцев, наступила однажды утром рвота, и поэтому ее в течение
этого дня держали на голодной диете. В ночь, следующую за голодным днем,
слышно было, как она возбужденно кричала: Анна Фрейд, зем(л)яника,
клубника, яичница, кисель. Она употребила тогда свое имя, чтобы выразить
вступление во владение; список кушаний охватывает, конечно, все то, что
она хотела бы кушать; ягоды, имеющиеся в двух вариациях, являются
демонстрацией против домашней санитарной полиции и имеют свое основание в
том замеченном ею малозначащем факте, что няня отнесла ее недомогание на
счет слишком обильного поедания земляники; за этот невыгодный для нее
отзыв она мстит ей, таким образом, в сновидении. Короткое время спустя
сновидение бабушки, которая имеет около 70 лет от роду, повторило то же
самое, что и сновидение младшей внучки. После дня, который она провела
впроголодь, вынужденная к этому болями, причиненными ей блуждающей почкой,
ей снится (очевидно, она переносится при этом в дни цветущего девичества),
что она "приглашена" в гости к обеду и к завтраку и что ее угощают каждый
раз наилучшими блюдами. Если мы прославляем детство за то, что оно еще не
знает сексуальных страстей, то мы не должны забывать, каким богатым
источником разочарований, лишений, а вместе с тем и побудительным поводом
к сновидениям может стать для него другая важная жизненная потребность.

Более подробное изучение душевной жизни ребенка показывает нам, правда,
что сексуальный элемент играет и в психической деятельности ребенка
достаточно крупную роль, бывшую, однако, объектом недостаточного внимания:
это заставляет нас до некоторой степени сомневаться в безмятежной радости
детства, о которой мы, взрослые, часто говорим с таким упоением. (Ср. мои
"Три статьи о теория полового влечения" Русск. перев. см. Психол. и
психоаналит. библиот. Вып. VIII, Москва, Госиздат, 1924). Эта работа
Фрейда также переиздана в сборнике "Психология бессознательного", М.:
Просвещение, 1990. Вот еще пример этому. Мой 22-месячный племянник должен
был поздравить меня с днем рождения и преподнести мне в подарок корзиночку
с вишнями, которые в это время года считаются еще новинкой. Эта задача
давалась ему, по-видимому, с трудом, так как он повторял беспрестанно:
"Здесь вишни". Его нельзя было заставить выпустить из рук корзиночку. Но
он сумел все же вознаградить себя. До сих пор он каждое утро рассказывал
матери, что ему снился "белый солдат", гвардейский офицер в плаще,
которого он когда-то встретил на улице. На следующий день после жертвы,
принесенной им в день моего рождения, он проснулся довольный со словами:
"Ге(р)ман съел все вишни". Необходимо упомянуть о том, что у маленьких
детей наблюдаются иногда чрезвычайно сложные и мало прозрачные сновидения
и что, с другой стороны, сновидения, носящие простой инфантильный
характер, могут нередко появляться у взрослых. Насколько обильны
неожиданным материалом сновидения у детей в возрасте от четырех до пяти
лет, показывают примеры в ;
моем "Анализе фобии пятилетнего мальчика" (Русск. перев. см. |
Психотерапевтичесткая библ. Вып. IX. Москва. Кн-во "Наука", 1 1913) и у
Юнга "О конфликтах детской души" (Русск. перев. см. Психол. и психоаналит.
библ. Вып. XI, Москва, Госиздат, год издания не указан). Аналитически
истолкованные детские сновидения см. также у Гуг-Гельмут, Путнама,
Раальте, Шпильрейн, Тауска, а также у Баншиери, Буземанна, Доглиа и
особенно у Ви-гама, который подчеркивает их тенденцию к исполнению
желания. С другой стороны, у взрослых сновидения инфантильного типа
встречаются особенно часто тогда, когда они находятся среди необычных
жизненных условий. Так, Ommo Норденскельд в своей книге "Антарктика"
сообщает об экипаже судна, с которым он провел целую зиму (Т. I, с. 366):
"Чрезвычайно характерны для направления наших мыслей были наши сновидения,
которые никогда не отличались такой живостью и многочисленностью, как
именно в то время. Даже те из наших товарищей, которым снились сны лишь
очень редко, могли рассказывать каждое утро, когда мы обменивались друг с
другом впечатлениями истекшей ночи, длиннейшие истории. Все эти истории
касались того мира, от которого мы теперь были отрезаны, но зачастую
приспосабливались и к нашей тогдашней жизни. Одно чрезвычайно характерное
сновидение состояло в том, что одному из наших товарищей снилось, будто он
сидит на школьной скамье и занимается тем, что снимает кожу с крохотных
тюленей, изготовленных специально для учебных целей. Чаще всего, однако,
наши сновидения вращались вокруг еды и питья. Один из нас, проводивший
целые ночи в фантазиях о том, что он находится в большом обществе за
столом, был от всей души рад, когда мог рассказать утром, что он "ел обед
из трех блюд"; другому снился табак, целые горы табаку, третьему -
корабль, мчавшийся по морю на всех парусах. Заслуживает упоминания еще
одно сновидение: является почтальон и объясняет, почему не было так долго
писем - он сдал их по неверному адресу и с трудом вернул их обратно.
Вполне естественно, что нам снились самые невероятные вещи, но недостаток
фантазии почти во всех сновидениях моих собственных и всех моих товарищей
положительно бросался в глаза. Было бы чрезвычайно интересно с
психологической точки зрения записать все эти сновидения. Но можно легко
понять, каким вожделенным был сон, дававший каждому из нас все то, чего он
так жадно хотел". Я цитирую еще по Дю Нрелю (с. 231): "Мунго Парк,
страдавший очень от жажды во время путешествия по Африке, видел без конца
во сне богатые водой долины и луга своей родины. Точно так же Тренк,
страдавший от голода в звездном укреплении Магдебурга, видел себя
окруженным обильными яствами, и Георг Бак, участник первой экспедиции
Франклина, видел всегда и беспрестанно большое количество пищи, когда он
был близок к голодной смерти вследствие ужасных лишений".
Что снится животным, я не знаю40. Немецкая поговорка, на которую обратил
внимание один из моих слушателей, по-видимому, осведомленнее меня в этом
отношении, так как она на вопрос: "Что снится гусям?" отвечает: "Кукуруза
(Маис)". Одна венгерская пословица, приводима Ференци, утверждает более
распространенно, что "свиньям снятся желуди, а гусям кукуруза". Еврейская
пословица гласит: "Курице просо снится" (Sam-mlung jud. Sprichw. u.

Redensarten, herausg. v. Bernstein, 2 Aufl., S. 1160, Nr. 7). Вся теория,
утверждающая, что сновидение представляет собою желания, содержится в этих
двух фразах. Я далек от того, чтобы утверждать, что до меня ни один автор
не связывал сновидение с исполнением желания. (Ср. первые строки следующей
главы). Кто обращал внимание на такие указания, тот мог бы сослаться на
жившего в древности при Птолемее I врача Герофила, который (по Бюшеншютцу,
с. 33) различает три рода сновидений: ниспосланные богом; естественные,
возникающие тогда, когда душа представляет себе картины того, что ей
полезно и что случится; и смешанные сновидения, которые возникают сами по
себе вследствие приближения к образам, когда мы видим то, что мы желаем.
Из собрания примеров у Шерне-ра Штерне подчеркивает одно сновидение,
которое сам автор считает исполнением желания (с. 239). Шернер говорит:
"Фантазия тотчас же исполняет бодрственное желание сновидящей просто
потому, что оно было живо в ее душе". Это сновидение относится к
"сновидениям о настроении"; близко к ним стоят сновидения о "страстной
мужской и женской ^любви" и о "неприятном настроении". Как видно, здесь
нет и речи о том, что Шернер приписывает желанию какое-либо другое
значение для сновидения, чем иному душевному состоянию бодрствования, не
говоря уже о том, что он не привел желания в связь с сущностью сновидения.
Мы видим, что мы могли бы достичь нашего учения о скрытом смысле
сновидения более короткими путем, если бы мы обратились к
общеупотребительным оборотам речи. Хотя народная мудрость и отзывается
иногда довольно презрительно о сновидениях - полагают, что она считает
правильной научную точку зрения, говоря:
сновидения - это пена морская (Traume sind Schau-me), - но в
общеупотребительных оборотах речи сновидение представляется обычно
осуществлением заветных желаний. "Мне и во сне этого не снилось",
восклицает в восхищении тот, для кого действительность превзошла все
ожидания.
IV. ИСКАЖАЮЩАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ СНОВИДЕНИЯ.
Если я вздумаю утверждать, что осуществление желаний является смыслом
каждого сновидения, то есть что нет других сновидений, кроме как
"сновидений о желаниях", то я заранее предвижу самые решительные
возражения. Прежде всего мне скажут: "То, что есть сновидения, в которых
содержатся осуществления желаний, - это не ново, об этом писали уже многие
авторы. (Ср. Радешток, с. 137 - 138, Фолькельт, с. 110 - 111, Пуркинье, с.
456, Тиссье, с. 70, М. Симон, с. 42 о голодных сновидениях заключенного
барона Тренка и одно место у Гризингера 41, с. 111). Уже неоплатоник
Плотин сказал: "Когда пробуждается желание, тогда приходит фантазия и
преподносит нам как бы объект этого желания" (Дю Прель, с. 276). To,
однако, что нет других сновидений, кроме как означающих осуществление
желаний - это снова одно из тех неправильных обобщений, которое, к
счастью, легко может быть опровергнуто. Очень часто встречаются сновидения
с самым неприятным содержанием, весьма далекие от какого бы то ни было
осуществления желаний". Философ-пессимист Эд. ф. Гартманн42 категорически
восстает против теории осуществления желаний. В своей "Философии
бессознательного" (П ч., стереотипное изд. с. 344) он говорит:
"Что касается сновидения, то вместе с ним переносятся в состояние сна все
элементы бодрственной жизни. Не переносится лишь одно до некоторой степени
примиряющее культурного человека с жизнью: научный интерес и эстетическое
наслаждение..." Но и менее недовольные наблюдатели заметили, что
сновидение чаще изображает недовольство, чем удовлетворение, как например,
Гольц (с. 33), Фолькельт (с. 80) и др. Даже женщины, Сара Уид и Флоранс
Галлам, дали цифровое выражение преобладанию в сновидениях чувства
недовольства. 58 % сновидений они называют неприятными и лишь 28,6 % -
приятными. Помимо сновидений, воспроизводящих продолжение разных
неприятных ощущений бодрственной жизни, есть сновидения страха, в которых
нас преисполняет это самое тяжелое из всех неприятных ощущений; таким
сновидениям страха особенно подвержены дети (ср. у Дебакера Uber den Pavor
nocturnus), у которых мы утверждаем преобладающую наличность сновидений о
желаниях.
Сновидения о страхе как будто действительно исключают возможность
обобщения того заключения, которое мы вывели из примера предыдущей главы,
что сновидение является осуществлением желания; утверждение это кажется
чуть ли не абсурдом.
Тем не менее не так уж трудно опровергнуть эти мнимо справедливые
возражения. Необходимо принять лишь во внимание, что наше учение покоится
не на рассмотрении явного содержания сновидений, а касается того
внутреннего содержания, которое познается лишь после толкования. Составим
явное и скрытое содержание сновидения, Не подлежит никакому сомнению, что
есть сновидения, явное содержание которых носит самый неприятный характер.
Но попытался ли кто-нибудь истолковать эти сновидения, раскрыть их скрытое
внутреннее содержание? Если нет, то оба вышеупомянутых возражения сами
собою отпадают. Ввиду этого мы можем предположить, что и неприятные
сновидения, и сновидения о страхе после толкования их окажутся
осуществлениями желаний. Положительно невероятно, с каким упорством
читатели и критики не хотят принять этого во внимание и пренебрегают
существенным различием явного и скрытого содержания сновидений. Ярким
исключением из общего правила является одно место в статье Дзк. Селли "Сны
как откровения", ценность которой не должна быть умалена от того, что я
лишь здесь ссылаюсь на нее: "После всего можно понять, что сны это не
полная бессмыслица, каковой они должны были бы быть согласно таким
авторитетам, как Чосер, Шекспир и Мильтон. Хаотическое нагромождение
ночных грез обозначает и объединяется в новое знание. Как некоторые
письма, изорванные в клочья, "писания снов", будучи тщательно исследованы,
утрачивают первоначальную картину галиматьи и предстают серьезной и
осмысленной вестью. Это напоминает изучение древнего пергамента,
палимпсеста, при расчистке которого открывается "нижний слой" под
никчемным внешним текстом, и мы открываем древнее драгоценное сообщение"
(с. 364).

В научной работе очень целесообразно в тех случаях, когда разрешение
какой-либо проблемы представляет чрезвычайные трудности, привлечь к
разрешению еще и другую проблему, подобно тому, как легче расколоть два
ореха сразу. Ввиду этого перед нами стоит не только вопрос, каким образом
неприятные сновидения и сновидения о страхе могут быть осуществлениями
желаний, но на основании наших предыдущих соображений мы можем задаться
еще и другим вопросом: почему сновидения с самым индифферентным
V. МАТЕРИАЛ И ИСТОЧНИКИ СНОВИДЕНИЙ.
Когда из анализа сновидения об инъекции Ирме мы увидели, что сновидение
представляет собою осуществление желания, мы прежде всего заинтересовались
тем, открыли ли мы тем самым общий характер сновидений; мы заставили на
время замолкнуть всякий другой научный интерес, который мог проявиться у
нас во время этого анализа. Достигнув теперь этой цели, мы можем вернуться
обратно и избрать исходный путь для нашего исследования проблемы
сновидения, хотя нам для этого и пришлось бы оставить ненадолго в стороне
еще не окончательно рассмотренную нами теорию осуществления желаний.
Научившись путем применения нашего метода толкования сновидений раскрывать
скрыты и смысл последних, далеко оставляющий позади по своей важности
явное их содержание, мы должны снова подвергнуть рассмотрению отдельные
проблемы сновидения, чтобы попытаться установить, не разрешаются ли
благодаря этому все те догадки и противоречия, которые казались нам
непостижимыми, когда не имели перед собой лишь явное содержание сновидения.
Мнение ученых относительно взаимоотношения сновидения и бодрственной
жизни, а также и относительно материала сновидения подробно изложены нами
в первой главе. Вспомним те же три главных особенности памяти в
сновидении, о которых мы так много говорили, но которые остались для нас
непонятными:
1. То, что сновидение отдает предпочтение впечатлениям предыдущих дней
(Роберт, Штрюмпелъ, Гильдеб-рандт, а также Уид Галлам).
2. То, что оно производит подбор на основании других принципов, нежели
бодрствущая память, оно вспоминает не существенное и важное, а
второстепенное и незначительное.
3. То, что в его распоряжении находятся наши ранние воспоминания детства;
оно воспроизводит даже детали из этого периода, которые нам кажутся
тривиальными и которые в бодрственной жизни, как нам кажется, нами давно
уже позабыты. Ясно, что воззрение Роберта, будто сновидения предназначены
для разгружения нашей памяти от незначительных впечатлений дня, не может
быть названо правильным, если в сновидении всплывают нередко безразличные
воспоминания нашего детства, отсюда следовало бы заключить, что сновидения
чрезвычайно несовершенно исполняют свою задачу. Эти особенности в подборе
материала сновидения подмечены исследователями, разумеется, в явном его
содержании.
а) Свежее и безразличное в сновидении. Если теперь относительно
происхождения элементов содержания сновидения я привлеку на помощь
собственный опыт, то прежде всего должен буду выставить утверждение, что в
каждом сновидении можно найти связь с переживаниями предыдущего дня. Какое
бы сновидение я ни брал - свое собственное или чужое - всякий раз мое
мнение находит себе подтверждение. Принимая во внимание это
обстоятельство, я могу начинать толкование сновидения с исследования
переживаний предыдущего дня, вызвавших это сновидение; для многих случаев
это - даже наикратчайший путь. В обоих сновидениях, подвергнутых нами
подробному анализу в предыдущей главе (об инъекции Ирме и о моем дяде с
рыжей бородой), связь с дневными впечатлениями настолько очевидна, что она
не требует дальнейшего пояснения. Чтобы показать, однако, насколько
постоянно такое взаимоотношение, я приведу несколько примеров из своих
собственных сновидений. Я сообщаю здесь свои сновидения лишь постольку,
поскольку это необходимо для раскрытия источников их.
1. Я прихожу в дом, меня с трудом впускают туда и так далее; на улице меня
ждет какая-то женщина.
Источник: Вечером разговор с одной родственницей, которую приходится
ждать, пока она приобретет то, что ей нужно и так далее
2. Я написал монографию о каком-то растении. Источник: Утром в окне одного
книжного магазина я видел монографию о цикламене.
3. Я вижу на улице двух женщин, мать и дочь, из которых последняя у меня
лечится.
Источник: Одна моя пациентка накануне вечером сообщила мне, что ее мать
противится продолжению ее лечения у меня.
4. В книжном магазине С. и Р. я подписываюсь на периодическое издание,
стоящее 20 р. в год.
Источник: Моя жена накануне напомнила мне, что я ей должен 20 р. из числа
денег на ежемесячные расходы.
5. Я получаю циркуляр от социал-демократического комитета, из которого я
вижу, что меня считают членом этой партии.
Источник: Я. получил циркуляр от либерального избирательного комитета и от
президиума гуманитарного союза, членом которого я действительно состою.

6. Я вижу человека на крутой скале посреди моря. Ландшафт напоминает мне
картину Беклина.
Источник: Дрейфус на Чёртовом острове, известие, полученное мною в то же
время от моих родственников из Англии и т.п.
Возникает вопрос: связано ли всегда сновидение с событиями предыдущего
дня, или же оно простирается на впечатления более значительного промежутка
последнего времени. Вопрос этот не имеет, конечно, особого принципиального
значения, но все же мне бы хотелось высказаться за преимущественную роль
дня, предшествующего сновидению. Всякий раз, когда мне представляется,
будто источником сновидения было впечатление, воспринятое два-три дня
назад, я при ближайшем рассмотрении убеждаюсь, что это впечатление снова
повторилось накануне и что, таким образом, между днем восприятия его и
сновидением имеется его очевидная репродукция, имевшая место в предыдущий
день; кроме того, всякий раз мне удается установить новый повод,
послуживший причиной воспоминания о более раннем впечатлении. Несмотря на
все мое желание, мне не пришлось констатировать, что между сновызьгвающим
впечатлением и воспроизведением его в сновидении протекает постоянно
интервал, имеющий биологическое значение. (Первым интервалом такого рода
Свобода считает 18 часов).
Г. Свобода, как я уже упоминал в первой главе, придает большое значение
открытым Флиссом биологическим интервалам в двадцать три и в двадцать
восемь дней в сфере душевной деятельности и утверждает, что эти периоды
играют решающую роль относительно наличности в сновидении тех или иных
элементов. Толкование сновидений, правда, отнюдь не изменилось бы при
правильности такого утверждения, но для происхождения материала сновидений
открылся бы новый источник. Я произвел недавно исследование собственных
сновидений, желая проверить применимость "теории периодов" к материалу
сновидений и избрал для этого особенно отчетливый элемент содержания
последних, время появления которых в жизни может быть с точностью
констатировано.
I. Сновидение 1/2 октября 1910 года.
Отрывок... Я где-то в Италии. Три моих дочери показывают мне редкости и
садятся ко мне на колени. Я рассматриваю редкости и, видя одну из них,
говорю: Ведь эту я вам подарил. Я вижу ясно небольшой барельеф и узнаю
лицо Савонаролы.
Когда я в последний раз видел портрет Савонаролы? По данным моей записной
книжки, я был 4 и 5 сентября во Флоренции, там мне захотелось показать
моему спутнику барельеф с чертами лица фанатичного монаха на Пиацце
Синьории на том месте, где он был сожжен. С этого впечатления до
воспроизведения его в сновидении прошло 27+1 дней - "женский период", по
утверждению Флисса; к сожалению, однако, я должен упомянуть, что накануне
самого сновидения у меня был один коллега (в первый раз после моего
возвращения), которого я уже много лет в шутку называю "рабби Савонарола".
Он привез ко мне одного больного, искалеченного во время крушения на
железной дороге, на той самой, по которой я ехал неделю назад, возвращаясь
из Италии. Наличность элемента "Савонарола" в сновидении объясняется
посещением, коллеги и 28-дневный интервал теряет свое преимущественное
значение.
II. Сновидение 10/11 октября.
Я занимаюсь химией в университетской лаборатории. Гофрат П. предлагает мне
пойти с ним куда-то и идет вперед по коридору держа перед собой в поднятой
руке лампу или еще что-то, у него странная поза, он вытянул вперед шею. Мы
проходим по большой площади... (Остальное забыто).
В этом сновидении больше всего бросается в глаза то, каким образом Гофрат
П. держит лампу (или лупу) и испытующе смотрит в пространство. П. я не
видел уже много лет, но понимаю, что он лишь замещает собою нечто другое:
статую Архимеда в Сиракузах, стоящую именно в такой позе с лупой и со
взглядом, устремленным на осадное войско римлян. Когда я в первый (или в
последний) раз увидел эту статую? Я был в Сиракузах, согласно моим
записям, 17 сентября вечером и, таким образом, до сновидения прошло
действительно 13+10=23 дня - "мужской период" по Флиссу.
К сожалению, толкование этого сновидения умаляет обязательность этой
связи. Поводом к сновидению послужило известие, полученное мною накануне,
что клиника, в аудитории которой я читаю свои лекции, переводится в другое
место. Новое помещение мне очень не нравилось, и я подумал, что это все
равно, что не иметь никакой аудитории; отсюда мои мысли устремились,
очевидно, к началу моей профессорской деятельности, когда у меня
действительно не было аудитории и мои старания раздобыть таковую рушились
о нелюбезность достопочтенных гофратов и профессоров. Я отправился тогда к
П., который занимал в то время должность декана и которого я считаю к себе
расположенным. Он обещал помочь мне, но не сдержал своего обещания. В
сновидении же он - Архимед, который дает мне ясгоотю и ведет меня
действительно в другое помещение. Что мыслям, содержащимся в сновидении,
не чужда ни месть, ни сознание собственного достоинства, показывает любое
толкование. Я должен, однако, сказать, что без этого повода мне едва ли
приснился бы в ту ночь Архимед; я не знаю, не проявлялись ли и через
другой промежуток времени сильные и еще свежие впечатления о Сиракузской
статуе.

III. Сновидение 2/3 октября 1910 года.
(Отрывок)... Мне снится что-то о профессоре Озере; он сам составляет меню
для меня, что действует на меня успокаивающе... (Остальное забыто).
Сновидение является реакцией на расстройство пищеварения в этот день,
заставившее меня подумать, не обратиться ли мне относительно установления
диеты к одному из моих коллег. То, что я во сне приписываю эту роль
умершему летом Озеру, связывается с недавнею (1 октября) смертью другого
высокочтимого мною профессора. Когда же, однако, умер Озер и когда я узнал
об его смерти? По газетным сообщениям он умер 22-го августа: так как я все
время был в Голландии, куда мне регулярно посылались венские газеты, то я
прочел известие о его смерти лишь 24 или 25 августа. Промежуток этот уже
не соответствует никакому периоду, он равняется 7+30+2=39 или даже 40
дням. Я не припомню, чтобы я за все это время говорил или даже думал об
Озере.
Такие различные по своей продолжительности периоды, не могущие быть
использованными без дальнейшей обработки для учения о периодах,
встречаются в моих сновидениях несравненно чаще, нежели связь между
сновидениями и впечатлениями предыдущего дня.
Точно так же и Г. Эллис, уделивший внимание этому вопросу, указывает, что
он не мог найти такой периодичности репродукции в своих сновидениях,
"несмотря на то, что он учитывал ее". Он рассказывает одно сновидение
следующего содержания: он находится в Испании и хочет поехать в: Дараус,
Вараус или Цараус. По пробуждении он не мог вспомнить о таком наименовании
местности и отложил сновидение в сторону. Несколько месяцев спустя он
действительно нашел наименование Цараус: это было наименование станции
между Сан-Себастьяном". Бильбоа, мимо которой он проезжал поездом за 250
дней до сновидения (с. 227).
Таким образом, я полагаю, что для каждого сновидения существует
возбудитель сновидения, принадлежащий к числу тех переживаний, "с момента
возникновения которых не прошло еще ни единой ночи".
Впечатление недавнего прошлого (за исключением дня предшествующего
сновидению, не имеют, таким образом, иного отношения к содержанию
сновидения, чем другие впечатления из любого далекого периода. Сновидение
может избирать материал из всякого периода жизни лишь постольку, поскольку
от впечатлений предыдущего дня ("свежие" впечатления) может быть протянута
мысленная нить этим более ранним.
Чем же объясняется эта преимущественная роль свежих впечатлений? Мы придем
к некоторым предположениям по этому поводу, если подвергнем детальному
анализу одно из вышеупомянутых сновидений. Возьмем хотя бы сновидение о
монографии. "...Посмотрите на Эдипа,
На того, кто был великим, кто ни зависти сограждан,
Ни судьбы уж не боялся, ибо мыслью он бесстрашной
Сокровеннейшие тайны сфинкса древнего постиг.
Посмотрите, как низвергнут он судьбой" -
это напоминание касается нас самих и нашей гордости, нас, ставших со
времени детства столь мудрыми и сильными в нашей оценке. Как Эдип, мы
живем, не сознавая противоморальных желаний, навязанных нам природой;
сознав их, мы все отвратили бы взгляд наш от эпизодов нашего детства.
Ни одно открытие психоаналитического исследования не вызывало столько
ожесточенных нападок, столько бешеного сопротивления и - столько забавных
недоразумений со стороны критики, сколько это указание на детские,
оставшиеся бессознательными инцестуозные наклонности. В последнее время
появилась даже попытка считать этот инцест, вопреки всему опыту, лишь
символическим. Содержательное толкование мифа об Эди-w дает Ференци (в
Imago, I, 1912), основываясь на одном письме Шопенгауэра. - Затронутый
впервые в "Толковании сновидений" "Эдипов комплекс" получил при дальнейшем
изучении огромнейшее значение для понимания истории человечества и
развития религии и нравственности. См. "Тотем и табу". (Русск. перев.
Психолог. и психоаналит. библиотека. Вып. VI; Москва, Госиздат).
То, что миф об Эдипе возник из древнейшего материала сновидений, который
имеет своим содержанием мучительное нарушение отношения к родителям
благодаря первым побуждениям сексуальности, на этот счет в самом тексте
трагедии Софокла имеется довольно прозрачное указание. Иокаста утешает
Эдипа, еще не понявшего истинного положения дела, но все же уже
озабоченного изречением оракула; она напоминает ему о сновидении, которое
видят многие, но которое не имеет, по ее мнению, никакого значения:
"Ведь до тебя уж многим людям снилось,
Что с матерью они - на ложе брачном,
Но те живут и вольно, и легко,
Кто в глупые пророчества не верит".
Сновидение о половой связи с матерью наблюдается, как тогда, так и теперь,
у многих людей, сообщающих о нем с возмущением и удивлением. Оно и
составляет, несомненно, ключ к трагедии и находится в соответствии со
сновидением о смерти отца. Миф об Эдипе представляет собою реакцию
фантазии на оба эти типические сновидения и, подобно тому как сновидения
эти вселяют во взрослых чувство отвращения, так и самый миф должен иметь
своим содержанием ужас и самонаказание. В своей законченной форме он носит
черты дальнейшей исторической обработки, старавшейся придать ему
теологизирующую тенденцию. (Ср. материал сновидений об эксгибиционизме.)
Попытка объединить божественное всемогущество с ответственностью человека
должна была потерпеть крушение на этом, как и на всяком другом материале.

На том же самом базисе, что и "Царь Эдип", покоится и другая величайшая
трагедия - "Гамлет" Шекспира. Но в измененной обработке одного и того же
материала обнаруживаются все различия в психической жизни обоих столь
отдаленных друг от друга культурных периодов, весь вековой прогресс
процесса вытеснения в душевной жизни человечества. В "Эдипе" лежащее в
основе его желание ребенка всплывает наружу и осуществляется, точно в
сновидении; в "Гамлете" оно остается вытесненным и мы узнаем о наличности
его - аналогично положению вещей при неврозе - лишь вследствие исходящих
от него задержек. Эта трагедия имеет своеобразную общую черту с покоряющим
действием современных драм, а именно: характер героя совершенно неясен.
Драма построена на том, что Гамлет колеблется осуществить выпавшую на его
долю задачу мести; каковы основы или мотивы этого колебания на этот счет
текст не говорит ничего, и многочисленные попытки толкования драмы дали
очень мало в этом отношении. Согласно господствующему еще и теперь
толкованию Гете, Гамлет представляет собою тип человека, жизненная энергия
которого парализуется преувеличенным развитием мышления ("Приведен в
болезненное состояние бледностью мысли"). Согласно другому воззрению.
Шекспир старался изобразить слабый, нерешительный характер, склонный к
неврастении. Фабула драмы показывает нам, однако, что Гамлет отнюдь не
беспомощен. Мы дважды видим его поступки: в первый раз он в неожиданном
аффекте закалывает подслушивающего за портьерой Полония, в другой же раз
умышленно, даже коварно посылает на смерть двух царедворцев. Что же
препятствует ему осуществить задачу, внушенную ему тенью отца? Здесь снова
приходит на мысль то, что задача эта совершенно особого рода. Гамлет
способен на все, только не на месть человеку, который устранил его отца и
занял его место у матери, человеку, воплотившему для него осуществление
его вытесненных детских желаний. Ненависть, которая должна была бы
побудить его к мести, заменяется у него самоупреками и даже угрызениями
совести, которые говорят ему, что он сам, в буквальном смысле, не лучше,
чем преступник, которого он должен покарать. Этим я лишь перевожу в сферу
сознания то, что бессознательно дремлет в душе героя; если кто-нибудь
назовет Гамлета истериком, то я сочту это лишь выводом из моего
толкования. Сексуальное отвращение, которое Гамлет высказывает в разговоре
с Офелией, играет здесь решающую роль, то самое сексуальное отвращение,
которое в последующие годы все больше и больше овладевает душою Шекспира
вплоть до своего окончательного завершения в "Тимоне Афинском". В
"Гамлете" воплощается, разумеется, лишь собственная душевная жизнь поэта;
из книги Георга Брандеса о Шекспире (1896) мы знаем, что трагедия эта
написана вскоре после смерти его отца (1601), то есть под впечатлением
свежей скорби и воскрешения детского чувства по отношению к нему. Известно
также и то, что рано умерший сын Шекспира носил -имя Гамлет (идентично с
именем Гамнет). В то время как "Гамлет" трактует отношение сына к
родителям, "Макбет", связанный с ним по времени, касается темы
бездетности. Подобно тому как всякий невротический симптом и как само
сновидение допускает самые различные толкования и даже требует целого ряда
их для своего понимания, так и всякое истинно поэтическое творение
проистекает в душе поэта не из одного мотива и допускает не одно
толкование. Я попытался вскрыть здесь наиболее глубокий слой душевной
жизни Шекспира. Э. Джонс7" дополнил вышеприведенные указания на
аналитическое понимание ^Гамлета" и подверг критике другие имеющиеся в
литературе толкования (Das Problem des Hamlet und der Odipus-komple,
1911). Другие попытки анализа "Макбета" см. в моей статье "Einige
Charaktertypen aus der psychoanalytischen Arbeit, Imago" IV, 1916, и у Л.
Иекеля Shakespeares Macbeth, Imago V, 1918.
Я не могу оставить рассмотрения типических сновидений и сновидений о
смерти близких родных, не сказав несколько слов об их значении для теории
сновидения вообще. Сновидения эти представляют собою довольно необычный
случай того, что мысль сновидения, содержащая вытесненное желание, не
претерпевает влияния цензуры и в неизменном виде переходит в сновидение.
На это должны быть особые основания. Я полагаю, что решающую роль играют
здесь два момента: во-первых, нет ни одного желания, от которого мы были
бы более далеки; мы полагаем, что эти желания "не могут прийти нам в
голову даже во сне", и поэтому-то цензура не сопротивляется им в
достаточной мере, все равно как законодательство Солона71 не выставляет
определенного наказания за отцеубийство. Во-вторых, вытесненное и
бессознательное желание особенно часто сталкивается с остатками
впечатлений предыдущего дня ввиду забот о жизни близкого лица. Эти заботы
не могут быть включены в сновидение иначе, как через посредство
одноименного желания; желание же может быть замаскировано заботой. Если
думать, что все это происходит гораздо проще, что ночью в сновидении лишь
продолжается то, что начато днем, то сновидения о смерти близких родных
будут стоять совершенно особняком от какой бы то ни было теории
сновидения, являясь совершенно неразрешимой загадкой.

Весьма поучительно также проследить взаимоотношение этих сновидений и
сновидений, сопровождающихся страхом. В сновидении о смерти близких людей
вытесненное желание находит себе путь, по которому оно может избегнуть
цензуры, а вместе с тем и обусловливаемого ею искажения. Постоянным
сопутственньм явлением в данном случае является то, что субъект испытывает
в сновидении болезненные ощущения. Точно так же и сновидение,
сопровождающееся страхом, наблюдается лишь тогда, когда цензура
подавляется вполне или хотя бы отчасти, и, с другой стороны, подавлению
цензуры помогает то, что страх является уже налицо в качестве актуального
ощущения, проистекающего из соматических источников. Очевидно, таким
образом, какой тенденции придерживается цензура, обусловливая искажающую
деятельность сновидения: она имеет в виду предотвратить появление страха
или других мучительных аффектов.
Выше я говорил об эгоизме детской души и сейчас коснусь его с целью
показать здесь, что сновидения сохраняют и этот характер. Они все без
исключения абсолютно эгоистичны, во всех них проявляется ваше драгоценное
"я", хотя иногда и в замаскированной форме. Желания, осуществляющиеся в
них, это постоянно желания нашего "я"; интерес к другому лицу в сновидении
всегда иллюзорен. Я подвергну здесь анализу несколько примеров,
противоречащих якобы этому моему утверждению.
I. Четырехлетний мальчик рассказывает: ему приснилось большое блюдо, на
котором лежит большой кусок жареного мяса. Неожиданно кусок этот
съедается, не будучи даже разрезан. Человека, который съел мясо, он не
видел. Все большое, обильное, чрезмерное и преувеличенное в сновидении
носит несомненно характер детства. У ребенка нет более горячего желания,
нежели как стать взрослым и прежде всего получать столько, сколько
получают взрослые; ребенка трудно удовлетворить: он постоянно требует
повторения того, что ему понравилось или было вкусно. Быть умеренным,
скромным он научается лишь благодаря воспитанию; как известно, невротик
тоже склонен к неумеренности и преувеличению.
Кто же был этот человек, об обильном обеде которого приснилось ребенку?
Разъяснение на этот счет нам дают переживания предыдущего дня. Мальчику в
течение нескольких дней была прописана врачом молочная диета; накануне
сновидения вечером он нашалил и в наказание за это был лишен ужина. Уже
раньше как-то он испытал это наказание и вел себя при этом очень
мужественно. Он знал, что ничего не получит, но ни одним словом не
намекнул на то, что испытывает голод. Воспитание начинает оказывать на
него свое действие; оно проявляется уже в сновидении, обнаруживающем
зародыши искажающей деятельности. Не подлежит сомнению, что сам он тот
человек, желания которого направляются на столь обильный ужин. Так как он
знает, однако, что он наказан и не имеет права ничего есть, то он не
решается даже во сне сесть за стол и съесть вкусное блюдо, как это делают
в сновидениях голодные дети (ср. сновидение о землянике, виденной
маленькой Анной).
II. Мне снится однажды, что в окне одного книжного магазина я вижу новый
выпуск той серии книг в роскошных переплетах, которые я обычно покупаю
(Монографии о художниках, по истории, по вопросам искусства и т.п.). Новая
серия называется: ^Знаменитые ораторы (или речи)", и выпуск первый
посвящен доктору Лехеру.
При анализе я удивляюсь, что меня могла заинтересовать слава доктора
Лехера, побившего рекорд продолжительности речи во время немецкой
обструкции в парламенте. На самом же деле я за несколько дней до
сновидения начал психическое лечение нескольких новых пациентов, так что
теперь принужден говорить от десяти до одиннадцати часов в сутки. Таким
образом, я сам побиваю рекорд продолжительности речи.
III. В другой раз мне снится, что один мой знакомый университетский
преподаватель говорит: "Мой сын. Ми-on". Затем следует диалог из коротких
вопросов и ответов. Вслед за этим я вижу себя самого и своих сыновей;
для открытого содержания сновидения отец и сын (профессор М.) являются
лишь подставными лицами, скрывающими меня и моего старшего сына. К этому
сновидению я вернусь еще в дальнейшем в силу другой его особенности.
IV. Пример действительно низменных эгоистических чувств, скрывающихся
позади забот, обнаруживает следующее сновидение.
Мой друг Отто выглядит очень плохо, у него дурной цвет лица, и глаза
как-то странно навыкате.
Коллега Отто мой домашний врач, я ему очень обязан, так как он уже
несколько лет следит за здоровьем моих детей и очень успешно их лечит;
кроме того, он им делает подарки по каждому малейшему поводу. Накануне
сновидения он был у нас, и моя жена заметила, что он устал и плохо
выглядит. Ночью я вижу сновидение, которое наделяет его некоторыми
признаками базедовой болезни. Тот, кто не следует моим правилам толкования
сновидений, истолкует это сновидение в том смысле, что я озабочен
здоровьем моего друга и что эта забота реализуется во сне. Это было бы
возражением не только против того моего утверждения, будто сновидение
представляет собою осуществление желания, но и против другого, что оно
доступно лишь эгоистическим интересам и целям. Но тот, кто так
истолковывает сновидение, пусть разъяснит мне, почему я предполагаю у Отто
наличность базедовой болезни, когда для такого диагноза у меня нет ни
малейшего основания. Мой анализ дает, однако, следующий материал,
относящийся к эпизоду, имевшему место лет шесть назад. В небольшом
обществе, в котором находился, между прочим, и профессор Р., мы ехали
ночью по лесу, находящемуся в нескольких часах езды от нашей дачи. Кучер,
бывший навеселе, выбросил нас из экипажа, и лишь по счастливой случайности
мы все остались невредимыми. Нам пришлось, однако, переночевать в
ближайшей гостинице, где известие о постигшем нас несчастье вызвало
большое сочувствие. Какой-то господин с весьма отчетливыми признаками
базедовой болезни - впрочем, у него был только коричневый цвет кожи и
глаза навыкате;
струмы, как и в сновидении, не было - предложил свои услуги и спросил, не
может ли он чем-нибудь быть нам полезен. Профессор Р. по своей обычной
манере ответил: "Разве только тем, что вы мне одолжите ночную сорочку". На
это благородный человек сказал: "К сожалению, этим я вам служить не могу",
- и ушел.

Продолжая анализ, я вспоминаю, что "Базедов" не только фамилия врача, но и
одного из известнейших педагогов (в бодрственном состоянии я, однако, не
совсем уверен, так ли это). Между тем именно коллегу Отто я просил в
случае, если со мною что-нибудь случится, взять на себя заботу о
физическом развитии моих детей, особенно же в период зрелости (в связи с
этим и ночная сорочка). Наделяя в сновидении коллегу Отто болезненными
симптомами вышеупомянутого благородного человека, я хочу, по-видимому,
этим сказать: "Если со мною что-нибудь случится, от него дождешься столько
же, сколько от того барона Л., несмотря на его любезное предложение".
Эгоистическая тенденция этого сновидения вполне очевидна. Когда доктор
Эрнест Джонс в одной своей научной лекции в Америке говорил об эгоизме в
сновидениях, какая-то ученая дама восстала против такого, якобы
ненаучного, обобщения и заявила, что автор может судить лишь только по
сновидениям австрийцев и не имеет права возводить такого обвинения на
сновидения американцев. Она лично может гарантировать, что ее сновидения
все строго альтруистичны.
Где же, однако, здесь осуществление желания? Конечно, не в мести коллеге
Отто, которому действительно, кажется, суждено играть незавидную роль в
моих сновидениях; осуществление желания заключается совершенно в ином.
Заменяя коллегу Отто в сновидении вышеупомянутым благородным человеком, я
в то же время отождествляю свою собственную персону с другим человеком, а
именно с профессором Р., так как я требую от Отто того же, что по другому
поводу потребовал профессор Р. от барона Л. Тут-то и разрешение загадки.
Профессор Р. аналогично мне сделал свою карьеру помимо университета и лишь
в пожилом возрасте получил давно заслуженное им звание. Таким образом, я
снова хочу стать профессором. Даже это "в пожилом возрасте" представляет
собою осуществление желания, так как означает, что я проживу достаточно
долго, чтобы самому позаботиться о развитии своих детей в период зрелости.
а) Сновидение об экзамене. Каждый, кому приходилось держать экзамен на
аттестат зрелости, жалуется на упорство, с которым его преследует
сновидение, будто он провалился на экзамене, остался на второй год и так
далее Для обладателя академического диплома это типическое сновидение
заменяется другим: ему снится, будто он держит экзамены и даже во сне
тщетно восстает против них, говоря" что он уже давно практикует, состоит
приват-доцентом или находится на службе. Все это - неизгладимые
воспоминания о наказаниях, которые мы претерпеваем в детстве за
совершенные проступки и которые пробудились в нашей душе в связи с двумя
узловыми пунктами наших учебных занятий, с "dies irae, dies ilia72"
строгих экзаменов. "Боязнь экзаменов" у невротиков также находит свое
подкрепление в этом детском страхе. Мы вышли из детского возраста, и нас
не касаются уже больше родители, воспитатели и учителя, которые нас
наказывали; неумолимая причинная связь жизни взяла на себя наше дальнейшее
воспитание, и нам снятся гимназические или университетские экзамены (а кто
из нас тогда не трусил, даже будучи уверен в себе) каждый раз, когда мы
боимся, что какое-нибудь дело нам не удастся, потому что мы в чем-нибудь
провинились и не сделали так, как нужно, - всякий раз, как мы чувствуем на
себе гнет ответственности.
Дальнейшим разъяснением сновидений об экзаменах я обязан замечанию одного
сведущего коллеги, который однажды в научной беседе подчеркнул то
обстоятельство, что сновидение об экзамене наблюдается лишь у людей,
которые выдержали этот экзамен, и никогда у тех, которые на нем
провалились. Сновидение об экзамене, сопровождающееся страхом и
наблюдающееся, как это неоднократно подтверждено, лишь тогда, когда
субъекту предстоит на следующий день ответственный поступок или
возможность какого-нибудь постыдного фиаско, избирает своим материалом
какой-нибудь эпизод из прошлого, при котором наш страх оказался
неосновательным и был опровергнут успешным результатом. Это действительно
чрезвычайно яркий пример непонимания сновидения со стороны бодрствующей
инстанции. Возражение, приводимое обычно с негодованием: но я ведь уже
доктор и так далее, - представляет собою в действительности утешение,
которое приносит с собою сновидение и которое должно было бы гласить: не
бойся завтрашнего дня; подумай о том, как ты боялся выпускного экзамена и
все-таки ведь его выдержал. Теперь же ты уже доктор и так далее Страх же,
который мы относим за счет сновидения, происходит из дневных остатков73.
Проверки этого объяснения, произведенные как на мне самом, так и на
других, хотя и не очень многочисленные, подтвердили справедливость его.
Так, например, будучи студентом, я провалился на экзамене судебной
медицины; эпизод этот никогда мне не снился, между тем как сновидение
часто рисует мне экзамены по ботанике, зоологии и химии; на эти экзамены я
шел с вполне обоснованной боязнью провала, но благодаря благосклонности
судьбы или экзаменатора все их выдерживал. В сновидениях о выпускных
экзаменах в гимназии мне постоянно снится экзамен по истории, который я
блестяще выдержал, хотя, правда, только потому, что мой симпатичный
преподаватель - одноглазый участник сновидения - заметил, что на билете,
который я вынул и возвратил ему, я поспешил ногтем отметить средний из
трех вопросов, который тем самым просил мне не задавать. Один из моих
пациентов, отказавшийся держать экзамены на аттестат зрелости и сдавший их
впоследствии, провалился затем на экзамене на офицерский чин и не мог
поэтому стать офицером; он сообщил мне, что ему очень часто снится
гимназический экзамен, офицерский же никогда.

Сновидения об экзаменах представляют для толкования ту же трудность, на
которую я прежде указал как на трудность, характерную для большинства
типичных сновидений. Ассоциативный материал, доставляемый в наше
распоряжение сновидящим, лишь в редких случаях бывает достаточным для
толкования. Лучшее понимание таких сновидений должно быть создано на
большем ряде примеров. Недавно я твердо убедился в том, что фраза "Ты ведь
уже доктор и т.п." скрывает в себе не только утешение, но и упрек.
Последний гласит: "Ты теперь настолько уже взрослый, имеешь такой
жизненный опыт, и тем не менее делаешь такие глупости, как ребенок". Эта
смесь самокритики и утешения соответствует скрытому содержанию сновидения
об экзамене. Тогда нет ничего удивительного в том, что эти упреки по
поводу - "глупостей" и "ребячества" относятся в последних анализированных
примерах к повторению половых актов, сопровождающихся сопротивлением со
стороны партнера74.
Вышеупомянутый коллега (доктор Штекель из Вены) обращает внимание на
двусмысленность слова "зрелость"; он наблюдал якобы, что сновидения об
экзамене на аттестат зрелости бывают очень часто, когда на следующий день
предстоит сексуальное "испытание". Один немецкий коллега возразил на это -
по-видимому, вполне справедливо - что на немецком языке эти экзамены носят
другое название - Abiturium - и что поэтому наличность двойного смысла в
нем утверждать невозможно.
Благодаря аналогичному впечатлению сновидение об опоздании на поезд может
быть отнесено к этой же группе. Толкование его подтверждает эту мысль.
Сновидения эти заключают в себе утешение в испытываемом во сне страхе:
боязни умереть. "Отъезд" - один из наиболее употребительных и понятных
символов смерти. Сновидение утешает нас: "Будь спокоен, ты не умрешь (не
уедешь)", - все равно как сновидение об экзаменах:
"Не бойся, ты не провалишься". Трудность понимания обоих этих видов
сновидений объясняется тем, что ощущение страха связано именно с
выражением утешения. Относительно символов смерти Штекель говорит подробно
в своей новой книге "Язык сновидений".
Смысл сновидений, связанных с зубной болью, которые я имел случай отчасти
анализировать у своих пациентов, долгое время казался мне загадочным, так
как, к моему удивлению, я при толковании их постоянно наталкивался на
всевозможные препятствия.
Наконец, я категорически убедился в том, что побудительную силу этим
сновидениям дают у мужчин она-нистические наклонности периода зрелости. Я
подвергну анализу два таких сновидения. Оба сообщены мне одним и тем же
лицом, молодым человеком, с резко выраженной, хотя и подавленной
гомосексуальной склонностью.
Первое сновидение: "0н находится в опере и слушает "Фиделио"; сидит в
партере подле Л., который ему очень симпатичен и дружбы с которым он уже
давно добивался. Неожиданно он пролетает над партером, долетает до лож,
засовывает палец в рот и вырывает себе два зуба".
Полет он сам описывает таким образом, будто его "бросили в воздух". Так
как это очевидно обусловлено впечатлением от виденной оперы, то сюда
относятся слова поэта:
"Кто овладел прекрасною девою".
Но "овладение прекрасною девою" не образует желания моего пациента. К нему
подходят скорее две другие строчки:
"Кому на долю счастливый жребий выпал быть другом друга своего..."
Здесь непереводимое созвучие. Субъекту снилось, что его "бросили в
воздух". "Wurf" в стихотворении обозначает: во-первых, по созвучию
"бросок", во-вторых, в переносном смысле "жребий, удачу".
Сновидение и содержит в себе этот "Wurf", который не является, однако,
только осуществлением желания. Позади него скрывается и та неприятная
мысль, что благодаря своим домогательствам дружбы он не раз уже
"выбрасывался за двери", и боязнь, что его снова постигнет та же участь.
Сюда присоединяется и признание спящего, что однажды после такой неудачи
он от тоски по "другу" дважды подряд онанировал.
Другое сновидение: "Вместо меня его лечат два известных профессора. Один
делает что-то с его пенисом; он боится операции. Другой же ударяет его
чем-то тяжелым в рот, так что он теряет один или два зуба. Он привязан
четырьмя шелковыми платками".
Сексуальный смысл этого сновидения очевиден. Шелковые платки соответствуют
идентификации с одним знакомым гомосексуалом. Спящий, никогда не имевший
коитуса и никогда не искавший в действительности полового сближения с
мужчиной, представляет себе половое сношение по образцу знакомой ему
мастурбации.
Я полагаю, что другие различные модификации типических сновидений о зубной
боли, например, когда другой человек вырывает у спящего зуб и так далее,
могут быть истолкованы аналогичным образом. Непонятно, однако, каким
образом раздражение, вызываемое зубной болью, скрывает за собой
вышеупомянутый смысл. Я обращаю здесь внимание на столь частое
"перенесение снизу вверх", которое наблюдается при оттеснении сексуальных
элементов и при помощи которого при истерии могут реализовываться на
различных частях тела ощущения, относящиеся к половой сфере. Рот, губы
часто символизируют влагалище, "срамные губы", нос - пенис, волосы на
голове - растительность на половых частях и так далее Только одна часть
тела не поддается сравнению - зубы, именно это обстоятельство сообщает
последним особую пригодность для изображения под влиянием оттеснения
сексуальных элементов75.

Я не стану утверждать, что значение элемента онанизма в сновидения, о
зубной боли мною всецело выяснено и доказано, хотя я лично в нем нисколько
не сомневаюсь.
Ко второй группе типических сновидений относятся те, в которых спящий
летает, парит в воздухе, падает и т.п. Что означают эти сновидения? Дать
общий ответ на это довольно трудно. Они, как мы увидим сейчас, означают в
каждом случае нечто другое - лишь материал ощущений, содержащийся в них,
проистекает всегда, из одного и того же источника.
Из данных психоанализа следует заключить, что и эти сновидения
воспроизводят впечатления детства, относясь главным образом к тем
подвижным играм, которые так нравятся детям. Как часто близкие заставляют
детей "летать", подымая их на руки и бегая с ними по комнате, или же
симулируют для них "падение", сажая их на колени и неожиданно вытягивая
ноги. Дети смеются при этом и постоянно просят продолжить игру, особенно,
если с нею связан небольшой страх и головокружение. Эти игры повторяются
затем через много лет в сновидениях с той только разницей, что взрослые
здесь не держатся ни за что руками, а свободно парят в воздухе и
действительно падают. Любовь всех маленьких детей к таким играм, а также и
к качанию на качелях общеизвестна: видя затем гимнастические и
акробатические упражнения, в цирке, дети живо вспоминают об играх своего
раннего детства. У многих мальчиков истерические припадки состоят лишь в
воспроизведении таких упражнений производимых ими с большим искусством.
Нередко при этих самих по себе невинных играх пробуждаются и сексуальные
ощущения. Один молодой, вполне здоровый коллега сообщает мне: "Я знаю по
собственному опыту, что прежде, качаясь на качелях, особенно в момент
отлетания назад, я испытывал своеобразное ощущение в половой сфере,
которое хотя и не было приятным, однако, должно быть названо все же
сладострастным".
От своих пациентов я часто слышал, что первые эрекции, сопровождавшиеся
приятным чувством, наблюдались ими при лазании на деревья.
Из психоанализов явствует, что очень часто первые проблески сексуального
чувства появляются при беготне, возне и драке детей. Сновидения о летании,
падении, головокружении и т.п., воспроизводящие такие впечатления детства,
превращают приятное чувство, связанное с ними, в ощущение страха. Но ведь
почти все матери знают, что игры эти очень часто кончаются для детей
слезами.
Ввиду вышеизложенного я имею полное основание отклонить утверждение, будто
наше осязание во время сна, ощущение от движения наших легких и т. п,
вызывают сновидения о летании и падении. Я полагаю, что сами эти ощущения
воспроизводятся благодаря воспоминанию, к которому относится сновидение,
то есть, что они служат содержанием последнего, а не его источником.
Этот однообразный и проистекающий из одного и того же источника материал
служит для воплощения самых разнообразных мыслей, скрывающихся за
сновидением. Одной из моих пациенток снилось, что она летает над улицей,
не касаясь земли. Она была очень низкого роста и боялась всегда испортить
свою репутацию, что, по ее мнению, было неизбежно при общении с чужими
людьми. Ее сновидения осуществляли оба эти желания, поднимая ее с земли и
заставляя парить в воздухе вдали от людей. У другой моей пациентки
сновидение о летании означало другое желание, которое часто она выражала
словами: "Ах, если бы я была птицей". Другие ночью становятся часто
ангелами, так как страдают от того, что никто не называет их этим именем.
Близкая связь летания с представлением о птице объясняет то, что
сновидение о летании у мужчины имеет зачастую грубо чувственное значение.
Мы нисколько не удивимся поэтому, если услышим, что мужчины в таком
сновидении очень часто гордятся своим умственным ав-горитетом.
Д-р П. Федерн (Вена) высказал интересное предположение, что большая часть
сновидений о летании имеет связь с представлением об эрекции, так как
удивительное и постоянно занимавшее человеческую фантазию явление эрекции
вызывает представление об исчезновении силы тяжести. (Ср. крылатых
фаллосов древности)76.
Сновидения о падении носят большей частью харак-гер страха. Их толкование
у женщин не встречает никаких трудностей, так как они почти всегда
символизируют собою "падение", являющееся выражением того, что женщина
поддается эротическому искушению. Детских источников сновидений о падении
мы еще не касались; почти все дети падают - их поднимают и ласкают: когда
они ночью выпадают из постельки, няньки их тотчас же подымают и заботливо
укладывают обратно.
Лица, которым часто снится, что они плавают, с наслаждением рассекают
волны и т.п., обычно страдали в детстве ночным недержанием и воспроизводят
в сновидении приятное чувство, от которого они уже давно научились
отказываться. Какие элементы содержатся в этих сновидениях, мы увидим ниже.
Толкование сновидений о пожаре имеет связь с запрещением детям "играть с
огнем". В основе их лежит также воспоминание о ночном недержании детского
периода. В "Отрывке анализа истерии" (1905) я дал полный анализ и синтез
такого сновидения о пожаре в связи с историей болезни моей пациентки и
показал, для образования каких впечатлений более зрелого возраста пригоден
этот материал детства.

Можно было бы привести еще целый ряд типических сновидений, если разуметь
под ними наличие частого повторения одного и того же явного содержания их
у различных субъектов: так, например, сновидения о прохождении по узким
улицам, о бегстве через анфиладу комнат, сновидения о ночных разбойниках,
о преследовании диких животных или об угрозах ножами, кинжалами, копьями;
два последних вида характерны для страдающих фобиями. Анализ таких
сновидений дает чрезвычайно интересные результаты, но он завел бы нас
слишком далеко, и я ограничусь поэтому лишь двумя замечаниями, которые,
однако, относятся к типическим сновидениям.
1. Чем больше занимаешься толкованием сновидений, тем больше убеждаешься в
том, что большинство сновидений взрослых имеет в основе своей сексуальный
характер и дает выражение эротическим желаниям. В этом может убедиться,
однако, лишь тот, кто действительно анализирует сновидения, то есть от
явного содержания последних переходит к скрывающимся за ним мыслями: явное 81.
Другое сновидение принадлежит моей пациентке; оно сослужило особую службу
для ее дальнейшего лечения.
"Она живет на даче; однажды ночью она бросается в темную воду озера в том
месте, где бледная луна отражается на гладкой поверхности".
Сновидения этого рода - сновидения о родах; смысл их становится ясным,
если факт, содержащийся в ясном содержании их, превратить в его
противоположность, то есть вместо "броситься в воду" - "выйти из воды",
иначе говоря, родиться. Что же, однако, означает "родиться" в той
местности, где она живет на даче? Я спрашиваю ее, и она, не колеблясь,
отвечает: "Разве лечение не переродило меня?" Таким образом сновидение это
содержит в себе предложение продолжить лечение и на даче, то есть посещать
ее и там; оно содержит, быть может, также и довольно неясный намек на
желание самой стать матерью. Значение фантазий и бессознательных мыслей о
пребывании в материнской утробе изучено мною во всей полноте лишь недавно.
Все они содержат как разъяснения боязни людей быть похороненными заживо82,
так и глубокое бессознательное обоснование веры в загробную жизнь, которая
представляет собою лишь продолжение в будущем загадочной жизни до
рождения. Акт рождения, впрочем, лишь первое ощущение страха, а вместе с
тем и источник такого ощущения.
Другое сновидение о родах вместе с его толкованием я заимствую из книги
Джонса (95): "Она стояла на берегу моря и следила за маленьким мальчиком,
по-видимому ее сыном, который плескался в воде. Он зашел в воду так
далеко, что она совсем покрыла его, и она видела теперь лишь его голову,
которая двигалась взад и вперед по поверхности воды. Неожиданно картина
эта превратилась в переполненный народом зал отеля. Муж ее уходит, и она
"вступает в разговор" с каким-то чужим господином".
Вторая половина сновидения оказалась при анализе не чем иным, как уходом
от мужа и вступлением в связь с третьим лицом. Первая же часть сновидения
- очевидная фантазия о родах. В сновидениях, как и в мифологии, выход
ребенка из зародышевых вод изображается обычно при помощи обратного
превращения:
вхождения ребенка в воду; наряду с многими другими, хорошими примерами
служат мифы о рождении Адониса, Озириса, Моисея и Вакха. Движения головы
ребенка в воде напоминают тотчас же пациентке ощущение движений ребенка,
испытанное ею во время ее единственной беременности.
Вторая половина сновидения дает, таким образом, выражение мыслям,
связанным с уходом из дома; последний лежит в основе второй половины.
Первая половина соответствует скрытому содержанию второй. Помимо
вышеупомянутого обратного превращения в обоих частях сновидения имеют
место и другие превращения. В первой половине ребенок идет в воду и
двигает там головою. В представлении, лежащем в основе сновидения, имеются
сначала движения ребенка, а затем уже выход его из вод (двойное
превращение). Во второй половине муж оставляет ее; в действительности же
она покидает мужа.
Другое сновидение о родах сообщает Абрагам (79)83.
Молодой женщине, ожидающей разрешения от бремени, снится: "Из одного места
в полу в комнате ведет темный канал прямо в воду (родовой путь -
зародышевые воды). Она поднимает люк в полу, и тотчас же появляется
существо в косматой шубе, напоминающее тюленя. Существо оказывается
младшим братом спящей, к которому она с детства питала материнскую любовь".
К сновидениям о родах относятся и сновидения о "спасении". Спасение,
особенно же спасение из воды, равнозначно рождению, если оно снится
женщине; оно имеет, однако, другой смысл, если снится мужчине. (См. такое
сновидение у Пфистера: "Случай психоаналитических душевных забот и
душевного исцеления". 1909 г.) - О символе "спасение" ср. мою статью:
"Грядущие шансы психоаналитической терапии". "Zentralblatt fiir
Psychoanalyse" № 1, 1910 г. А также "Психология половой жизни" - "Jahrbuch
Bleuler-Frend ", т. II, 1910 г.)
Разбойники, ночные громилы и привидения, которых обычно боятся перед
засыпанием, проистекают из одного и того же детского воспоминания. Это
лица, будившие ребенка от сна, чтобы посмотреть, не испачкал ли он постели
и где он во сне держит руки. При анализе нескольких таких сновидений мне
удалось установить личность ночных посетителей. Разбойником был всегда
отец, привидениями же большей частью женщины в белых ночных одеяниях.

II. Ознакомившись с богатым применением символики при образовании
сновидений, мы должны задаться вопросом, не обладает ли большинство этих
символов одним и тем же раз и навсегда установленным значением, - другими
словами, мы испытываем искушение составить своего рода "сонник" нового
типа. При этом следует заметить, что эта символика относится не к самим
сновидениям, а к бессознательным представлениям народа и может быть
констатирована гораздо полнее в фольклоре, мифах, сагах, языке, пословицах
и поговорках. Ср. работы Блейлера и его цюрихских учеников Медера,
Абрагама и других о символике, а также авторов, не врачей, на которых они
ссылаются (Клейнпауль и другие).
Сновидение пользуется этой символикой для замаскированного образования
скрытых за ним мыслей. Среди этих символов имеется очень много, означающих
постоянно или почти постоянно одно и то же. Необходимо только принять во
внимание своеобразную пластичность психического материала. Символ может
проявиться в сновидении не в символической форме, а в своем истинном
значении; в другой раз спящий на основании своего индивидуального
материала воспоминаний может в качестве символа воспользоваться чем
угодно. Кроме того, и наиболее употребительные сексуальные символы вовсе
не всегда содержат в себе один смысл.
Упомянув об этом, перечислю эти наиболее употребительные символы: король и
королева изображают большею частью родителей спящего; принц или принцесса
- его самого. Все продолговатые предметы, палки, трости, деревья, зонты
(аналогия с эрекцией!), все длинные и острые орудия: ножи, кинжалы, пики
служат для изображения мужского полового органа. Употребительным, хотя и
малопонятным символом его служит также пилка для ногтей.
Коробки, жестянки, ящики, шкафы, печки соответствуют половой сфере
женщины. Комнаты в сновидениях по большей части - женщины (по-нем.
созвучие:
"Zimmer" и "Frauenzimmer"). Определения "закрытые" или "открытые",
очевидно, относятся сюда же. - Сновидение, в котором спящий спасается
через анфиладу комнат, изображает публичный дом. - Лестницы, подъем по ним
и схождение - символическое изображение коитуса84. - Голые стены, по
которым карабкается спящий, фасады домов, с которых он - зачастую со
страхом - спускается, соответствуют телу человека в стоячем положении и
воспроизводят в сновидении, по всей вероятности, карабканье детей по телу
родителей. "Гладкие" стены - мужчины; за "выступы" домов спящий нередко
цепляется. - Столы - по большей части женщины; по всей вероятности,
вследствие контраста их ровной поверхности с рельефностью женского тела.
Так как "стол и постель" - необходимые атрибуты брака, то в сновидении
первый нередко заменяет вторую и переносит иногда комплекс сексуальных
представлений на комплекс "еды". - Из предметов одежды женская шляпа
изображает почти всегда половые органы мужчины. В сновидениях мужчин
галстук служит зачастую символом пениса, не только потому, что он имеет
продолговатую форму, "свешивается" и служит характерным атрибутом мужчины,
но и потому, что галстук можно выбрать себе любой, по желанию, - свобода,
совершенно недопустимая относительно истинного значения этого символа.
Лица, пользующиеся этим символом в сновидении, имеют обычно целую
коллекцию галстуков и очень часто их меняют85. - Все сложные машины и
аппараты в сновидениях большей частью половые органы, в изображении
которых символика сновидения вообще чрезвычайно изобретательна. В равной
мере сюда же следует отнести многие ландшафты, особенно такие, где имеются
мосты или горы, поросшие лесом. Наконец, и различные непонятные новые
словообразования могут оказаться соединением нескольких слов, относящихся
к половой жизни. - Возня с маленьким ребенком, физическое наказание его
служат обычно изображением онанистического акта. - Целый ряд других,
правда, еще недостаточно проверенных символов приводит Штекель (114),
иллюстрируя их примерами. Правая и левая стороны должны быть истолкованы,
по его мнению, в этическом смысле. Правая дорога означает всегда путь
праведника, левая - путь преступника. Таким образом, первая может
изображать гомосексуальность, извращенность, - вторая же брак, сношение с
проституткой и пр. Все зависит, конечно, от индивидуально-моральной точки
зрения спящего (с. 466). Родственники в сновидении играют большею частью
роль половых частей (с. 473). Невозможность догнать экипаж представляется
Штекелю сожалением о невозможности сгладить разницу в возрасте. Багаж, с
которым приходится путешествовать, представляет собою греховное бремя,
которое тяготит человека. Цифрам и числам, наблюдаемым часто в
сновидениях, Штекель приписывает тоже вполне определенные символические
значения, хотя это мало доказательно и не поддается такому широкому
обобщению, в отдельных случаях, однако, такое толкование может оказаться
действительно правильным. В недавно опубликованной книге Б. Штекеля "Язык
сновидения", которой я не мог воспользоваться, имеется (с. 72) список
наиболее употребительных сексуальных символов, который должен служить
доказательством того, что все сексуальные символы употребляются в
бисексуальном смысле. "Нет ни одного символа, который - поскольку это хоть
отчасти позволяет фантазия - не мог бы быть применен и в мужском, и в
женском значении!" Это "поскольку" в значительной степени ограничивает
утверждение Штекеля, так как именно фантазия далеко не всегда позволяет
это. Я считаю, однако, нужным присовокупить, что, по моему мнению,
утверждение Штекеля должно отступить на дальний план перед признанием
огромного разнообразия. Помимо символов, которые столь же часто изображают
мужские половые органы, как и женские, есть много таких, которые относятся
преимущественно или почти исключительно к одному полу, и таких, из
значений которых известно только мужское или только женское. Пользоваться
продолговатыми предметами в качестве символов женских половых органов и
полыми (ящика-ди, коробками и т.п.) в качестве символов мужских - фантазия
не позволяет.

Не подлежит сомнению, что склонность сновидения и бессознательной фантазии
пользоваться сексуальными символами в бисексуальном смысле обнаруживает
архаический характер, так как детству различие полов остается неизвестным
и оно приписывает обоим полам одни и те же половые органы.
Этих, во многих отношениях не исчерпывающих указаний, достаточно для
дальнейших подробных и тщательных наблюдений. При всем различии понимания
Шернером символики сновидения с только что развитым мною, я все же должен
заметить, что Шернер (58) должен быть признан первым, открывшим эту
символику, и что данным психоанализа удалось восстановить заслуги его
сочинения, появившегося полвека назад и сочтенного плодом досужей фантазии.
Я приведу здесь лишь несколько примеров применения сновидениями таких
символов; примеры эти должны показать, как невозможно истолковать
сновидение, отрекаясь от учения о символике, и как настойчиво выдвигается
она на первый план в огромном большинстве случаев.
1. Шляпа, как символ мужчины (мужского полового органа). Из "Очерков
толкования сновидений", "Zentralblatt fiir Psychoanalyse", I, № 5/6, 1911.
(Отрывок сновидения молодой женщины, страдающей агорафобией.)
"Я иду летом гулять по улице. На мне шляпа странной формы: тулья выгнута
вверх, а поля свешиваются вниз, причем одна сторона ниже другой. Я в
хорошем, веселом настроении. Встретив нескольких молодых офицеров, я
думаю: "Вы ничего мне не можете сделать".
Так как она не может привести ни одной мысли, соответствующей
представлению о шляпе в сновидении, то я говорю ей: "Шляпа, по всей
вероятности, мужской половой орган с поднятой средней частью и двумя
свешивающимися боковыми". Я умышленно уклоняюсь от истолкования детали
относительно неравной длины обоих полей; хотя как раз такие подробности
обычно и указывают путь к толкованию. Я продолжаю: если ее муж обладает,
таким образом, таким хорошим половым органом, то ей нечего бояться
офицеров, между тем как обычно, она, благодаря своей фобии, не решается
выходить на улицу одна. Такое разъяснение страха я мог бы ей дать и раньше
неоднократно в связи с другим материалом.
Чрезвычайно интересно, как пациентка встречает мое толкование. Она
отрицает, что говорила, будто поля шляпы свешиваются вниз. Я, однако,
хорошо помню ее слова и настаиваю на них. Она молчит и потом решается,
наконец, спросить, что означает, если у ее мужа одно яичко ниже другого, и
у всех ли мужчин это так. Тем самым разъясняется примечательная деталь
приснившейся ей шляпы, и все толкование охотно принимается ею.
Шляпа как символ была мне знакома задолго до сообщения этого сновидения.
Из других менее прозрачных случаев я убедился, что шляпа может быть
символом и женских половых органов.
2. Малютка - половые органы; раздавливание - символ коитуса. (Другое
сновидение той же пациентки, страдающей агорафобией).
"Ее мать отсылает ее маленькую девочку, чтобы она пошла одна. Потом она
идет с матерью по железной дороге и видит, как ее дочка идет прямо на
рельсы под поезд. Она слышит хруст костей (при этом неприятное чувство, но
не ужас). Она смотрит из окна вагона, не видно ли сзади частей, и упрекает
мать, что она оставила малютку одну".
Анализ. Полное толкование этого сновидения дать очень трудно. Оно
относится к целому циклу других и может быть истолковало исчерпывающе лишь
в связи с ними. Особенно трудно здесь выделить в изолированном виде
материал, необходимый для установления символики. Пациентка сама
устанавливает соответствие поездки по железной дороге с возвращением из
нервной клиники, в руководителя которой она была, разумеется, влюблена. За
ней приехала туда мать, на вокзал проводить ее приехал врач и привез ей
букет цветов; ей было неприятно, что мать была свидетельницей этой
любезности. Мать является здесь, таким образом, нарушительницей ее
любовных стремлений; аналогичную роль она действительно играла в молодости
моей пациентки. Дальнейшая мысль относится к дороге. Она оборачивается, не
видно ли сзади частей. В сновидении разумеются, конечно, остатки
раздавленной девочки. Мысль ее идет, однако, в другом направлении. Она
вспоминает, что однажды видела отца сзади голым, заговаривает о половых
различиях и указывает на то, что у мужчины половые органы видны и сзади, у
женщины же нет. В связи с этим она сама истолковывает сновидение в том
смысле, что маленькая девочка олицетворяет половые органы, - ее же девочка
(у нее есть 4-летняя дочка) ее собственные половые органы. Она упрекает
мать в том, что та требует, чтобы она жила так, как будто у нее вообще нет
половых органов, и находит соответствие этому упреку в первой части
сновидения: мать отсылает ее маленькую девочку, чтобы она пошла одна. В ее
воображении идти одной по улице означает: не иметь мужчины, не иметь
половых сношений (coire - идти вместе), а на это она не способна. По ее
рассказам, она, будучи ребенком, действительно страдала от ревности матери
вследствие явного предпочтения, которое оказывал ей отец. О "маленьком
ребенке" как о символе (мужских или женских) половых органов говорил уже
Штекелъ, ссылавшийся при этом на общеупотребительные обороты речи. "Очерки
толкования сновидений" "Jahrbuch flir psychoa-nalyt. und psychop. Forsch.

T. I, 1909, с. 473. Там же (с. 475) сообщается еще одно сновидение, в
котором шляпа с криво сидящим пером посередине символизирует
(импотентного) мужчину.
Более глубокое толкование этого сновидения вытекает из другого сновидения
той же ночи, в котором она отождествляет себя со своим братом. В детстве у
нее был действительно мальчишеский вид, и ей часто говорили, что в ней
пропал хороший мальчик. В связи с этой идентификацией становится вполне
очевидным, что "маленький ребенок" означает половые органы. Мать грозит
ему (ей) кастрацией, которая есть не что иное, как наказание за игру с
половым органом; таким образом, идентификация показывает, что она сама в
детстве занималась онанизмом, что в памяти ее сохранилось только
относительно ее брата. Знакомство с видом мужских половых органов,
впоследствии ею утраченное, относится, согласно данным второго сновидения,
к раннему детству. Далее, второе сновидение указывает еще на детскую
сексуальную теорию, будто девочки происходят от мальчиков путем их
кастрации.
Отсылание девочки в первом сновидении относится тоже, таким образом, к
угрозе кастрацией. Кроме того, она негодует на мать за то, что та не
родила ее мальчиком.
То, что "раздавливание" символизирует половой акт не явствует из этого
сновидения, но подтверждается рядом других источников.
3. Изображение половых органов при помощи зданий, лестниц и шахт.
(Сновидение молодого человека.)
"Он идет с отцом по улице, напоминающей Пратер, там большая эстрада с
небольшим выступом; к последнему привязан воздушный шар, слабо, однако,
надутый; отец спрашивает его, к чему это все; он удивляется, но объясняет
ему. Он входит в какой-то двор; на земле лежит большой лист жести. Отец
хочет оторвать себе большой кусок, но предварительно оглядывается, нет ли
кого-нибудь. Он говорит ему, что нужно сказать только сторожу, тогда можно
взять сколько угодно. На этом дворе лестница ведет вниз в шахту, стены
которой обиты мягким, все равно как спинка кресла. В конце этой шахты
продолговатая платформа, а за ней еще одна шахта..."
Анализ. Пациент этот принадлежит к чрезвычайно неблагодарному в
терапевтическом отношении типу больных, которые до известного пункта
анализа не оказывают никакого сопротивления, потом, однако, становятся
почти совершенно недоступными. Сновидение это он разъяснил самостоятельно.
Эстрада, сказал он, это мои половые органы, воздушный шар перед нею - мой
пенис, на вялость которого я имею основания жаловаться. Разбираясь в
деталях, можно сказать, что круглая эстрада - седалище (причисляемое
детьми обычно к половым органам), а выступ спереди - scrotum86. В
сновидении отец спрашивает его, к чему это все, то есть осведомляется о
назначении и устройстве половых органов. Очевидно, что тут необходимо
предположить, что вопрос задает он отцу, а не наоборот; так как в
действительности он отца об этом никогда не расспрашивал, то мысль,
лежащая в основе сновидения, должна быть истолкована в виде желания или же
должна быть взята в условной форме: "Если бы я стал расспрашивать отца об
этих вещах..." С продолжением этой мысли мы еще встретимся ниже.
Двор, на котором лежит жесть, не должен быть истолкован символически: он
изображает попросту двор дома, где находится торговля отца пациента. Из
желания сохранить инкогнито последнего я заменяю "жестью" другой металл,
которым торгует его отец; это не изменяет нисколько сущности сновидения.
Пациент мой вступил в дело отца и был возмущен некоторыми его проделками и
махинациями, на которых, главным образом, и основывались его барыши. Таким
образом, продолжение вышеприведенной мысли, сказало бы: "(Если бы я его
спросил)... он обманул бы меня, как обманывает своих покупателей".
Относительно отрывания, служащего для изображения коммерческой
нечестности, пациент мой находит и другое толкование: оно означает
мастурбацию. Вполне в порядке вещей, что последняя снова приписывается
отцу, как и расспросы в первой части сновидения. Шахту он истолковывает,
как символ vagina, ссылаясь на мягкую обивку. Что опускание по лестнице и
поднимание изображает собой коитус, я знаю и на основании других
источников (ср. "Zentral-blatt fur Psychanalyse", № 1).
Детали относительно продолговатой платформы в первой шахте и второй шахты
он разъясняет биографически. Одно время он имел половые сношения, затем
вынужден был прекратить их и теперь при помощи лечения надеется снова их
начать. К концу сновидение становится менее отчетливым.
4. Мужские половые органы, символизируемые лицами, и женские -
ландшафтами. (Сновидение простой женщины, муж которой служит сторожем.
Сообщено Б. Даттнером).
...Кто-то забрался в дом, и она в страхе позвала сторожа. Но тот мирно
отправился вместе с громилами в церковь (влагалище), к которой вели
несколько ступеней (символ коитуса); позади церкви была гора (лобок), а
наверху густой лес (растительность на лобке). На стороже был шлем и ряса
(демоны в рясах, по словам специалистов, носят всегда фаллический
характер); у него большая рыжая борода. На громилах, мирно шедших с ним,
были длинные мешкообразные фартуки (две части мошонки). Из церкви в гору
вела дорога. Последняя с обеих сторон поросла травой и кустарником,
который становился все гуще и на вершине горы переходил в дремучий лес.

5. Сновидение о лестнице. (Сообщено и истолковано Отто Ранком).
"Я бегу вниз по лестнице за маленькой девочкой, которая что-то мне
сделала, и хочу ее наказать. Внизу кто-то (взрослая женщина?) задерживает
девочку; я хватаю ее, но не знаю, бил ли ее или нет, так как внезапно
попадаю на середину лестницы и имею с девочкой половое сношение (как будто
в воздухе). В сущности говоря, это даже не половое сношение: я только
касаюсь пенисом ее половых частей, причем ясно вижу откинутую назад
голову. Во время коитуса я вижу слева от себя (тоже как будто в воздухе)
две небольшие картины, изображающие дом, окруженный зеленью. На одной,
меньшей, на месте подписи художника имеется мое собственное имя, точно
картина предназначена мне в подарок ко дню рождения. Перед картинами висит
еще записка, на которой написано, что можно иметь и более дешевые картины;
(затем я вижу себя неясно, точно в постели на верхней площадке лестницы) и
просыпаюсь от ощущения влажности, объясняющейся испытанной поллюцией".
Толкование. Пациент вечером накануне сновидения был в книжном магазине,
где рассматривал картины, по сюжету аналогичные с приснившимися ему. Одна
из небольших картин ему особенно понравилась, он подошел к ней ближе и
прочел имя совершенно незнакомого ему художника.
В тот же вечер он, будучи в одном обществе, слышал об одной служанке,
которая хвасталась тем, что зачала своего внебрачного ребенка на лестнице.
Он осведомился о деталях этого незаурядного случая и узнал, что служанка
отправилась со своим поклонником в дом родителей, там было неудобно, и
возбужденный ухаживатель совершил коитус на лестнице.
Таковы впечатления предыдущего дня, чрезвычайно рельефно отразившиеся в
сновидении и целиком сохранившиеся в памяти пациента. Столь же отчетливо
сохранилось в нем и одно воспоминание детства, также включенное в
сновидение. Лестница в последнем похожа на лестницу того дома, где он
провел большую часть своего детства и где впервые познакомился сознательно
с восторгами половой жизни. На этой лестнице он часто играл и нередко
сползал верхом по перилам, причем испытывал половое возбуждение. В
сновидении он тоже быстро спускается с лестницы, так быстро, что, по его
собственным словам, не чувствует ступеней, а как бы "слетает" вниз. В
связи с детским переживанием это начало сновидения изображает,
по-видимому, момент сексуального возбуждения. На этой же лестнице в
соседней квартире пациент в детстве не раз затевал с соседскими детьми
игры, причем аналогичным же образом удовлетворял иногда половые желания.
Зная, на основании сексуально-символических исследований Фрейда (см.
Zentralblatt f. Psychoanalyse 1, с, 2 сл.), что лестница и восхождение по
ней символизируют почти всегда коитус, мы должны будем признать, что
сновидение представляется чрезвычайно прозрачным. Его мораль, как
показывает и его результат - поллюция, носит чисто сексуальный характер. В
состоянии сна пробуждается сексуальное желание. Оно повышается и приводит
к половому акту (изображенному в сновидении хватанием девочки и ее
увлечением на середину лестницы). До сих пор сновидение носит чисто
сексуально-символический характер и неопытному глазу представляется
совершенно непонятным. Но повышенному сексуальному возбуждению мало такого
символического удовлетворения, которое не нарушило бы спокойствия сна.
Возбуждение ведет к оргазму, и вся символика, связанная с представлением о
коитусе, оказывается изображением коитуса. - Если Фрейд в качестве одной
из причин сексуального характера этого символа (лестницы) указывает на
ритмический характер обеих процедур, то наше сновидение служит
нагляднейшим примером этого, так как, по категорическому утверждению
грезившего, ритмичность полового акта была наиболее рельефным элементом
всего сновидения.
Еще несколько слов по поводу обеих картин, которые, помимо их реального
значения, имеют и символическое: это явствует уже из того, что грезящий
видит две картины, одну побольше, одну поменьше, аналогично двум женщинам,
взрослой и девочке. То, что "можно иметь картины и подешевле", приводит к
представлению о проституции.
Смутная заключительная сцена, когда грезящий видит себя в постели на
верхней площадке лестницы и ощущает влажность, относится, по всей
вероятности, не только к детской мастурбации, но имеет связь с более
ранней enuresis nocturna87.
6. Модифицированное сновидение о лестнице.
Одному своему пациенту, воображение которого вращается вокруг матери и
которому снится нередко восхождение по лестнице в сопровождении матери, я
говорю, что умеренная мастурбация была бы, по всей вероятности, менее
вредна ему, чем его вынужденное воздержание. Эти слова вызывают у него
следующее сновидение:
"Учитель музыки упрекает его, что он забросил игру на рояля и не играет
этюды Мошеля и "Gradus ad Pas-nassum" Клементи88.
Пациент сообщает мне сновидение, замечает, что "Gradus" ведь тоже
лестница; и клавиатура, содержащая шкалу.

Можно с уверенностью сказать, что нет ни одного круга представлений,
который был бы недоступен изображению сексуальных явлений и желаний.
Я заключаю главу сновидением одного химика, молодого человека, заменившего
свои онанистические привычки сношениями с женщиной.
Предварительное сообщение. Накануне сновидения он объяснял одному студенту
сущность грильяровской реакции, при которой магнезия при каталитическом
действии йода растворяется в чистом эфире. За два дня до этого во время
производства этого опыта произошел взрыв, причем рабочий тяжело обжег себе
руку.
Сновидение I. Он должен приготовить бромистое соединение фенила и
магнезии, причем сам играет роль магнезии. У него странное состояние, он
все время говорит вполне правильно: мои ноги растворяются, колени
становятся мягкими. Он ощупывает ноги, вынимает их (сам не зная, каким
образом) из колбы и говорит: не может быть. Нет, все, все верно. Он
просыпается, но не вполне и повторяет про себя сновидение, так как решает
передать его мне. Он боится забыть его, находится в чрезвычайно
возбужденном состоянии и все время повторяет: "Фенил! Фенил!"
Сновидение II. Он со всей семьей в местечке X. В половине двенадцатого у
него свидание с одной дамой, но он просыпается только в половине
двенадцатого и говорит себе самому: "Уже поздно, пока я дойду, будет
половина первого". В эту минуту он видит, что вся его семья в сборе и
обедает; особенно отчетливо видит он мать и горничную с суповой миской. Он
думает: "Ну, раз уж обед, мне уйти не удастся".
Анализ. Не подлежит сомнению, что и первое сновидение связано с ожидаемым
свиданием. Студент, которому он давал разъяснения, очень противный субъект;
он сказал ему: "Это неправильно, потому что магнезии вовсе еще не было". -
Тот ответил, как будто это его ничуть не касалось: "Пусть будет
неправильно". Этот студент, вероятно, он сам; он так же равнодушен к
своему анализу, как тот к синтезу.
С другой стороны, он то, чем производится анализ (синтез). Дело идет об
успешности лечения. Ноги в сновидении вызывают воспоминание о вечере
накануне сновидения. Он танцевал с одной дамой, на которую у него свои
виды, и так крепко прижимал ее к себе, что один раз она даже вскрикнула.
Прикоснувшись к ее ногам, он ощутил ее ответное пожатие. В этой ситуации,
таким образом, женщина - магнезия в реторте, с которой дело налаживается.
По отношению ко мне он женственен, так же девственен по отношению к
женщине. Если с женщиной дело наладится, то оно наладится и с лечением.
Ощупывание ног и всего тела указывает на онанизм и на усталость
предыдущего дня. Свидание было назначено действительно в половине
двенадцатого. Его желание проспать этот час и остаться в домашней
привычной обстановке (то есть продолжать заниматься онанизмом)
соответствует его сопротивлению.
VI. РАБОТА СНОВИДЕНИЯ.
Все попытки подойти к разрешению проблемы сновидения связывались до сих
пор непосредственно с явным содержанием его, сохраняемым в воспоминании, и
были направлены на толкование именно этого содержания; или же отказывались
от какого бы то ни было толкования, обосновывая свое суждение о сновидении
постоянным указанием на его содержание. С нашей точки зрения, дело обстоит
совершенно иначе; для нас между содержанием сновидения и результатом
нашего исследования находится новый психический материал: скрытое "У симпатичного хозяина
был я недавно в гостях".
Хозяин в стихотворении Уланда - большая красивая яблоня. Тотчас вслед за
этим он вспоминает одно место из "Фауста":
Фауст: "Я видел яблоню во сне.
На ветке полюбились мне
Два спелых яблока в соку.
Я влез за ними по суку".
Красавица: "Вам Ева-мать страсть
Рвать яблоки в садах и красть.
По эту сторону плетня
Есть яблоки и у меня".
Перевод Б. Пастернака. (89)
Не подлежит ни малейшему сомнению, что разумеется здесь под яблоней и
яблоками. Красивый бюст был также в числе тех прелестей, которыми
приковывала к себе актриса моего пациента.
Мы имеем полное основание предполагать, что сновидение относится к
какому-нибудь впечатлению детства. Если это правильно, то оно должно
относиться к кормилице моего пациента, которому теперь скоро минет
пятьдесят лет. Кормилица, как и Сафо Доде, представляется намеком на
недавно покинутую им возлюбленную.
В сновидении появляется и брат (старший) пациента; он наверху, а мой
пациент внизу. Это опять-таки "переворачивание" истинного положения вещей,
так как брат его, как мне известно, утратил свое социальное положение, -
мой же пациент пользуется превосходной репутацией. "Переворачивание" это
имеет особый смысл. Оно имеет значение и для другого соотношения с Ни древо, ни уголь
не пылают в огне
так жарко, как тайная
страсть в глубине.

Она сама и подруга сидят в ложе ("засиделись в старых девах"); ее младшая
сестра, имеющая еще шансы выйти замуж, подает ей уголь: "Она не знала, что
так затянется". Что именно затянется, об этом в сновидении не говорится; в
рассказе мы бы добавили: представление; в сновидении, однако, мы можем
счесть эту фразу двусмысленной и добавить: "пока она выйдет замуж".
Толкование "тайная любовь" подкрепляется тогда упоминанием о кузене,
который сидит в партере с женой, и о возведенном на последнюю обвинении в
открытой любовной связи с аристократом. Противоречия между тайной и
открытой любовью, между ее страстью и холодностью молодой женщины
определяют собой сновидение. Там, как и здесь, имеется, однако,
посредствующее среднее звено - "высокое положение" - между аристократом и
музыкантом, подававшим большие надежды.
Наше исследование обнаруживает, таким образом, третий момент, участие
которого в превращении мысли, лежащей в основе сновидения, в его III. Мое собственное сновидение:
"Вместе с П. я иду в больницу. Мы проходим по улице, где я вижу много
домов и садов. У меня появляется мысль, что эта местность мне не раз уже
снилась. Но я не знаю дороги. П. говорит мне, что за углом ресторан. Я иду
туда и осведомляюсь о госпоже Лони. Мне говорят, что она живет с тремя
детьми в маленькой комнатке. По дороге к ней я встречаю какую-то женщину с
обеими моими дочерьми. Постояв с ними недолго, я беру их с собой. Я как бы
посылаю упрек по адресу жены за то, что она их оставила там".
При пробуждении я испытываю чувство удовлетворения и объясняю его себе
тем, что сейчас узнаю из анализа, что означает: мне не раз уже это
снилось. По поводу этого вопроса завязалась обширная полемика на страницах
"Revue philosophique" (парамнезия в сновидении). Анализ не разъясняет мне,
однако, этого; он показывает только, что чувство удовлетворения относится
к скрытому содержанию сновидения, а не к суждению о нем. Удовлетворение я
испытываю потому, что у меня есть дети. П. - человек, с которым я
некоторую часть жизненного пути прошел вместе; впоследствии он опередил
меня в социальном и материальном отношении, но его брак остался бездетным.
Анализ сновидения вскрывает два его мотива. Накануне я прочел в газете
объявление о смерти некоей г-жи Дона А. (отсюда и фамилия До-ни), умершей
от родов; жена сообщила мне, что ребенка у покойной принимала та же
акушерка, что и у нее. Имя Дона бросилось мне в глаза потому, что
незадолго до того я впервые встретил его в одном английском романе. Другой
источник сновидения явствует из времени его появления; я видел его как раз
в ночь накануне дня рождения моего старшего сына, одаренного, по-видимому,
поэтическим талантом.
IV. Такое же чувство удовлетворения испытал я по пробуждении от того
абсурдного сновидения, в котором отец после своей смерти играл видную
политическую роль в Венгрии: чувство это мотивируется продолжением
ощущения, сопровождавшего последнюю часть сновидения: "я вспоминаю, что он
на смертном одре был очень похож на Гарибальди и радуюсь, что это все-таки
осуществилось в действительности... (Дальнейшее забыто.)"
Анализ показывает мне, что относится к этому пробелу в сновидении:
упоминание о моем втором сыне, которому я дал имя одного великого
человека; в юношеские годы, особенно после моего пребывания в Англии,
человек этот производил на меня сильнейшее впечатление. Весь год ожидания
ребенка я намеревался дать ему это имя и с чувством удовлетворения
приветствовал его появление на свет, когда он оказался мальчиком. Нетрудно
подметить, как подавленная мания величия отца переносится в его мыслях на
детей;
приходится согласиться с тем, что это один из путей, по которым проходит
ставшее необходимым подавление этого стремления107. Свое право на
включение в данное сновидение мой сын приобрел благодаря тому, что с ним
приключился тот же грех, извинительный как для ребенка, так и для
умирающего.
V. Обращаясь теперь к суждениям, остающимся в сновидении и не
простирающимся на бодрствующее состояние, я с чувством облегчения замечаю,
что могу с этой целью привести несколько сновидений, уже рассмотренных
нами с другой точки зрения. Сновидение о Гете, обрушившемся на господина
М., содержит, по-видимому, целый ряд таких суждений. "Я стараюсь выяснить
себе соотношение времени, которое представляется мне невероятным". Разве
не содержится тут критическое сомнение в том, что Гете мог обрушиться на
молодого человека? "Мне думается, что ему было 18 лет". Это звучит совсем
как результат неверного вычисления; а фраза "я не знаю, какой сейчас год"
могла бы служить примером наличия колебания или сомнения в сновидении.
Из анализа этого сновидения я знаю, однако, что эти высказываемые,
по-видимому, лишь в сновидении суждения допускают иное объяснение, которое
делает их необходимыми для толкования сновидений и благодаря которому
устраняется абсурдность последних. Фразой "я стараюсь выяснить себе
соотношение времени" я становлюсь на место своего друга, который
действительно стремится выяснить роль времени в жизни. Благодаря этому
фраза теряет значение суждения, которое сопротивлялось бы абсурду
предыдущего. Конец ее: "которое представляется невероятным" относится к
дальнейшему: "Мне думается". Приблизительно в тех же словах я ответил
даме, рассказавшей мне о болезни ее брата: "Мне представляется
невероятным, чтобы восклицание "Природа, природа!" имело что-нибудь общее
с Гете; мне думается скорее, что оно носит сексуальный характер". Здесь
имеется, правда, суждение, высказанная мысль, но не в сновидении, а в
действительности;
повод его вспоминается и используется мыслями, скрывающимися за
сновидением. Содержание последнего присваивает себе это суждение, как и
всякую другую часть мыслей, лежащих в его основе.

Число 18, с которым самым бессмысленным образом связано в сновидении это
суждение, сохраняет еще следы того источника, из которого взято само
суждение. Наконец, "я не знаю, какой сейчас год" означает не что иное, как
мое отождествление себя с паралитиком.
При разъяснении мнимых суждений в сновидении следует руководствоваться тем
вышеуказанным правилом толкования, что связь отдельных элементов
сновидения настолько призрачна, что ее можно оставить в стороне и
подвергать анализу каждый элемент в отдельности. Сновидение представляет
собою конгломерат, который в целях анализа должен быть снова раздроблен на
отдельные части. С другой стороны, нельзя отрицать и того, что в
сновидениях проявляется особая психическая сила, создающая эту мнимую
связь отдельных элементов, иначе говоря, подвергающая вторичной обработке
материал, добытый деятельностью сновидения. Эта сила и является четвертым
моментом образования сновидений; о ней речь будет впереди.
VI. Я ищу другие примеры мыслительной работы в сообщенных мною ранее
сновидениях. В абсурдном сновидении о письме общинного совета я спрашиваю:
"Ты женился вскоре после этого? Я высчитываю, что я родился в 1856 году;
это представляется мне непосредственно следующим друг за другом". Мы видим
тут своего рода умозаключение. Отец женился в 1851 году;
я, старший, родился в 1856 году. Это верно. Мы знаем, что это
умозаключение желания, что в мыслях, скрывающихся за сновидением,
содержится следующее: раз-ница в 45 лет не имеет никакого значения. Однако
каждая часть этого умозаключения как по содержанию, так и по форме
детерминируется иначе в мыслях, лежащих в основе сновидения. Жениться
тотчас же после лечения собирается мой пациент, на терпение которого
жалуется мой коллега. Мое отношение к отцу в сновидении напоминает допрос
или экзамен и вызывает в памяти представление об одном университетском
преподавателе, который при записи студентов устраивал форменный допрос:
"Когда родились?" - "Отец?" Ему называли имя отца с латинским окончанием;
мы, студенты, думали, что гофрат из имени отца делает умозаключения, для
которых слишком мало данных в имени самого студента. Таким образом,
умозаключение в сновидении является лишь повторением другого,
представляющего собою часть материала в мыслях, скрывающихся за
сновидением. Отсюда мы узнаем кое-что новое. Если в содержании сновидения
имеется умозаключение, то оно исходит, наверное, из мыслей; в последних же
оно может быть частью материала воспоминаний, либо же в качестве
логической связи может соединять ряд отдельных мыслей. В том и другом
случае умозаключение в сновидении представляет собою умозаключение в
мыслях, лежащих в его основе. Это положение вносит некоторую поправку в
мои предыдущие утверждения относительно изображения логической связи.
Выше, однако, я описывал общий характер деятельности сновидения и не
касался ее мелких деталей.
Мы можем продолжить анализ сновидения. С допросом профессора связано
воспоминание о списке студентов (в мое время составлявшемся по-латыни). И
далее о моих занятиях. Пяти лет, предназначенных для прохождения курса
медицинского факультета, для меня оказалось недостаточно. Я продолжал
заниматься, хотя мои знакомые и считали меня бездельником, сомневаясь, что
из меня что-нибудь "выйдет". Тогда я решил поскорее сдать экзамены и
добился своего. Новое подкрепление мыслей, скрывающихся за сновидением.
"Хоть вы и сомневаетесь во мне, все-таки я достиг цели, все-таки я кончил
(zum Schluss gekommen)".
То же сновидение содержит в начале своем элементы, за которыми нельзя не
признать характера аргументации. Эта аргументация даже не абсурдна, она
могла бы с таким же успехом относиться и к бодрствующему мышлению. Я
смеюсь в сновидении над письмом общинного совета, так как, во-первых, в
1851 году меня не было еще в живых, во-вторых, отец, к которому это может
относиться, уже умер. То и другое не только справедливо, но совпадает
вполне с аргументами, которые я мог бы привести в случае получения такого
письма. Из прежнего анализа мы знаем, что это сновидение возникло на почве
мыслей, преисполненных горького сарказма; если мы примем во внимание,
кроме того, и чрезвычайно существенные мотивы к воздействию цензуры, то
поймем, что сновидение имеет полное основание конструировать безупречное
опровержение абсурдного предположения по примеру, содержащемуся в мыслях,
скрывающихся за ним. Анализ показывает, однако, что на сновидение не
возлагается труда самостоятельного творчества: оно может и должно
использовать с этой целью материал из мыслей. Все это похоже на то, как
если бы в каком-нибудь алгебраическом уравнении помимо знаков + и -
имелись еще знаки потенциала и радикала и кто-нибудь, описывая это
уравнение и не понимая его, переписал бы эти знаки вместе с цифрами в
полном беспорядке. Оба вышеназванных аргумента можно свести к следующему
материалу. Мне неприятно сознавать, что некоторые положения, которые я
кладу в основу своего психологического понимания психоневрозов, могут
вызвать при их опубликовании недоверие и смех. Так, например, я утверждаю,
что уже впечатления второго года жизни, а иногда даже и первого, оставляют
прочный след в душе впоследствии заболевающих и, хотя чрезмерно
преувеличиваются и искажаются памятью, все же могут дать первую и наиболее
глубокую основу истерических симптомов. Пациенты, которым я это в нужный
момент разъясняю, стараются пародировать мое положение, выискивая
воспоминания о том времени, когда их еще не было в живых. То же самое
могло произойти, по моему мнению, и с раскрытием неожиданной роли, которую
у больных женщин в их ранних сексуальных побуждениях играет отец. И то, и
другое, по моему глубокому убеждению, вполне справедливо. Для
подтверждения я перебираю в уме несколько примеров, когда ребенок теряет
отца в раннем детстве и когда позднейшие факты, иначе не поддающиеся
объяснению, доказывают, что ребенок сохранил все-таки бессознательное
воспоминание о столь рано утраченном им близком человеке. Я знаю, что оба
мои утверждения покоятся на выводах, справедливость которых может вызвать
возражения. Таким образом, лишь задача осуществления желания способствует
тому, что сновидение использует для конструирования безупречных
умозаключений материал именно этих выводов.

VII. В сновидении, которого я касался выше лишь вскользь, высказывается
удивление по поводу трактуемой им темы.
"Старый Брюкке поручил мне, по-видимому, произвести какой-то опыт;
странным образом дело идет о препарировании нижней части моего
собственного тела, таза и ног. Я вижу их перед собой как в анатомическом
театре, но не испытываю при этом ни боли, ни ужаса. Препарирует меня Луиза
Н. Мой таз очищается от мышц; я вижу его сверху и снизу, вижу и большие
кровавые узлы мускулов и думаю о геморрое. Необходимо еще снять все, что
покрывает стенки и напоминает серебряную фольгу. Но вот я опять очутился
на ногах, пошел по городу, но, устав, взял извозчика. К моему удивлению,
извозчик въехал в какие-то ворота; мы попали в узкий проезд, который в
конце заворачивает и ведет на открытую площадь. Потом я отправился куда-то
вместе с альпийским проводником.
У меня устали ноги, и он понес меня. Кругом было болото, мы шли по краю
его. На земле сидели люди, среди них девушки; впечатление цыганского
табора или поселения индейцев. Перед этим я сам еще все-таки шел по
болотистой местности и удивлялся, как-я способен на это, несмотря на
операцию. Наконец мы пришли в какой-то маленький деревянный дом, у
которого вместо задней стены было большое окно. Проводник спустил меня на
пол и положил на подоконник две лежавших тут же доски, чтобы, я мог
перейти через ров, вырытый под окном. Тут меня охватил страх за мои ноги.
Но вместо перекинутого мостика я увидел двух взрослых мужчин, лежавших на
деревянных скамьях вдоль стен, и рядом с ними двух детей. Как будто не
доски, а дети должны были послужить мостом для перехода... В страхе я
просыпаюсь".
Кто составил себе достаточное представление об интенсивности процесса
сгущения в сновидении, тот поймет без труда, сколько страниц должен был бы
занять анализ этого сновидения. Но в целях связности изложения я
воспользуюсь им, лишь как примером элемента удивления, которое в данном
случае реализуется в фразе: "странным образом". Перехожу к мотиву моего
сновидения. Им послужил визит той самой Луизы Н., которая в сновидении
препарирует мое туловище. Она пришла ко мне и сказала: "Дай мне что-нибудь
почитать". Я предлагаю ей роман "Она" Райдера Гаггарда. Странная книга,
но в ней много скрытого смысла, - начинаю я говорить, - тут и вечная
женственность, и бессмертие чувства"... Но она перебивает меня: "Я ее уже
читала. Нет ли у тебя чего-нибудь своего? " - "Нет, мои собственные
бессмертные произведения еще не написаны". - "Так когда же выйдет твое
последнее сочинение, которое, как ты обещал, будет доступно и для нас?" -
спрашивает она. Я понимаю, что ее устами говорит другой, и молчу; я думаю
о том, что мне приходится побороть в себе, чтобы выпустить в свет мое
сочинение о сновидениях, в котором я должен опубликовать столько
подробностей своей личной жизни. Препарирование собственного тела, которое
я вижу в сновидении, есть, таким образом, не что иное, как самоанализ,
связанный с сообщением собственных сновидений. Старый Брюкке вполне тут у
места; уже в первые годы своей научной деятельности я до тех пор не
решался опубликовать одну из своих работ, пока его энергичное воздействие
не побудило меня к этому. Дальнейшие мысли, однако, связанные с разговором
с Луизой Н., имеют слишком глубокие корни, чтобы быть сознательными;
они отклоняются от своего пути благодаря упоминанию о романе "Она" Райдера
Гаггарда. К этой книге и к другой того же автора "Сердце мира" относится
мое суждение "странным образом", между тем как многочисленные элементы
самого сновидения заимствованы из обоих фантастических романов. Болото,
через которое меня несет проводник, ров, который нужно перейти через
мостик, и т.п. относятся к роману "Она"; индейцы, девушка и деревянный
домик - к "Сердцу мира". В обоих романах центральное лицо - женщина, в
обоих идет речь об опасных странствованиях. Усталые ноги - несомненное
отражение реального ощущения предыдущих дней. Им соответствовала, по всей
вероятности, общая усталость и мысль: "Сколько смогу я еще влачить ноги?"
В романе "Она" дело кончается тем, что героиня вместо того чтобы достичь
бессмертия себе и другим, находит смерть в центральном огне земного шара.
Аналогичное чувство страха имелось, несомненно, и в мыслях, лежавших в
основе сновидения. "Деревянный дом" - это гроб, могила. Но в изображении
этой самой неприятной и жуткой из всех мыслей при помощи осуществления
желания сновидение проявило выдающиеся способности. Я действительно был
однажды в могиле, в этрусской гробнице в Орвиетто; это было тесное
помещение с двумя каменными скамьями вдоль стен, на которых лежали два
скелета. Совершенно такой же вид имеет деревянный дом в сновидении с той
только разницей, что камень заменен здесь деревом. Сновидение говорит,
по-видимому: "Если уж тебе суждено покоиться в гробу, пусть это будет хоть
этрусская гробница"; этим замещением она превращает печальную мысль в
желание. К сожалению, однако, сновидение, как мы увидим ниже, может
обратить в противоположность лишь представление, сопровождающее эффект, а
не его самого. Поэтому-то я и просыпаюсь в страхе;
предварительно, однако, находит свое изображение та мысль, что, быть
может, дети достигнут того, чего не достиг отец; это еще одно указание на
фантастический роман, в котором проводится мысль о сохранении существенных
черт личности в течение целого ряда поколений.

VIII. В следующем сновидении имеется также выражение удивления по поводу
переживаемого, но тут оно связано с попыткой такого оригинального,
глубокого и положительно остроумного объяснения, что я из-за него одного
считал бы нужным подвергнуть все сновидение анализу, если бы в нем не было
даже еще двух элементов, могущих для нас быть интересными. Ночью с 18 на
19 июля я ехал по южной железной дороге, уснул в купе и во сне услыхал:
"Голлтурн 10 минут!" Я думаю тотчас же о Голотурии -
естественно-историческом музее; это местечко, в котором горсть храбрецов
мужественно боролась с деспотизмом повелителя страны. Да, да,
контрреволюция в Австрии) Как будто местечко это в Штирии или в Тироле. Но
вот я вижу смутно небольшой музей, в котором сохраняются воспоминания об
этих людях. Я хочу выйти из вагона, но колеблюсь. На перроне много женщин,
торгующих овощами, они сидят, подобрав ноги, и протягивают пассажирам свои
корзины. Я не решался выйти из вагона, боясь, что поезд уйдет: между тем
он все еще стоит на станции. Неожиданно я оказываюсь в другом купе,
сидения тут такие узкие, что спинкой касаешься непосредственно спинок. Эта
фраза непонятна мне самому, но я следую правилу излагать сновидение так,
как оно приходило мне в голову при его записывании. Словесное выражение
тоже ведь часть изобразительной деятельности сновидения. Я удивляюсь
этому, но ведь я мог перейти в другое купе в сонном состоянии. Тут
несколько человек, среди них брат с сестрой, англичане. На полке, на стене
много книг. Я вижу "Wealth of nations" и "Matter and Motion" (108)
Максуэлла в толстых коричневых холщовых переплетах. Брат спрашивает
сестру, не забыла ли она захватить сочинения Шиллера. Книги на стене
принадлежат как будто то мне, то англичанам. Мне хочется вмешаться в их
разговор. Я просыпаюсь весь в поту. Окна в купе закрыты. Поезд стоит в
Марбурге".
Во время записи сновидения мне приходит в голову еще одна его часть,
пропущенная памятью. "Я указываю англичанам на одну из книг и говорю: "It
is from..." Но поправляюсь тотчас же: "It is by..." Брат замечает сестре:
"0н сказал правильно".
Сновидение начинается с названия станции; крик кондуктора, очевидно,
разбудил меня не вполне. Я заменил Марбург Голлтурном. То, что я слышал
восклицание "Марбург", доказывается упоминанием в сновидения о Шиллере,
который родился в Марбурге, хотя, правда, не в Штирии. Шиллер родился не в
Марбурге, а в Марбахе; это знает каждый немецкий гимназист; знаю это,
конечно, и я. Это снова одна из тех ошибок, которые вкрадываются в
изложение в виде возмещения умышленного искажения и которые я пытался
разъяснить в своей "Психопатологии обыденной жизни".
Я ехал хотя и в первом классе, но очень неудобно. Поезд был переполнен, в
купе я нашел господина и даму; они были в достаточной мере бестактны и не
сочли даже нужным скрыть свое неудовольствие по поводу моего вторжения. На
мой вежливый поклон они даже не ответили; хотя они и сидели рядом на
противоположной скамейке, однако, дама поспешила занять своим зонтиком и
третье место направо у окна. Дверь тотчас же они закрыли и стали
демонстративно говорить об опасности сквозняка. Они, вероятно, заметили,
что я страдаю от жары. Ночь была теплая, и в купе, закрытом со всех
сторон, было нестерпимо душно. По опыту я знаю, что так обычно ведут себя
пассажиры, едущие по бесплатным билетам. И действительно, когда пришел
кондуктор и я предъявил билет, раздался важный, чуть ли не грозный окрик
дамы: "У нас служебные".
Она была высокого роста, полная, в возрасте, критическом для женской
красоты; муж ее все время молчал и сидел неподвижно. Я попробовал уснуть и
в сновидении жестоко отомстил своим нелюбезным спутникам. Трудно
представить себе, какие оскорбления и ругательства по их адресу скрываются
за отрывочными элементами первой половины сновидения. После удовлетворения
этой жажды мести проявилось желание перейти в другое купе. Но тут, однако,
что-то заставляет меня найти объяснение этой перемене места действия
сновидения. Как я попал вдруг в другое купе? Я ведь не помню, чтобы я
переходил. Мне оставалось только одно: предположить, что я перешел в
сонном состоянии', это очень странное явление, но примеры его знакомы
невропатологам. Нам известны случаи, когда человек совершает путешествие в
полубессознательном состоянии, ничем, однако, не обнаруживая его; проходит
некоторое время, и он приходит в себя и сам удивляется пробелам в своих
воспоминаниях. Таким случаем "automatisme ambulatoire" 109 я уже в
сновидении считаю мой переход из одного купе в другое.
Анализ допускает и другое толкование. Объяснение, которое удивляет меня,
если я приписываю его деятельности самого сновидения, неоригинально, а
скопировано с невроза одного из моих пациентов. Мне приходилось уже
рассказывать об этом чрезвычайно интеллигентном и в общем весьма
добродушном молодом человеке, который вскоре после смерти родителей стал
приписывать себе преступные наклонности убийцы и страдал от тех мер
предосторожности, которые принял против себя самого, желая предотвратить
возможность проявления этих наклонностей. Это был случай тяжелой формы
навязчивых мыслей при полном сохранении рассудка. Вначале он мучился,
гуляя по улице, необходимостью отдавать себе отчет, куда деваются
встречные прохожие; когда кто-нибудь ускользал от его преследующего
взгляда, он испытывал мучительное сомнение, не он ли "убрал" его. Между
прочим, за этим скрывалось представление о Каине, ибо ведь "все люди
братья". В конце концов он перестал выходить из дома и стал жить в четырех
стенах своей квартиры. До него через посредство газет продолжали, однако,
доходить известия об убийствах, совершаемых в городе, и его совесть
внушала ему своего рода сомнение, не он ли преступник, которого ищут.

Сознание, что он уже несколько недель не выходил из дому, предотвращало в
первое время эти сомнения, пока однажды ему не пришло в голову, что он мог
выйти из дому в бессознательном состоянии и таким образом совершить
убийство, сам о нем не помня, разумеется. С этого дня он запер парадную
дверь, вручил ключ привратнице и категорически запретил ей отдавать ему
этот ключ, даже если он его у нее потребует.
Сюда относится, таким образом, мое объяснение того, что я перешел в другое
купе в бессознательном состоянии; оно перенесено в сновидение в готовом
виде из мыслей, скрывающихся за ним, и имеет очевидною целью отождествить
меня с личностью этого пациента. Воспоминание о нем пробудилось благодаря
следующей ассоциации. Несколько недель назад мне пришлось провести с этим
господином ночь в купе; он совершенно выздоровел и сопровождал меня в
провинцию к своим родственникам, которые вызвали меня на консультацию. Мы
заняли отдельное купе, открыли окно и долго беседовали. Я знал, что его
болезнь коренится во враждебных импульсах по отношению к отцу, относящихся
к его раннему детству и имеющих сексуальное основание. Вторая сцена
сновидения сводится действительно к представлению о том, что мои
нелюбезные спутники потому так восстановлены против меня, что мой приход
помешал их нежному тет-а-тет. Это представление относится, однако, к
воспоминанию детства: ребенок, побуждаемый, вероятно, половым
любопытством, крадется в спальню родителей, но встречает грозный окрик
отца.
Я считаю излишним приводить дальнейшие примеры. Все они подтвердили бы
только то, что мы заключили уже из всех нами разобранных: то, что акт
суждения в сновидении представляет собою лишь повторение своего образца в
мыслях, скрывающихся за сновидением. В большинстве случаев повторение это
ни с чем не связано и плохо приспособлено к остову сновидения;
иногда же, как в наших последних примерах, оно использовано настолько
удачно, что на первый взгляд производит впечатление самостоятельного
мышления в-сновидений. В дальнейшем мы обратимся к рассмотрению той
психической деятельности, которая, хотя и не всегда, по-видимому,
фигурирует при образовании сновидений, но которая, будучи в наличии,
стремится безупречно и осмысленно соединить в одно целое элементы
сновидения, столь различные по своему происхождению. Предварительно,
однако, мы должны рассмотреть аффекты, проявляющиеся в сновидении, и
сравнить их с аффектами, вскрываемыми анализом в мыслях, лежащих в основе
сновидения.
ж) Аффекты в сновидении. Чрезвычайно меткое замечание Штрикера (77)
обратило наше внимание на то, что проявления аффектов в сновидении не
допускают того пренебрежения, с которым мы относимся после пробуждения к
содержанию сновидения. "Если я в сновидении боюсь разбойников, то хотя
разбойники и иллюзии, зато страх вполне реален"; точно так же обстоит дело
и в том случае, когда в сновидении я испытываю радость. По свидетельству
нашего ощущения, аффект, испытываемый нами в сновидении, отнюдь не менее
значителен, чем испытываемый наяву и обладающий тою же интенсивностью;
более энергично, чем кругом своих представлений, требует сновидение своими
аффектами включения в число действительных переживаний нашей души. Мы не
производим, однако, этого включения в бодрствующем состоянии, так как не
умеем психически оценивать аффект иначе, как только в связи с определенным
кругом представлений. Если аффект и представление по характеру своему и
интенсивности не совпадают, то наше бодрствующее суждение приходит в
смущение.
В сновидениях вызывало всегда удивление то обстоятельство, что
представления не сопровождаются аффектами, которые в бодрствующем мышлении
мы считаем необходимыми. Штрюмпель говорит, что в сновидении представления
утрачивают свою психическую ценность. С другой стороны, мы можем наблюдать
нередко и то, что интенсивный аффект возникает по поводу содержания, не
дающего, по-видимому, ни малейшего повода к этому. Я нахожусь в сновидении
в ужасном, опасном положении или в отвратительной обстановке, но не
испытываю при этом ни страха, ни отвращения; в другой раз, наоборот, я
могу возмутиться самыми невинными вещами или могу обрадоваться по поводу
какой-либо безделицы.
Эту загадку сновидения разрешить легче, чем всякую другую: нам достаточно
только перейти от явного содержания сновидения к скрытому. Мы не будем
останавливаться даже на этом, а скажем только: анализ показывает нам, что
представления претерпевают, различного рода замещения и смещения, между
тем как аффекты остаются в неизмененном виде110. Неудивительно поэтому,
что представления, измененные искажающей деятельностью сновидения,
перестают соответствовать неизменившимся аффектам: стоит только анализу
переставить истинное содержание на его прежнее место, как соответствие
будет вновь восстановлено.
В психическом комплексе, подвергшемся воздействию цензуры, единственной
неприкосновенной составной частью являются аффекты; лишь они могут указать
нам правильный путь к толкованию. Еще более рельефно, чем в сновидении,
проявляется эта особенность в психоневрозах. Аффект здесь всегда
обоснован, по крайней мере, по характеру своему; лишь интенсивность его
может повышаться вследствие колебания невротического внимания. Если
истерик удивляется, почему он боится какой-нибудь безделицы, если человек,
страдающий навязчивыми представлениями, недоумевает, почему какой-нибудь
пустяк может вызывать в нем столь тягостные угрызения совести, то оба
заблуждаются, считая наиболее существенным эту безделицу или пустяк;
они тщетно борются, беря исходным пустяком своего мышления эти
представления. Психоанализ указывает нам правильный путь, признавая,
наоборот, сам аффект вполне обоснованным и отыскивая представление,
относящееся к нему, но оттесненное произведенным замещением. Мы
предполагаем, конечно, что проявление аффекта и круг представлений не
составляют того неразрывного органического целого, каким мы их привыкли
считать: обе эти части лишь спаяны друг с Другом я могут быть без труда
разделены при помощи анализа. Толкование сновидений указывает на то, что в
действительности дело обстоит именно таким образом.

Я приведу сначала пример, в котором анализ разъясняет отсутствие аффекта
при круге представлений, который, несомненно, должен был бы вызвать
таковой.
II. Юна видит в пустыне трех львов, из которых один смеется, она их не
боится. Но ей все-таки приходится, должно быть, спасаться от них бегством,
так как она хочет влезть на дерево', но ее опередила ее кузина,
французская учительница и так далее"
Анализ представляет нам следующий материал. Индифферентным мотивом
сновидения послужила фраза из учебника английского языка: грива -
украшение льва. У отца ее была большая борода, обрамлявшая лицо, точно
грива. Ее английскую учительницу зовут мисс Лиане (Lions - львы). Один
знакомый прислал ей томик баллад Леве (Lewe - лев). Вот и три льва; чего
же ей их бояться? Она читала недавно рассказ, в котором негра преследует
толпа; негр влезает на дерево. Вслед за этим идут другие воспоминания
аналогичного характера: рецепт охоты на львов, даваемый юмористическим
журналом - нужно взять пустыню и просеять ее через решето, песок
просеется, а львы останутся. Затем забавный, но не совсем приличный
анекдот про одного служащего: его спросили, почему он не постарается
заслужить благосклонность начальника; он ответил: я хотел было пролезть,
но меня опередил другой. Весь этот материал становится понятен, если
принять во внимание, что грезившая принимала у себя накануне сновидения
начальника своего мужа. Он был очень любезен, поцеловал ей руку, и она
перестала бояться его, несмотря на то что он "крупный зверь" и считается в
столице "светским львом".
II. Для второго примера я сошлюсь на сновидение той девушки, которой
приснился маленький сын ее сестры, лежащий в гробу, но которая, как я
добавлю теперь, не испытала при этом ни скорби, ни грусти. Из анализа мы
уже знаем, почему это было именно так. Сновидение скрывает лишь ее желание
свидеться с любимым человеком. Аффект направлен именно на это желание, а
не на его сокрытие. Для скорби не было никакого повода.
В некоторых сновидениях аффект сохраняет все-таки хоть и слабую связь с
тем кругом представлений, который заместил соответствующий ему. В других
же разложение комплекса происходит энергичнее. Аффект совершенно
отделяется от соответствующего ему представления и включается в какое-либо
место сновидения, наиболее подходящее для него в новом расположении
элементов последнего. Дело обстоит тут аналогично тому, как в вопросе о
роли и значении актов суждения в сновидениях. Если в мыслях, скрывающихся
за сновидением, имеется какое-либо более или менее значительное суждение,
то таковое же имеется и в самом сновидении; но в последнем оно может
относиться совершенно к другому материалу. Нередко такое смещение
совершается по принципу противоположности.
Последний случай я разъясню на следующем примере, который я подвергаю
исчерпывающему анализу.
III. "3амок на берегу моря, впоследствии, однако, на берегу не моря, а
узкого канала, ведущего в море. Г. П. - губернатор крепости. Я стою вместе
с ним в большой трехсветной зале: перед окнами возвышаются форты. Я -
морской офицер, прикомандированный к гарнизону. Мы опасаемся нападения
неприятельских кораблей;
крепость на осадном положении. Г. П. намеревается уйти, он дает мне
указания, как действовать в случае нападения, его больная жена вместе с
детьми тут же в крепости. Когда начнется бомбардировка, надо будет
очистить большую залу. Он дышит тяжело и хочет уйти. Но я удерживаю его и
спрашиваю, как в случае необходимости послать ему донесение. Он отвечает
мне что-то, но вдруг падает мертвый. По всей вероятности, я чрезмерно
утомил его вопросами.
Смерть его не производит, однако, на меня впечатления я думаю о том,
останется ли вдова в замке, нужно ли мне донести о смерти губернатора
главнокомандующему и вступлю ли я как следующий по старшинству в
начальствование над крепостью. Я стою у окна и смотрю на проходящие
корабли, по зеленой воде быстро мчатся купеческие суда, одни с несколькими
трубами, другие с пузатой крышей (похожей на крышу вокзала во
вступительном, не сообщаемом мною сновидении). Подле меня мой брат; мы оба
смотрим в окно на канал. При виде одного корабля мы пугаемся и восклицаем:
неприятельский корабль! Оказывается, однако, что это возвращаются суда,
которые я уже знаю. Проплывает небольшое судно, комично срезанное на
половине своей длины; на палубе видны, странные предметы, что-то вроде
бокалов и флаконов. Мы кричим в один голос: "Fhihstiicksschiff" ("судно
для завтрака")".
Быстрое движение кораблей, темная синева воды, черный дым труб - все это
вместе производит мрачное, довольно гнетущее впечатление.
Место действия в этом сновидении составлено из воспоминаний о нескольких
путешествиях по Адриатическому морю (Мирамаре, Дуино, Венеция, Аквилейя).
Непродолжительная, но в высшей степени приятная поездка в Аквилейю вместе
с моим братом за несколько недель до сновидения была у меня свежа в
памяти. Морская война Америки и Испании и связанные с нею заботы о судьбе
моих родственников, живущих в Америке, играют тут тоже довольно видную
роль. В двух местах этого сновидения имеются проявления аффекта. В одном
месте ожидаемый аффект отсутствует, тут имеется категорическое указание на
то, что смерть губернатора не производит на меня впечатление. В другом
месте, думая, что я вижу неприятельское судно, я пугаюсь и действительно
испытываю в сновидении все ощущения страха. Аффекты размещены в этом
превосходно сконструированном сновидении так удачно, что избегнуто какое
бы то ни было противоречие. У меня ведь нет никакого основания пугаться
при смерти губернатора, и, с другой стороны, вполне естественно, что я в
качестве коменданта крепости пугаюсь при виде неприятельского корабля.

Анализ показывает, однако, что Г. П. лишь замещает мое собственное "я" (в
сновидении я его преемник, заместитель). Я - губернатор, который внезапно
умирает. Мысли, скрывающиеся за сновидением, интересуются будущим моих
близких в случае моей преждевременной смерти. Другой неприятной мысли в
материале сновидения не имеется. Страх, связанный в сновидении с видом
неприятельского судна, должен быть перенесен оттуда и включен сюда. Анализ
показывает, наоборот, что круг мыслей, из которых взят военный корабль,
полон радостных и светлых воспоминаний. Год тому назад мы были в Венеции,
стояли в один дивный летний день у окна нашей комнаты на Рива Чиавони и
смотрели на лазурную лагуну, на которой как раз было больше движения, чем
обыкновенно. Ожидались английские суда и готовилась торжественная встреча.
Вдруг жена моя закричала радостно, как ребенок: английский корабль! В
сновидении я пугаюсь при тех же словах; тут мы опять-таки видим, что речь
в сновидении происходит от речи в действительности. Что и элемент
"английский" не остался неиспользованным деятельностью сновидения, мы
скоро увидим. Я превращаю здесь, следовательно, радость в страх; мне
остается только упомянуть, что я благодаря этому превращению изображаю
часть скрытого содержания сновидения. Пример нам показывает, однако, что
сновидению предоставляется право выделить повод к аффекту из его общей
связи с мыслями и включить в любое место содержания сновидения.
Я пользуюсь тут случаем, чтобы подвергнуть более детальному анализу
"Friihstiicksschiff", появление которого в сновидении столь абсурдно
завершает превосходно и осмысленно сконструированную ситуацию. Напрягая
свою память, я вспоминаю, что судно это было черное; со стороны его
срезанного конца оно было похоже на одну вещь, обратившую на себя наше
внимание в музеях этрусских городов. То была прямоугольная чаша из черной
глины с двумя ручками; в ней стояли вещицы наподобие кофейных или чайных
чашек; все вместе напоминало сервиз для завтрака (Fruhstiick). На наши
расспросы нам ответили, что это туалет этрусской женщины с
принадлежностями для румян и пудры; мы шутя сказали, что было бы недурно
привезти его жене в подарок. Объект сновидения означает, следовательно -
черный туалет, траур и указывает на смерть. Другим своим концом объект
сновидения напоминает ладью, на которую в древности клали тело умершего и
пускали по волнам. Сюда относится и то, почему в сновидении суда
возвращаются.
"Тихо, на спасенной ладье, в гавань вплывает старик".
Это возвращение после кораблекрушения (nach dem Schiff bruche), судно ведь
сломано наполовину (abgeb-rochen). Откуда же название Fruhstiicksschiff"
? Здесь-то и используется слово "английский" (смотри выше). Завтрак -
Fruhsciick - breakfast - Brechen и относится опять-таки к Schiffgbruch, a
Fasten (пост) имеет связь с трауром.
Однако у этого судна лишь название образовано сновидением. Само оно
существовало в действительности и напоминает мне приятнейшие часы моего
последнего путешествия. Относясь подозрительно к кушанью в Акви-лейе, мы
взяли с собой провизию из Герца, купили в Аквилейе бутылку чудесного
истрийского вина, и, в то время как маленький почтовый пароход медленно
плыл по каналу delle Mee, направляясь в Града, мы, единственные пассажиры,
устроили себе на палубе превосходнейший завтрак, который пришелся нам по
вкусу, как никогда. Это и было, значит, ^Fruhstucksschiff", и именно за
этим воспоминанием о приятном удовольствии скрывает сновидение скорбные
мысли о неизвестном, загадочном будущем.
Отделение аффектов от представлений, вызывающих их проявление, - наиболее
яркое и рельефное изменение, претерпеваемое ими при образовании
сновидения, но далеко не единственное и не наиболее существенное из всего
того, чему подвергаются они на пути от мыслей, скрывающихся за
сновидением, вплоть до явного содержания последнего. При сравнении
аффектов в этих мыслях с таковыми же в сновидении бросается в глаза тотчас
же следующее: там, где в сновидении имеется аффект, он имеется и в мыслях,
но не наоборот. Сновидение в общем более бедно аффектами, нежели
психический материал, из обработки которого оно образовалось;
восстановив мысли, лежащие в основе сновидения, я вижу, что в них
постоянно отражаются наиболее интенсивные душевные движения, зачастую
борющиеся с другими, им диаметрально противоположными. Обращая же взор
снова на сновидение, я вижу, что оно почти всегда бесцветно и лишено какой
бы то ни было окраски интенсивного аффекта. Сновидение подымает на уровень
безразличия не только содержание, но и эмоциональную окраску моего
мышления. Я решаюсь утверждать даже, что сновидение совершает подавление
аффектов. Возьмем хотя бы сновидение о ботанической монографии. Ему в
сновидении соответствует пламенная и убежденная защита моего права
поступать так, как я хочу, и устраивать свою жизнь так, как мне самому это
кажется лучшим и правильным. Возникшее отсюда сновидение гласит в самом
безразличном тоне: я написал монографию, она лежит передо мною, в ней
много таблиц в красках и засушенных цветов. Тут словно покой кладбища; не
слышно и следа шума битвы.

Может быть, правда, и иначе: и в самом сновидении могут быть интенсивные
проявления аффектов; мы, однако, остановимся пока на том неоспоримом
факте, что большинство сновидений представляются нам крайне
индифферентными, между тем как мысли, скрывающиеся за ним, связаны
постоянно с глубоким и повышенным чувством.
Дать здесь полное теоретическое объяснение подавления аффектов со стороны
сновидения я затрудняюсь:
оно поставило бы на очередь подробное рассмотрение теории аффектов и
самого процесса подавления. Я выставлю лишь два положения. Проявление
аффекта я вынужден - по другим соображениям - считать центростремительным
процессом, направленным в глубь нашего тела по аналогии с моторным и
секреторным процессом иннервации. Подобно тому как в состоянии сна
отсутствует, по-видимому, посылка моторных импульсов во внешний мир, так и
центростремительное вызывание аффектов может затрудняться бессознательным
мышлением во время сна. Проявления аффектов во время хода мыслей,
полагаемых в основу сновидения, в значительной мере сами по себе
ослабляются; отсюда ясно, что не могут быть сильными и те из них, которые
включаются в сновидение. Согласно этому в "подавления аффектов" повинна
как будто не деятельность сновидения, а просто-напросто состояние сна.
Быть может, это и так, но во всяком случае, это далеко еще не все. Мы
должны подумать и о том, что каждое более или менее сложное сновидение
оказывается результатом взаимодействия различных психических сил. С одной
стороны, мыслям, образующим желание, приходится выдерживать сопротивление
цензуры, с другой же - мы видели уже неоднократно, что даже в
бессознательном мышлении каждая мысль связана с другой, ей противоречащей;
так как все эти мысли способны вызывать аффекты, то в общем мы едва ли
впадем в ошибку, если сочтем подавление аффектов результатом тормозящего
воздействия, которое оказывают друг на друга противоречивые элементы и
которое испытывают подавленные стремления со стороны цензуры. Таким
образом, подавление аффектов есть второй результат воздействия цензуры в
сновидении; первым результатом его было искажение.
Я приведу один пример, в котором индифферентный тон содержания сновидения
может быть объяснен противоречивостью мыслей, скрывающихся за последним.
Нижеследующее короткое сновидение должно, конечно, вызвать у каждого
читателя чувство отвращения.
IV. "Возвышение; на нем нечто вроде отхожего места; длинная скамья, на
одном конце большое отверстие. Весь задний край покрыт испражнениями
различной величины и свежести. Позади скамейки кустарник. Я мочусь на
скамейку; длинная струя мочи смывает всю грязь. Засохшие экскременты
отделяются и падают в отверстие. Но на конце остается все-таки что-то еще".
Почему не испытал я никакого отвращения при этом сновидении?
Как показывает анализ, только потому, что образованию этого сновидения
способствовали самые приятные мысли. При анализе мне тотчас же приходят в
голову авгиевы конюшни, очищенные Геркулесом. Этот Геркулес - я.
Возвышение и кустарник относятся к местности в Аусзее, где живут сейчас
мои дети. Я раскрыл этиологию детских неврозов и тем самым предохранил
своих детей от заболевания. Скамейка, исключая, конечно, отверстия, в
точности напоминает собою мебель, подаренную мне одной благодарной
пациенткой. Она свидетельствует о том, что пациенты ценят меня. Даже
собрание человеческих экскрементов допускает самое невинное толкование.
Как это ни странно, но это лишь воспоминание о прекрасной Италии; там в
маленьких городках ватерклозеты, как известно, устроены чрезвычайно
примитивно. Струя мочи, смывающая все вокруг, несомненное указание на
манию величия. Точно таким же способом Гулливер тушит пожар у лилипутов,
этим, правда, он навлекает на себя немилость миниатюрной королевы. Но
тиГаргантюа, сверхчеловек мэтра Рабле, мстит аналогичным образом парижанам;
он садится верхом на Нотр-Дам и направляет на город струю мочи. Книгу
Рабле с иллюстрациями Гарнъе я перелистывал как раз вчера вечером перед
сном. И удивительно: снова доказательство того, что я сверхчеловек.
Площадка на Нотр-Дам была летом излюбленным местопребыванием в Париже;
каждый день я прогуливался там между причудливыми и страшными химерами.
То, что все экскременты исчезают так быстро, относится к изречению:
"affauit etdissipati sunt", которое я поставил когда-то эпиграфом к своему
очерку по терапии истерии.
А вот и активный повод сновидения. В жаркий летний вечер я читал лекцию о
связи истерии с извращениями; все, что я говорил, меня почему-то не
удовлетворяло и казалось несущественным и неважным. Я был утомлен, не
испытывал никакого удовольствия от работы и стремился прочь от этого
копания в человеческой грязи к своим детям и к красотам Италии. В таком
состоянии духа я отправился из аудитории в кафе, что бы посидеть немного
на воздухе и чуть-чуть закусить; аппетита у меня, впрочем, не было. Но со
мной пошел один из моих слушателей; он попросил разрешения посидеть со
мной, пока я выпью кофе, и начал читать мне панегирик: сколькому он от
меня научился, он смотрит теперь на все другими глазами, я очистил авгиевы
конюшни заблуждений и предрассудков в учении о неврозах словом, я -
великий человек. Мое настроение плохо подходило к этому панегирику, я не
мог подавить отвращения, ушел поскорее домой, стараясь избавиться от него,
перелистал перед сном книгу Рабле и прочел еще рассказ К. Мейера
"Страдания одного мальчика".

Из этого материала и образовалось сновидение; новелла Мейера включила в
него еще воспоминание детства (ср. сновидение о графе Туне, последнюю
часть). Настроение, проникнутое чувством неудовлетворенности и отвращения,
проявилось в сновидении лишь в том, что доставило почти весь материал его
содержанию. Но ночью проявилось противоположное настроение и взяло верх
над первым. Содержанию сновидения пришлось принять такой характер, который
дал бы возможность в одном и том же материале выразить и желание умалить
свои заслуги, и желание превознести себя. Из этого компромисса и
образовалось двусмысленное содержание сновидения, а из толкований двух
противоречий - его индифферентный тон.
По теории осуществления желаний сновидение это было бы невозможно, если бы
с чувством отвращения не столкнулась противоположная, хотя и подавленная,
но приятная мания величия. Неприятное не находит себе выражения в
сновидении; неприятное в наших мыслях включается в сновидение лишь в том
случае, когда оно уступает свое отражение осуществлению желания.
Но сновидение может производить с аффектами в мыслях, скрывающихся за
ними, еще и другие операции, не только включать их в свое содержание или
подавлять. Оно может обращать их в свою противоположность. Рассматривая
правила толкования, мы говорили о том, что каждый элемент сновидения может
означать в толковании как свою противоположность, так и самого себя.
Заранее никогда нельзя сказать этого; решающее слово произносит здесь
общая связь всего целого. Это обстоятельство было подмечено, по-видимому,
и народной мудростью: народные сонники при толковании сновидений очень
часто поступают по принципу контраста. Такое обращение в противоположность
становится возможным благодаря внутреннему ассоциативному сцеплению,
которое в нашем мышлении связывает представление о каком-либо предмете с
представлением, ему противоположным. Как и всякое смещение, оно служит
целям цензуры, но становится нередко и орудием осуществления желания, так
как последнее состоит ведь не в чем ином, как в замещении неприятного
представления ему противоположным III.
Подобно представлениям, могут в сновидении обращаться в противоположность
и аффекты в мыслях, скрывающихся за ним; по всей вероятности, это
превращение аффектов производится большей частью цензурой. Подавление
аффектов и превращение их и в социальной жизни, в которой мы нашли ту же
цензуру, что и в сновидении, служит прежде всего целям маскировки,
сокрытия. Когда я разговариваю с кем-нибудь, с кем я должен так или иначе
считаться, но кому мне хотелось бы высказать свои враждебные чувства, то
для меня гораздо важнее скрыть от него выражение своего аффекта, чем
смягчить лишь словесное выражение своих мыслей. Если я говорю этому
человеку не враждебные слова, но сопровождаю их все же взглядом или жестом
презрения или ненависти, то впечатление у этого человека получается почти
то же, как если бы я беззастенчиво кинул ему в лицо все свое презрение.
Цензура заставляет меня, таким образом, прежде всего подавлять свои
аффекты, и если я хороший актер, то я проявлю противоположный аффект; буду
смеяться там, где мне хотелось бы возмущаться, и буду вежлив тогда, когда
мне хотелось бы презирать.
Мы знаем уже один превосходный пример такого превращения аффектов в целях
цензуры сновидения. В сновидении о "дяде с бородой" я испытываю нежное
чувство к своему другу Р., в то время как мысли, скрывающиеся за
сновидением, ругают его дураком. Из этого примера превращения аффектов мы
вывели первое указание на наличие цензуры в сновидении. И здесь у нас нет
основания предполагать, что сновидение создает заново этот контр-аффект;
оно находит его обычно в готовом виде в материале мыслей и возвышает его
лишь психической силой контр-мотивов до тех пор, пока он не становится
пригоден для образования сновидения. В упомянутом сновидении о дяде нежный
контр-аффект проистекает, по-видимому, из источника детства (как
разъясняет и продолжение сновидения), так как отношения дяди и племянника
благодаря своеобразному характеру переживаний моего раннего детства стали
для меня источником всех дружеских и враждебных чувств.
Есть группа сновидений, особенно претендующих на наименование "лицемерных"
и подвергающих тяжелому испытанию теорию осуществления желаний. Я обратил
на них внимание, когда г-жа д-р М. Гильфердинг сообщила в "Венском
психоаналитическом обществе" следующее интересное место из произведения
Розеггера.
Розеггер в "Лесной родине" (II т.) в рассказе "Чужой" говорит: "На сон я в
общем пожаловаться не могу, но в бесчисленное количество ночей я, наряду
со своей скромной жизнью студента и литератора, влачил жизнь портновского
подмастерья - то была тень, призрак, от которого я не мог избавиться.
Днем я вовсе не часто погружался в размышления о своем прошлом. Мечтателю,
выросшему из кожи филистера, есть подумать кое о чем и другом. Но он не
думал и о своих ночных сновидениях. Лишь впоследствии, когда я научился
размышлять обо всем и когда во мне вновь зашевелилась душа филистера, я
задумался над тем, почему, в сущности, я всегда играю в сновидениях роль
портновского подмастерья и почему в качестве такового я всю жизнь работаю
без вознаграждения на своего мастера. Когда я сидел подле него, строчил
или гладил, я всегда сознавал превосходно, что у меня много Других забот и
интересов. Мне было тяжело, неприятно, я сожалел о потере времени, которое
я мог бы использовать лучше и целесообразнее. Когда я чем-нибудь не
угождал мастеру, я терпеливо сносил его брань; о вознаграждении не было,
однако, никогда и речи. Часто, сидя согнувшись в темной мастерской, я
решал отказаться от работы. Однажды я заявил даже об этом мастеру, но тот
не обратил ни малейшего внимания, и я снова продолжал строчить для него.

Как отрадно было для меня пробуждение после этих томительных и скучных
часов. Я твердо решался при повторении этого тягостного сна энергично
сбросить его с себя и громко закричать: все это глупости, я лежу в постели
и сплю... Но в следующую ночь я сидел опять в мастерской.
Так в жутком однообразии проходил год за годом. В один прекрасный день,
когда мы с мастером работали у Альпельгофера, у того крестьянина, к
которому я поступил в учение, мастер остался особенно недоволен моей
работой. "Мне хотелось бы только знать, о чем ты все думаешь!" - сказал он
и сердито взглянул на меня. Я подумал, что самое разумное - было бы
встать, сказать мастеру, что я работаю на него только из любезности, и
уйти. Но я этого не сделал. Я спокойно отнесся к тому, что мастер нанял
еще одного подмастерье и велел мне дать ему место на нарах. Я подвинулся в
угол и продолжал шить. В тот же день был нанят еще один подмастерье, тот
самый, который работал у нас девятнадцать лет назад и тогда по дороге из
трактира упал в реку. Он хотел сесть за работу, но для него не было места.
Я посмотрел вопросительно на мастера, и тот ответил мне: "У тебя нет
способности к портновскому делу. Можешь идти". Мной овладело такое чувство
страха, что я проснулся.
В окна брезжило серое утро. Меня окружали произведения искусства; в
стильном книжном шкафу ждал меня вечный Гомер, исполинский Данте,
несравненный Шекспир, славный Гете - все гиганты мысли, бессмертные. Из
соседней комнаты доносились звонкие голоса проснувшихся детей, ласкавшихся
к матери. У меня было чувство, будто я вновь обрел эту идиллически
сладостную, мирную, поэтичную и озаренную светом духа жизнь, в которой я
так часто испытывал глубокое счастие человека. Но все же меня мучило,
почему я не предупредил мастера, не отказался сам, а получил отказ от него.
И как странно все это! С той ночи, как мастер "уволил" меня, я наслаждаюсь
покоем; мне не снится-больше столь давно прошедшее время, когда я
действительно был портновским подмастерьем, время, которое в своей
непритязательности имело своеобразную прелесть, но которое отбросило все
же столь длинную тень на мою последующую жизнь".
В этих сновидениях писателя, бывшего в молодые годы портновским
подмастерьем, трудно подметить наличие осуществления желания. Все
желанное, радостное относится к дневной жизни, между тем как сновидение
влачит лишь призрачную тень преодоленного, к счастью, безрадостного
существования. Аналогичные собственные сновидения дали мне возможность
найти объяснение этой загадке. Будучи молодым врачом, я долгое время
работал в химическом институте, не достигнув, однако, почти никакого
успеха; теперь я стараюсь не вспоминать никогда об этом неблагодарном и, в
сущности, постыдном периоде моей деятельности. Между тем мне неоднократно
снилось, что я работаю в лаборатории, произвожу анализы, переживаю
различные эпизоды и пр. Сновидения эти большей частью неприятны, подобно
сновидениям об экзаменах, и всегда очень туманны. При толковании одного из
них я обратил внимание на слово "анализ", которое и дало мне ключ к
пониманию. Я стал ведь теперь "аналитиком", произвожу вполне успешные
"анализы", правда, не химические, а психоанализы. Я понял следующее: если
я в действительной жизни горжусь этими анализами и хочу даже похвастаться
перед самим собой, каких я достиг успехов, то ночью сновидение рисует
передо мною другие неудачные анализы, гордиться которыми у меня нет
решительно никакого основания. Это карающие сновидения удачника, все равно
как сновидения портновского подмастерья, превратившегося в известного
писателя. Каким образом становится, однако, сновидение в конфликте между
гордостью и самокритикой на сторону последней и включает в свое содержание
вполне разумное увещевание вместо недозволенного осушествления желания? Я
говорил уже о том, что ответ на этот вопрос представляет немалые
трудности. Мы догадываемся, что основой сновидения послужила честолюбивая
фантазия, в содержание же его вошла вместо нее ее противоположность. Можно
упомянуть здесь о том, что в душевной жизни имеются мазохистские
тенденции, которым мы могли бы приписать такое превращение. Ближайшее
исследование отдельных таких сновидений показывает, однако, еще нечто
другое. В туманном вступлении к одному из моих сновидений о работе в
лаборатории я увидел себя как раз в том возрасте, к которому относится тот
безрадостный и неудачный период моей медицинской карьеры; у меня не было
еще должности и я не знал еще, как устроить свою жизнь; неожиданно,
однако, я понял, что должен выбрать одну из нескольких невест, которых мне
сватают. Таким образом, я был снова молод, и, главное, была молода снова
она, женщина, разделившая со иною долгие годы тяжелой жизненной борьбы.
Тем самым раскрывается одно из неизбежных и естественных желаний
стареющего человека, послужившее бессознательным возбудителем сновидения.

Борьба между самодовольством и самокритикой, разыгравшаяся в других
психических слоях, хотя и обусловила содержание сновидения, однако, лишь
более глубоко коренившееся желание молодости дало возможность этому
содержанию проявиться в форме сновидения. Ведь действительно человек очень
часто думает:
сейчас мне хорошо, тяжелое время позади; но все-таки и тогда было недурно,
тогда я был еще молод.
При рассмотрении сновидений, сообщаемых писателем, можно почти всегда
предполагать, что он опускает кажущиеся ему излишними и несущественными
детали содержания сновидения. Его сновидения дают нам поэтому ряд загадок,
легко разрешимых при точной передаче содержания сновидения.
О. Ранк обратил мое внимание на то, что в сказке братьев Гримм о храбром
портном сообщается аналогичное сновидение. Портному, ставшему зятем
короля, снится однажды ночью его прежняя профессия; он говорят вслух во
сне, и принцесса, его жена, в которой пробуждается подозрение, ставит в
следующую ночь подле него людей, которые должны записать его слова. Но
портной предупрежден, и все кончается к общему благополучию.
Сложный комплекс процессов подавления, сгущения и превращения, после
которых аффекты в мыслях, лежащих в основе сновидения, включаются наконец
в его содержание, проявляется наглядно при умелом синтезе вполне
анализированных сновидений. Я приведу здесь еще несколько примеров роли
аффектов в сновидениях.
V. В сновидении о странном поручении, данном мне старым Брюкке,
препарировать свое собственное тело, я не испытываю даже в самом
сновидении ужаса (Grau-еп). Это несомненное осуществление желания и не в
одном только смысле. Препарирование означает самоанализ, производимый мною
путем опубликования моей книги о сновидениях: опубликование это было
действительно мне так неприятно, что я отложил печатание уже совершенно
готовой рукописи больше чем на год. У меня появляется, однако, желание
устранить это неприятное чувство, поэтому-то я и не испытываю в сновидении
ужаса (Graueh). "Grauen" (седины) в другом смысле мне бы тоже хотелось
избегнуть: мои волосы сильно поседели, и это "Grauen" (седины) побуждают
меня перестать колебаться. Мы же знаем, что в конце сновидения, находит
выражение та мысль, что мне придется предоставить уже своим детям достичь
цели тяжелого странствования.
В двух сновидениях, переносящих чувство удовлетворения на первые мгновения
бодрствования после пробуждения, это удовлетворение мотивируется в одном
случае моим ожиданием, что я сейчас узнаю, что значит:
"мне уже это снилось", в другом же - уверенностью, что сейчас произойдет
нечто, что "предсказано предзнаменованием"; это чувство удовлетворения то
же самое, с которым я в свое время приветствовал появление на свет второго
сына. Здесь в сновидении остались те же аффекты, которые были в мыслях,
скрывавшихся за ними, однако далеко не во всех сновидениях дело обстоит
так просто. Углубившись немного в анализ их обоих, мы увидим, что это
удовлетворение, не подлежащее воздействию цензуры, получает подкрепление
из источника, который имеет основание бояться цензуры и аффект которого,
наверное, вызвал бы конфликт, если бы он не скрылся за однородным, вполне
допустимым аффектом удовлетворения из другого, вполне дозволенного
источника. К сожалению, я не могу подтвердить этого на примере сновидения,
но пример из другой области сумеет наглядно иллюстрировать мою мысль.
Предположим следующий случай: подле меня находится человек, которого я
ненавижу, так что во мне возникает вполне естественное желание
обрадоваться, если с ним произойдет какое-нибудь несчастье. Но это чувство
противоречит моей моральности, я не решаюсь высказать это желание. Если
затем с этим человеком действительно произойдет что-нибудь, то я подавлю
свое удовлетворение по этому поводу и насильственно вызову у себя слова и
мысли сожаления. Все, наверное, бывали в аналогичном положении. Но если
ненавистный мне человек почему-либо действительно заслуженно вызовет
всеобщее неудовольствие, то я буду иметь уже право свободно высказать свое
удовлетворение по поводу того, что его постигла справедливая кара. В этом
я буду уже единодушен с другими, относящимися к нему совершенно
беспристрастно. Я могу, однако, подметить, что мое удовлетворение будет
интенсивнее, чем у других; оно получит подкрепление из источника моей
ненависти, который до сих пор благодаря воздействию внутренней цензуры не
мог выделить из себя аффект, теперь же при изменившихся условиях получил в
этом отношении полную свободу. Такой случай имеет место в обществе всюду,
где антипатичные лица или члены нелюбимого меньшинства в чем-либо
оказываются виноваты. Их наказание соответствует тогда обычно не их вине,
а вине плюс та, до сих пор безрезультатная антипатия, которая направлялась
на них. Наказывающие совершают при этом несомненную несправедливость, но
не сознают ее благодаря сопротивлению того чувства удовлетворения, которое
доставляет им устранение столь продолжительного гнета, тяготившего их
душу. В таких случаях аф-(Ьект, хотя и имеет основание, но лишь в
отношении качества, но отнюдь не масштаба; успокоенная в одном пункте
самокритика пренебрегает слишком легкомысленно вторым пунктом. Если
раскрыть двери, то в них войдет обычно больше народу, чем это имелось в
виду.

Та бросающаяся в глаза черта невротического характера, что поводы,
возбуждающие аффекты, достигают результатов, качественно хотя и
обоснованных, но количественно не соразмерных, объясняется только таким
образом, поскольку это вообще допускает психологическое объяснение.
Излишек проистекает в этих случаях из остающихся неосознанными, до сих пор
подавленных источников аффектов, которые могут войти в ассоциативную связь
с реальным поводом, и для проявления аффектов которых безупречный и
дозволенный источник последних открывает желанный путь. Это указывает нам
на то, что мы должны учитывать не только взаимное подавление между
подавленной и подавляющей душевной инстанцией. Столь же большого внимания
заслуживают и те случаи, в которых обе инстанции благодаря совместному
действию и обоюдному подкреплению вызывают патологический эффект. Эти лишь
намеченные нами в общих чертах принципы психической механики могут быть
использованы нами для разъяснения роли аффектов в сновидении. Чувство
удовлетворения, проявляющееся в сновидении и имеющееся, конечно, и в
мыслях, не вполне, однако, разъясняется этим. Обычно приходится отыскивать
второй ее источник в мыслях, скрывающихся за сновидением. На этом
источнике лежит гнет цензуры; под влиянием этого гнета он дал бы не
удовлетворение, а другой противоположный аффект, но наличие первого
источника дает ему возможность уклониться от оттеснения своего аффекта
удовлетворения и найти ему подкрепление в этом другом источнике. Благодаря
этому аффекты в сновидении сложны по своему происхождению и столь же
сложно детерминируются в материале мыслей; источники аффектов, могущие
дать один и тот же аффект, вступают в сновидении во взаимодействие для
образования такового.
Некоторое освещение этого запутанного вопроса дает анализ прекрасного по
своей конструкции сновидения, в котором центральное место занимает
выражение "поп vixit". В этом сновидении проявления аффектов различного
характера сталкиваются в двух местах явного содержания. Враждебные и
неприятные ощущения скрещиваются там, где я уничтожаю двумя словами своего
друга. В конце сновидения я радуюсь и с удовлетворением констатирую
возможность (признаваемую в бодрствующем состоянии абсурдной) уничтожать
противников одним лишь сильным желанием.
Я не сообщал еще мотивов этого сновидения. Они чрезвычайно существенны и
приводят нас непосредственно к пониманию сновидения. От своего друга в
Берлине (которого я назвал Фл.) я получил известие, что ему предстоит
операция и что о состоянии его здоровья мне будут сообщать его
родственники, живущие в Вене. Я бы, наверное, сам поехал к нему, но как
раз в то время страдал мучительными болями, мешавшими мне двигаться. Из
мыслей, скрывающихся за сновидением, я узнаю, что я опасался за жизнь
близкого мне друга. Его единственная сестра, которой я не знал, умерла в
молодости после непродолжительной болезни. (В сновидении: Фл. рассказывает
о своей сестре и говорит, что в три четверти часа ее не стало.) Я,
очевидно, подумал, что и его натура, наверное, не более сильная и что
после грозных известий я все равно поеду к нему - и опоздаю, что станет
для меня источником вечных упреков. Эта фантазия из бессознательных
мыслей, скрывающихся за сновидением, требует властно поп visit вместо поп
vixit: "Ты опоздал, его нет уже в живых". Что и явное содержание
сновидения указывает на "поп visit", мы говорили уже выше. Этот упрек в
опоздании стал центральным пунктом сновидения, но нашел свое выражение в
той сцене, в которой почтенный учитель моих студенческих лет Брюкке
упрекает меня страшным взглядом своих голубых глаз. Что именно вызвало
оттеснение этой сцены, мы скоро увидим; само ее сновидение не может
воспроизвести в точности так, как я ее пережил. Оно хотя и предоставляет
другому голубые глаза, но возлагает на меня уничтожающую роль; превращение
это, несомненно есть средство осуществления желания. Забота о здоровье
друга, упрек, что я не еду к нему, мой стыд (он случайно приехал ко мне в
Вену), моя потребность привести в свое оправдание болезнь - все это
вызывает целую бурю чувств, ясно ощущаемую во сне и бушующую в этой
области мыслей, скрывающихся за сновидением.
В мотивах сновидения было, однако, еще нечто другое, оказавшее на меня
совершенно противоположное действие. Вместе с неблагоприятными известиями
об операции я получил настойчивую просьбу никому о ней не рассказывать;
просьба эта оскорбила меня, так как была равносильна недоверию к моей
скромности. Хотя я и знал, что эта просьба не исходит от моего друга, а
объясняется бестактностью или, быть может, волнением посредников, но
скрытый в ней упрек все же обидел меня, потому что он был не совсем
безоснователен. Это не относится, правда, к данному случаю, но в
молодости, будучи близок с двумя неразлучными друзьями, я проговорился
одному из них о том, что сказал про него другой. Я не забыл упреков,
которые мне пришлось тогда услыхать. Одним из друзей, между которыми я
посеял тогда семя раздора, был профессор Флейшлъ, другого звали Иосиф, так
зовут и появляющегося в сновидении моего друга П.

Об упреке в том, что я не умею хранить чужих тайн, свидетельствует в
сновидении вопрос Ф., что я собственно, рассказал о нем П. Включение этого
воспоминания переносит упрек в опоздании из настоящего в то время, когда я
работал в лаборатории Брюкке; замещая второе лицо в сцене "уничтожения"
Иосифом, я заставляю эту сцену изобразить не только упрек в опоздании, но
и другой, более подвергшийся смещению, в том, что я не умею хранить чужие
тайны. Процессы сгущения и смещения в сновидении, а также и мотивы их
бросаются здесь сразу в глаза.
Незначительная в настоящее время досада по поводу просьбы хранить операцию
моего друга в тайне, черпает себе, однако, подкрепление из источников,
протекающих в глубине, и превращается в целый поток враждебных чувств к
лицам, которых в действительности я очень люблю. Источник, дающий это
подкрепление, берет свое начало из детства. Я уже говорил, что все
дружеские и враждебные чувства допускают сведение к моим отношениям с
племянником, бывшим на год старше меня;
он угнетал меня, я научился бороться с ним; в общем, мы жили мирно и
любили друг друга, хотя, как свидетельствуют показания наших родителей,
нередко дрались и жаловались один на другого. Все мои позднейшие друзья
воплощали для меня в известном смысле этого первого друга-врага. Близкий
друг и ненавистный враг были всегда необходимыми объектами моего чувства;
я бессознательно старался постоянно вновь находить себе их, и детский
идеал нередко осуществлялся в такой даже мере, что друг и враг сливались в
одном лице, понятно, не одновременно, как то было в период моего раннего
детства.
Каким образом, однако, при таких условиях "свежий" повод к аффектам может
сводиться к детским переживаниям, чтобы уступить им свое место для
объяснения аффекта, я здесь рассматривать не стану. Это относится к
психологии бессознательного мышления и к психологическому объяснению
неврозов. В целях толкования сновидений достаточно предположить, что перед
нами всплывает или фантастически образуется воспоминание детства
следующего содержания: двое детей спорят из-за какой-нибудь вещи, из-за
какой для нас сейчас безразлично, хотя воспоминание или иллюзия такового
имеет в виду вещь вполне определенную; каждый утверждает, что он пришел
первым, что вещь принадлежит ему; дело доходит до драки, сила торжествует
над правом; по данным сновидения я сознавал, вероятно, что был неправ (я
сам замечаю свою ошибку), но на сей раз победа остается на моей стороне,
поле сражения за мной, побежденный спешит к деду, жалуется на меня, и я
защищаюсь словами, сообщенными мне впоследствии отцом: я бил его потому,
что он меня бил. Таким образом, это воспоминание, или, вернее, фантазия
возникающая у меня во время анализа сновидения является элементом мыслей,
скрывающихся за ним, элементом, который собирает аффекты, имеющиеся в
наличии в этих мыслях, все равно как бассейн - стекающие со всех сторон
воды. Отсюда же мысли направляются следующими путями: тебе пришлось
уступить мне - и поделом; почему ты не хотел уступить мне добровольно? Мне
тебя не нужно, я найду другого товарища, с которым я буду играть и так
далее Затем открываются и пути, по которым эти мысли поступают в
сновидение. В таком "ote - toi que je my mette"112 я, по всей вероятности,
упрекал в свое время своего друга Иосифа. Читателю может броситься в
глаза, что имя Иосиф играет столь видную роль в моих сновидениях (ср.
сновидение о дяде). а лицами, носящими это имя, я особенно легко могу
скрывать свое "я", так как библейский Иосиф был, как известно,
толкователем сновидений. Он поступил после меня в лабораторию Брюкке, но
подвигаться вперед по службе там было очень трудно. Ассистенты сидели на
местах крепко, и молодежь пришла в нетерпение, мой друг не постеснялся и
вслух выразил свое нетерпение. Так как ассистент, на место которого он
рассчитывал, был человек больной, то желание, чтобы он уступил свое место,
было довольно двусмысленно. Вполне понятно, что и я несколько лет до того
испытывал такое же желание; всюду, где имеется иерархия, открыт путь для
желаний, нуждающихся в подавлении. У Шекспира принц у постели больного
отца не может побороть искушения попробовать, к лицу ли ему корона. Но
сновидение карает это безнравственное желание, конечно, не меня, а его.
"Он был властолюбив, и я уничтожил его". Он не мог подождать, пока другой
освободит ему место, и за это сам был устранен. Эти мысли появились у меня
непосредственно после присутствия на открытии памятника в университете.
Часть испытанного мною в сновидении удовлетворения означает,
следовательно: справедливое возмездие, ты его заслужил.
При погребении этого друга один молодой человек позволил себе некорректное
замечание: оратор говорил так, как будто свет не сможет существовать без
этого одного человека. В нем говорило, в сущности, неудовольствие
искреннего человека, в котором искренняя скорбь была нарушена излишним
преувеличением. Но с этим замечанием связываются следующие мысли: нет
незаменимой утраты; скольких похоронил я уже, а сам я все еще жив, я
пережил их всех, место осталось за мной. Подобная мысль как раз в тот
момент, когда я боюсь не застать своего друга в живых, допускает и
дальнейшее развитие: я радуюсь, что переживу еще одного человека, что умер
не я, а он, что победа осталась за мной, как в вышеупомянутом эпизоде
детства. Это проистекающее из детских источников удовлетворение покрывает
почти весь аффект, воспринятый сновидением. Я радуюсь, что я пережил
другого, я выражаю это с наивным эгоизмом одного из супругов в анекдоте:
"Когда один из нас умрет, я перееду в Париж". Для меня нет никакого
сомнения в том, что этим "одним" буду не я.

Нельзя не признать того, что толкование и сообщение собственных сновидений
представляет собою большое самопожертвование. Приходится обрисовывать себя
каким-то злым духом посреди всех тех благородных, с которыми разделяешь
жизнь. Я нахожу поэтому вполне естественным, что противники существуют
лишь до тех пор, пока их терпишь, и что их можно устранить желанием. Таким
образом, за это и наказан мой друг Иосиф. Противники являются, однако,
последовательными воплощениями друга моего детства; я, следовательно,
испытываю удовлетворение и по поводу того, что постоянно замещал его
кем-нибудь и что теперь снова найду заместителя тому, кого боюсь потерять.
Нет незаменимой утраты.
Где тут, однако, цензура сновидения? Почему не предъявляет она
настойчивого протеста против этих грубо эгоистических мыслей и не
превращает связанного с ними удовлетворения в тягостное чувство досады. Я
полагаю, лишь потому, что другие безупречные мысли по поводу этого же
человека вызывают то же чувство удовлетворения и своим аффектом покрывают
чувство, проистекающее из запретного источника детства. В другой сфере
мыслей при вышеупомянутом открытии памятника я сказал себе самому: я
потерял уже стольких близких друзей, одни умерли, с другими мы разошлись;
как хорошо все-таки, что я нашел им замену, что я приобрел друга, который
дороже мне всех других и которого я теперь в возрасте, когда дружеские
отношения завязываются с большим трудом, сумею сохранить навсегда.
Удовлетворение по поводу того, что я нашел замену умершему другу, я могу
беспрепятственно перенести в сновидение, но за этой заменой прокрадывается
и удовлетворение враждебного характера из детского источника. Детское
нежное чувство несомненно способствует укреплению нынешнего, вполне
обоснованного; однако и детская неприязнь проложила себе путь в содержание
сновидения.
В сновидении имеется, однако, отчетливое указание еще на одну нить мыслей,
которая может быть связана с чувством удовлетворения. У моего друга
недавно после долгого ожидания родилась дочка. Я знал, как горевал он по
своей преждевременно умершей сестре, и написал ему, что на этого ребенка
он перенесет ту любовь, которую он питал к сестре; эта маленькая девочка
поможет ему забыть, наконец, незаменимую утрату.
Таким образом, и этот ряд связывается, в свою очередь, с промежуточными
мыслями скрытого содержания сновидения, из которого пути расходятся по
самым различным направлениям: нет незаменимой утраты. Все, что
утрачиваешь, вновь возвращается. Ассоциативная связь между противоречащими
элементами мыслей, лежащих в основе сновидения, становится теснее
благодаря тому случайному обстоятельству, что маленькую дочку моего друга
зовут так же, как подругу моего детства, сестру моего друга и противника и
мою ровесницу. Я услыхал имя "Полина" с удовлетворением, для указания на
это совпадение я заменил в сновидении одного Иосифа другим и счел
невозможным устранить созвучие в фамилиях: Флейшль и др. Отсюда нить
мыслей отходит к наименованию моих собственных детей. Я же стоял на том,
чтобы их назвали не модными именами, а именами в память близких лиц. Это
опять-таки относится непосредственно к сновидению. И, наконец, разве дети,
потомство" - не единственная для нас возможность бессмертия?
Относительно аффектов в сновидении я ограничусь еще несколькими
замечаниями с другой точки зрения. В душе спящего может быть в наличии в
качестве доминирующего элемента склонность к аффекту, которую мы называем
настроением и которая может оказать определяющее воздействие на
сновидение. Это настроение может вызываться переживаниями и мыслями
предыдущего дня, но может иметь и соматический источник; в обоих случаях,
однако, оно сопровождается соответствующими ему мыслями. То, что эти
представления, содержащиеся в мыслях, лежащих в основе сновидения, в одном
случае непосредственно обусловливают аффект, в другом же лишь впоследствии
вызываются общим настроением, по-видимому, соматического характера, для
образования сновидения совершенно безразлично. Последнее раз и навсегда
подлежит тому ограничению, что может изображать лишь то, что входит в
осуществление желания и что свою психическую движущую силу оно может
заимствовать исключительно у желания. Настроение претерпевает то же, что и
ощущение, появляющееся во время сна: оно либо совершенно не принимается во
внимание, либо же истолковывается в смысле осуществления желания.
Тягостные настроения во время сна становятся поводами к сновидению: они
пробуждают настойчивые желания, которые сновидение должно осуществить.
Материал, с которым они связаны, до тех пор перерабатывается, пока он не
становится пригоден для изображения осуществления желания.
Чем интенсивнее и существеннее элемент тягостного настроения в мыслях,
скрывающихся за сновидением, тем увереннее наиболее подавленные желания
воспользуются возможностью найти себе выражение: наличие тягостного
чувства, которое в противном случае им пришлось бы вызывать самим,
облегчает им наиболее трудную часть работы, предпринятой ими в целях
своего изображения. Тем самым мы подходим снова к проблеме сновидений
страха, которая представляет собой, как мы увидим, предел для деятельности
сновидения.

з) Вторичная обработка. Переходим, наконец, к рассмотрению последнего из
четырех моментов, принимающих участие в образовании сновидений.
Если продолжить анализ содержания сновидения вышеуказанным образом,
исследуя происхождение резко выраженных элементов его в мыслях,
скрывающихся за сновидением, то в конце концов найдутся элементы,
истолкование которых требует установления новых предпосылок. Я напомню о
тех случаях, когда грезящий удивляется, сердится, сопротивляется против
какого-нибудь элемента содержания сновидения. Большинство этих проявлений
критики в сновидении направлено, однако, не на содержание последнего: все
они оказываются перенесенными и соответственно использованными частями
материала сновидения, что я и старался показать на примерах. Кое-что,
однако, не допускает такого рода сведение;
коррелята ему в материале сновидения не имеется. Что означает, например,
нередкая в сновидении критика: ведь это мне только снится? Это уж
настоящая критика сновидения, которая могла быть высказана в бодрствующем
состоянии. Очень часто она предшествует пробуждению;
еще чаще ей самой предшествует неприятное чувство, успокаивающееся после
констатации наличия сновидения. Мысль: "ведь это мне только снится",
возникающая в самом сновидении, преследует, однако, ту же цель, что и в
устах Прекрасной Елены в оффенбаховской оперетке: она старается умалить
значение только что пережитого и облегчить ожидание последующего. Она
служит для успокоения цензирующей инстанции, которая в данный момент имеет
все основания заявить о своем существовании и запретить продолжение
сновидения. Гораздо приятнее, однако, продолжать спать и спокойно
претерпеть сновидение: "ведь это мне только снится". Я полагаю, что
презрительная критика - "ведь это мне только снится" - лишь в том случае
проявляется в сновидении, когда ни на минуту не засыпающая цензура
чувствует себя обманутой допущенным ею сновидением. Подавлять его поздно,
и она реагирует этой критикой на страх или на неприятное ощущение. Это
проявление духа противоречия со стороны психической цензуры.
Этот пример дает, однако, бесспорное доказательство того, что не все, что
содержит сновидение, проистекает из мыслей, скрывающихся за ним, а что
добавление к его содержанию может давать и психическая функция, не
отличимая от нашего бодрствующего мышления. Спрашивается только,
происходит ли это лишь в исключительных случаях или же психическая
инстанция, исполняющая обычно лишь роль цензуры, принимает постоянное
участие в образовании сновидений?
Без всяких колебаний мы высказываемся в пользу второго предположения. Не
подлежит никакому сомнению, что цензурующая инстанция, воздействие которой
сказывалось до сих пор лишь в ограничении содержания сновидения и в
вычеркивании из него, способствует помимо этого его дополнению и
осложнению. Эти дополнения зачастую заметить нетрудно; они сообщаются
неуверенно, сопровождаются словами "как будто", "точно", не отличаются
сами по себе особой живостью и располагаются всегда в тех местах, где
могут служить для соединения двух частей содержания сновидения или для
установления связи между ними. Они слабее запечатлеваются в памяти, чем
истинные отпрыски материала сновидения: когда сновидение забывается, они
исчезают в первую очередь, и я сильно подозреваю, что наша частая жалоба:
"нам снилось очень много, большинство мы забыли, припоминаются отдельные
отрывки", покоится на мгновенном исчезновении именно этих соединительных
мыслей. При исчерпывающем анализе эти дополнения обнаруживаются зачастую
тем, что в мыслях, скрывающихся за сновидением, не находится
соответствующего им материала. Однако при более тщательном рассмотрении я
должен назвать этот случай чрезвычайно редким; в большинстве случаев
дополняющие мысли допускают все же сведение их к материалу в мысли,
лежащих в основе сновидения; материал этот, однако, ни благодаря своей
ценности, ни вследствие де-терминирования отнюдь не мог бы претендовать на
включение в сновидение. Психическая функция при образовании сновидения,
рассматриваемая нами в настоящий момент, прибегает, по-видимому, лишь в
самых крайних случаях к новообразованиям; поскольку, возможно, она
использует то, что может найти подходящего в материале сновидения.
Эту часть деятельности сновидения отличает и обнаруживает, главным
образом, ее тенденция. Эта функция преследует ту же задачу, какую поэт
злостно приписывает философу: своими заплатами и лоскутами она штопает
пробелы в конструкции сновидения. В результате ее работы сновидение
утрачивает характер абсурдности и бессвязности и приближается к образу
доступного пониманию реального переживания. Но старания ее не всегда
венчаются успехом. Так мы находим сновидения, на первый взгляд безупречно
логичные и осмысленные, они исходят из какой-нибудь вполне допустимой
ситуации, подвергают ее различного рода естественным изменениям и приводят
к концу, который отнюдь нас не удивляет; последнее встречается, правда,
значительно реже. Эти сновидения претерпевают коренную переработку со
стороны психической функции, аналогичной бодрствующему мышлению; они,
по-видимому, вполне осмысленны, но на самом деле смысл этот чрезвычайно
далек от значения сновидения. При анализе убеждаешься, что вторичная
обработка сновидения произвела произвольный переворот всего материала,
особенно его внутренних взаимоотношений. Эти сновидения уже были, так
сказать, истолкованы до нашего толкования их в бодрствующем состоянии. В
некоторых сновидениях эта тенденциозная обработка простирается лишь на
известную часть их; в этой части все связно и понятно, между тем как
дальше сновидение становится абсурдным или запутанным; нередко, однако,
абсурдность в дальнейшем ходе сновидения может снова смениться связностью.

В других же сновидениях следов обработки вообще нет; мы беспомощно стоим
перед бессмысленным хаосом отдельных отрывков содержания.
За этой известной, снообразующей силой, которая окажется сейчас нам
превосходно знакомой, - из четырех факторов сновидения она в
действительности наиболее доступна и близка нам - мне не хотелось бы
категорически отрицать способности самостоятельно вносить в сновидение
новые элементы. Ее воздействие, аналогично другим трем факторам,
проявляется, правда, преимущественно в подборе и сортировке готового
психического материала в мыслях, скрывающихся за сновидением. Есть один
только случай, когда она в значительной степени избавляется от труда
воздвигать как бы фасад для сновидения, избавляется благодаря тому, что в
материале мыслей, скрывающихся за сновидением, имеется уже в готовом виде
такой элемент, ожидающий только своего применения. Этот элемент я обычно
именую "фантазией"; я избегну, вероятно, многочисленных недоразумений,
если тотчас же сошлюсь на аналогию в состоянии бодрствования, на
сновидения наяву. Роль этого элемента в нашей душевной жизни далеко не
исчерпывающе выяснена и исследована психиатрией:
почти единственное исключение в этом отношении составляет М. Бенедикт. От
ничем не омрачаемого, проницательного взгляда поэта не ускользает значение
дневных сновидений; общеизвестно то место в "Набобе" Доде, в котором
описывается аналогичное состояние одного из героев романа. Изучение
психоневрозов приводит нас к тому неожиданному выводу, что эти фантазии
или дневные сновидения являются ближайшими провозвестниками истерических
симптомов, по крайней мере, целого ряда таковых; истерические симптомы
связываются не с самими воспоминаниями, а с фантазиями, создаваемыми на
почве последних. Частое проявление сознательных дневных фантазий дает нам
возможность ближе познакомиться с такого рода явлениями; но, подобно таким
сознательным фантазиям, имеется еще и множество оессознательных, которые
остаются таковыми благодаря их содержанию, а также и происхождению от
отодвинутого материала. Более глубокое проникновение в характер этих
дневных фантазий показывает, что им присуща значительная часть
особенностей сновидения, их исследование открыло бы нам ближайший и легкий
путь к пониманию последних.
Подобно сновидениям, и они представляют собою осуществления желаний;
подобно сновидениям, и они в значительной мере базируются на впечатлениях,
оставленных детскими переживаниями; подобно сновидениям, и они для своих
созданий пользуются некоторой снисходительностью со стороны цензуры.
Исследуя их структуру, мы замечаем, что мотив желания, обусловливающий их
деятельность, смешивает, преобразует и вновь сплачивает в одно целое
материал, из которого они состоят. Они находятся почти в том же отношении
к воспоминаниям детства, к которым могут быть с легкостью сведены, в каком
многие римские дворцы в стиле барокко находятся к античным развалинам,
плитняки и колонны которых дали материал для современной архитектуры.
Во "вторичной обработке", которую мы приписали нашему четвертому моменту
образования сновидений, мы находим тот же процесс, который имеет
возможность вне зависимости от внешних влияний проявляться при создании
дневных сновидений, фантазий. Мы могли бы сказать даже прямо, что наш
четвертый момент стремится из представленного ему материала создать нечто
вроде дневного сновидения. Там, где такое дневное сновидение составлено
уже в общей связи мыслей, там этот фактор тотчас же обратится к нему и
будет способствовать включению его в содержание сновидения. Есть
сновидения, которые состоят исключительно в повторении дневной фантазии,
оставшейся, быть может, неосознанной, так. например, сновидение мальчика о
том, что он едет в колеснице вместе с героем Троянской войны. В моем
сновидении "автодидаскер" вторая часть представляет собой полное и точное
повторение самой по себе вполне невинной дневной фантазии о моем
знакомстве с профессором Н. Комплекс условий, которым должно
соответствовать сновидение при своем возникновении, способствует тому, что
предшествующая фантазия образует лишь часть сновидения или что лишь одна
ее часть проникла в содержание последнего. В остальном же фантазия
претерпевает то же самое, что и Другие части скрытого материала. Однако
она зачастую сохраняет и в сновидении форму законченного целого. В моих
сновидениях часто содержатся места, сразу выделяющиеся совершенно отличным
от других впечатлением. Они представляются мне более связными, но в то же
время и более беглыми, чем другие части того же сновидения; я знаю, что
это бессознательные фантазии, включенные в сновидение, но мне никогда еще
не удавалось зафиксировать ни одной такой фантазии. Вообще же, эти
фантазии, как и все другие составные части мыслей, скрывающихся за
сновидением, подвергаются смещению, сгущению и проч.; есть, однако, и
переходы между одной крайностью, когда они в неизмененном виде образуют
VII. ПСИХОЛОГИЯ ПРОЦЕССОВ СНОВИДЕНИЯ.

Среди сновидений, сообщенных мне различными лицами, имеется одно,
претендующее на особое наше внимание. Оно рассказано мне одной пациенткой,
которая сама слыхала его на одной лекции о сновидении; его истинный
источник остался мне не известен. На эту даму оно произвело впечатление
своим содержанием, она не преминула повторить его в своем сновидении.
Обстановка сновидения-образца была следующая. Один отец день и ночь сидел
у постели своего больного ребенка. Ребенок умер, отец лег спать в соседней
комнате, но оставил дверь открытой, чтобы из спальни видеть тело
покойника, окруженное большими зажженными свечами. Около тела сидел старик
и бормотал молитвы. После нескольких часов сна отцу приснилось, что
ребенок подходит к его постели, берет его за руку и с упреком ему говорит:
отец, разве ты, не видишь, что я горю? Он просыпается, замечает яркий свет
в соседней комнате, спешит туда и видит, что старик уснул, а одежда и одна
рука тела покойника успели уже обгореть от упавшей на него зажженной свечи.
Толкование этого трогательного сновидения не представляет никаких
трудностей и, как сообщает моя пациентка, было произведено совершенно
правильно лектором. Яркий свет падал через открытую дверь на лицо спящего
и вызвал у него ту же мысль, какая возникла бы у него и в бодрствующем
состоянии: в той комнате упала свеча и вспыхнул пожар. Быть может, отец и
заснул озабоченный мыслью, что старик не может добросовестно выполнить
свою миссию.
Мы тоже ничего не можем изменить в этом толковании, разве только добавим,
что содержание сновидения должно было быть сложно детерминировано и что
слова ребенка составлены из слов, действительно сказанных им при жизни и
связанных с важными для отца переживаниями. Его жалоба "я горю" связана с
лихорадкой, от которой он умер, а слова: "отец, разве ты не видишь?" - с
каким-то нам неизвестным, но богатым эффектами эпизодом.
Убедившись, однако, из всего предыдущего исследования в том, что
сновидение представляет собою вполне осмысленное явление, могущее быть
включенным в общую цепь психологических процессов, мы имеем полное
основание удивиться тому, как могло возникнуть сновидение при условиях,
требующих, казалось бы, быстрого пробуждения. Мы замечаем, однако, что и
это сновидение содержит в себе осуществление желания. В сновидении мертвый
ребенок ведет себя как живой, он говорит с отцом, подходит к его постели и
берет его за руку, как делает, вероятно, в воспоминании, из которого
сновидение извлекло первую часть речи ребенка. Ради этого осуществления
желания отец и продолжил на мгновение свой сон. Сновидению было отдано
предпочтение перед бодрствующим мышлением, потому что могло показать
ребенка живым. Если бы отец сразу проснулся и у него появилась мысль,
которая привела его в соседнюю комнату, то он как бы укоротил жизнь
ребенка на это мгновение.
Причина, по которой особенности этого небольшого сновидения приковывают
наш интерес, ясна и очевидна. До сих пор мы интересовались, главным
образом, тем, в чем состоит тайный смысл сновидения, каким путем
обнаружить его и какими средствами пользовалась деятельность сновидения
для его сокрытия. В центре нашего внимания находились до сих пор задачи
толкования сновидений. Сейчас между тем мы наталкиваемся на сновидение, не
представляющее никаких трудностей для толкования и в очевидной форме
обнаруживающее свой смысл, и замечаем, что это сновидение все-таки
сохраняет существенные черты, которыми сновидение вообще отличается от
нашего бодрствующего мышления и пробуждает в нас потребность в объяснении.
Лишь после устранения всего того, что относится к толковася к толкованию,
мы замечаем, насколько неполной осталась наша психология сновидения.
Прежде чем, однако, пойти по этому новому пути, мы должны остановиться и
оглянуться назад, не упустили ли мы что-нибудь важное и существенное. Мы
Должны убедиться в том, что удобная и приятная часть нашего пути осталась
позади. До сих пор все пути, по которым мы шли, приводили нас, если я не
ошибаюсь, к свету, к знанию и к полному пониманию; с того момента, однако,
когда мы захотим проникнуть глубже в душевные явления при сновидениях,
пути наши устремятся все в полную тьму. Мы отнюдь не можем разъяс-нить
сновидение как психический процесс, так как "разъяснить" значит свести к
чему-либо известному, чему мы могли бы подчинить то, что в качестве основы
объяснения вытекает из психологического исследования сновидений. Наоборот,
мы будем вынуждены выставить целый ряд новых гипотез, которые коснутся
конструкции душевного аппарата и деятельности присущих ему сил и которые
мы должны будем остерегаться распространять слишком далеко за пределы
первой логической связи, так как в противном случае их ценность окажется
слишком расплывчатой и неопределенной. Если даже мы не совершим ни
малейшей ошибки в умозаключениях и примем в расчет все логически очевидные
возможности, то нам все же грозит вполне вероятная неполнота в
установлении элементов, равно как и полное крушение всех расчетов. Самое
тщательное рассмотрение сновидения или какого-нибудь другого единичного
явления не даст нам полного представления о конструкции и функциях
душевного аппарата, а лишь предоставит с этой целью в наше распоряжение
все то, что оказывается наиболее постоянным при сравнительном изучении
целого ряда психических явлений. Таким образом, психологические положения,
выведенные нами из анализа процессов сновидения, должны будут как бы
ожидать своего присоединения к выводам из других исследований, которые с
другой стороны стремятся проникнуть к центру той же проблемы.

а) Забывание сновидений. Мы обращаемся сейчас к теме, из которой
проистекает возражение, на которое мы до сих пор не обращали внимания, но
которое способно разрушить наши попытки поставить толкование сновидений на
твердую почву. Мы не раз уже слыхали, что мы, в сущности, вовсе не знаем
сновидения, которое хотим истолковать, что у нас нет никакой гарантии
того, что мы знаем его действительно в том виде, в каком оно имело место.
То, что мы вспоминаем о сновидении и к чему прилагаем наше искусство
толкования, во-первых, искажено нашей ненадежной памятью, которая в высшей
степени непригодна для сохранения сновидения и, быть может, совершенно
опускает как раз самые важные и существенные части его содержания. Обращая
внимание на наши сновидения, мы так часто имеем основания жаловаться на
то, что нам снилось гораздо больше и что мы, к сожалению, помним лишь
отдельные отрывки, причем даже воспоминания о них кажутся нам зачастую
недостаточно надежными. Во-вторых, все говорит за то, что наше
воспоминание воспроизводит сновидение не только неполно, но и неверно, в
искаженном виде. Таким образом, подобно тому, как мы можем сомневаться,
действительно ли сновидение было таким бессвязным и расплывчатым, как
сохранилось в памяти, так, с другой стороны, мы по праву можем сомневаться
и в том, было ли сновидение таким связным, как мы его сообщаем, не
заполнили ли мы при попытке репродукции все вовсе не существовавшие или
созданные лишь забыванием пробелы произвольно избранным, новым материалом,
не прикрасили ли мы сновидение, не "округлили" ли его. Таким образом,
становится невозможным суждение о том, каково было в действительности "Редко вы понимали меня,
редко понимал вас и я;
только когда мы попадали в грязь,
мы тотчас же начинали понимать друг друга".
Каждый анализ дает примеры того, насколько необходимы для толкования как
раз самые мелкие черты сновидения и как разрешение задачи замедляется,
если внимание обращается на них лишь впоследствии. Такое же значение при
толковании сновидений придавали мы и всякому малейшему оттенку словесного
выражения, текста сновидения, даже в тех случаях, когда перед нами был
бессмысленный или недостаточный текст, мы считались и с этими недостатками
словесного выражения. Короче говоря, то, что, по мнению большинства
авторов, является произвольной и поспешно скомпонованной импровизацией, мы
считали всегда святым и неприкосновенным. Это противоречие нуждается в
объяснении.
Последнее склоняется в нашу пользу, не уличая, однако, в неправоте и
большинство авторов. С точки зрения наших новых взглядов на возникновение
сновидения все противоречия без остатка примиряются между собой. Нельзя
отрицать того, что при попытке репродукции мы искажаем сновидение; здесь
мы видим опять-таки то, что мы называли вторичной и столь часто неверно
понимаемой обработкой сновидения со стороны инстанции нормального
мышления. Но само это искажение не что иное, как часть обработки, которой,
благодаря цензуре, закономерно подвергаются мысли, скрывающиеся за
сновидением. Авторы замечали здесь явно действующую часть искажения; нас
же удивляет она мало, так как мы знаем, что значительно более обширное
искажение, менее, однако, уловимое, избрало уже своим объектом сновидение
из скрытых мыслей. Авторы заблуждаются только в том, что считают
произвольной модификацию сновидения при его припоминании и словесном
выражении, то есть полагают, что она не поддается толкованию и способна
только ввести нас в заблуждение относительно познания сущности сновидения.
Они умаляют значение детерминирования в сфере психического. Там нет ничего
произвольного. На любом примере можно показать, что вторая нить мыслей
тотчас же берет на себя определение элемента, не обусловленного первой. Я
хочу, например, совершенно произвольно задумать какое-нибудь число; это,
однако, невозможно. Число, которое приходит мне на ум, односторонне и
неизбежно обусловлено моими мыслями, которые, быть может, и чрезвычайно
далеки от моего данного намерения. (Ср. "Психопатология обыденной жизни".
Рус. пер. в издании "Современные проблемы"). Столь же мало произвольны и
изменения, претерпеваемые сновидением при редакции его в бодрствующем
состоянии. Они остаются в ассоциативной связи с содержанием, место
которого занимают, и служат для указания нам пути к этому содержанию,
которое может быть опять-таки замещением другого.
При анализе сновидений моих пациентов я обычно очень успешно произвожу
следующего рода испытание. Когда сообщенное сновидение представляется мне
вначале малопонятным, я прошу рассказчика повторять его мне. Повторение в
очень редких случаях воспроизводит его в тех же словах. Те части, которые
приобрели измененное выражение, представляются мне тотчас же слабыми
местами маскировки сновидения, они служат мне тем, чем служили Гогену
вышитые знаки на одежде Зигфрида. С них-то и может быть начато толкование
сновидения. Моя просьба повторить еще раз сновидение предупреждает
рассказчика, что я собираюсь приложить особое усилие к его толкованию,
поэтому под влиянием чувства сопротивления он тотчас же предохраняет
слабые места, заменяя предательское выражение их каким-либо другим, более
или менее отдаленным. Он обращает тем самым мое внимание на измененное им
выражение. По усилиям, с которыми защищается разрешение сновидения, я могу
судить о тщательности, с которой оно замаскировано.

Значительно менее правы авторы, настаивая на том сомнении, которым наше
суждение встречает сообщение сновидения. Сомнение это лишено всякой
интеллектуальной гарантии: наша память вообще не знает никаких гарантий, а
все же мы часто, гораздо чаще, чем это нужно с объективной точки зрения,
считаем нужным доверять ее показаниям. Сомнение в правильной передаче
сновидения или отдельных частей его представляет собою опять-таки
результат цензуры сопротивления проникновению мыслей, скрывающихся за
сновидением, в наше сознание. Сопротивление это не всегда исчерпывается
вызываемыми им передвижениями и замещениями, оно в форме сомнения
устремляется затем на пропуски и на пробелы. Мы тем легче не замечаем
этого сомнения, что оно ради предосторожности никогда не обращается на
интенсивные элементы сновидения, а всегда лишь на слабые и неясные. Мы
знаем, однако, уже, что между мыслями, скрывающимися за сновидением, и
самим сновидением совершается полная переоценка всех психических
ценностей; искажение было возможно лишь благодаря лишению ценности их, оно
проявляется обычно в этом и иногда этим удовлетворяется. Если к
какому-либо неясному элементу содержания сновидения присоединяется еще и
сомнение, то мы, следуя указанию, можем подметить в нем непосредственный
продукт одной из отвергнутых мыслей. Здесь дело обстоит так же, как после
крупного переворота в одной из республик древности или эпохи Возрождения.
Ранее господствовавшие аристократические и могущественные роды
подвергаются изгнанию, все высшие должности замещаются авантюристами и
выскочками; в республике терпятся лишь совсем обедневшие и бессильные
члены или отдаленные родственники сверженных властелинов. Но и они не
пользуются полными правами гражданства, и за ними установлен недоверчивый
неусыпный контроль. Место недоверия в этом примера занимает в нашем случае
сомнение. При анализе сновидения я требую поэтому, чтобы сообщающий его
отрешился от всех градаций уверенности в точности передачи и малейшее
предположение, что то-то и то-то имело место в сновидении, считал бы за
неоспоримую истину. Пока субъект при прослеживании какого-либо элемента
сновидения не исполнит это мое требование, до тех пор анализ не сдвинется
с места. Пренебрежительное отношение к данному элементу оказывает на
субъекта психическое воздействие, выражающееся в том, что ему никогда на
придет на ум ни одно из нежелательных представлений, скрывающихся за ним.
Такое воздействие, в сущности, довольно неестественно; нас бы не удивило,
если бы кто-нибудь возразил: было ли то-то и то-то в сновидении, я верно
не знаю, но в связи с ним мне приходит в голову следующее. Но так не
говорит никто, и именно это нарушающее анализ воздействие сомнения
заставляет считать его продуктом и орудием психического сопротивления.
Психоанализ вполне справедливо крайне недоверчив. Одно из его правил
гласит:
то, что мешает продолжению работы, есть всегда сопротивление.
Забывание сновидений тоже остается до тех пор непонятным, пока к
объяснению его не привлекается сила психической цензуры. Чувство, будто
ночью снилось очень многое, а запомнилась лишь ничтожная доля всего этого,
имеет в целом ряде случаев свой особый смысл:
например, то, что хотя деятельность сновидения и длилась всю ночь, но
оставила лишь одно короткое сновидение. Иначе невозможно сомнение в том,
что сновидение по пробуждении мало-помалу забывается. Очень часто его
забываешь, несмотря на напряженные усилия запомнить. Я полагаю, однако,
что, подобно тому как степень этого забывания обычно преувеличивается, так
преувеличивается и связанная с пробелами в сновидении неполнота его
знания. Все, что утрачено в содержании сновидения благодаря забыванию,
может быть восстановлено путем анализа; по крайней мере, в целом ряде
случаев на основании одного какого-либо сохранившегося обломка можно
отыскать, если не само сновидение, да и не о нем идет сейчас речь, а
мысли, скрывающиеся за ним. Это требует большой затраты внимания и
большого самообладания при анализе; это хотя и все, но тем не менее
указывает на то, что забывание сновидения достигает своей враждебной ему
цели.
Чрезвычайно убедительное доказательство тенденциозного, служащего целям
сопротивления характера забывания сновидений получается при анализе из
рассмотрения предварительной стадия забывания. Ср. о намерении при
забывании мою небольшую статью "О психическом механизме забывчивости" в
"Monatsschrift fur Psyniatne und Neurologie", 1898. Впоследствии она была
включена в психопатологию обыденной жизни".
Нередко случается, что при толковании всплывает неожиданно какая-либо
опущенная часть сновидения, которая до того считалась забытой. Эта часть
сновидения, вырванная из забвения, почти всегда наиболее важна и
существенна. Она стоит на ближайшем пути к разрешению сновидения и потому
наиболее подвергалась сопротивлению. Среди примеров сновидений,
приведенных мной в предыдущих главах, имеется одно, к которому я лишь
впоследствии/добавил еще одну часть содержания. Это сновидение о мести
моей нелюбезной спутнице; вследствие его отчасти циничного содержания я
почти не подверг его толкованию. Пропущенное место гласит: " Я указываю
англичанам, на одну из книг и говорю: "It is from..." Но поправляюсь
тотчас же: "It is by..." Брат. замечает сестре: "0н сказал правильно".

Автокорректура в сновидении, которая удивляет многих, не заслуживает
нашего особого интереса. Относительно ошибок в сновидении я приведу лучше
образчик из собственных воспоминаний. Девятнадцати лет я в первый раз
попал в Англию и провел целый день на берегу Irish Sea. Я был увлечен,
конечно, ловлей оставшихся после отлива морских животных и заинтересовался
как раз морской звездой, как ко мне подошла прелестная маленькая девочка и
спросила: "Is it a starfish? Is it alive?" Я ответил: "Yes, he is
alive"114. Ho мне стало стыдно своей ошибки, и я повторил фразу правильно.
На место ошибки, совершенной мной тогда, сновидение ставит другую, в
которую тоже легко впасть немцу. "Das Buch ist uon Schiller" ("Это книга
Шиллера") следует перевести при помощи не from, a by 115. То, что
деятельность сновидения производит эту замену потому, что from благодаря
созвучию с немецким прилагательным fromm (благочестивый) допускает самое
широкое сгущение, нас после всего того, что мы слыхали о намерениях этой
деятельности и о ее неразборчивости в выборе средств, удивить не может.
Что же означает, однако, это невинное воспоминание о морском береге? Оно
показывает на возможно более невинном примере, что я неверно употребляю
член в определении рода (he вместо it). Это один из ключей к разрешению
сновидения.
Я могу, впрочем, подкрепить доказательство того, что забывание сновидений
является результатом сопротивления при помощи demonstratio ad oculos. Один
пациент сообщает, что ему что-то снилось, но что он бесследно забыл
сновидение. Я приступаю к анализу, наталкиваюсь на сопротивление,
разъясняю кое-что пациенту, помогаю ему советами и увещаниями примириться
с какой-то неприятной ему мыслью. Едва это ему удалось, как он восклицает:
"А я теперь вспомнил, что мне приснилось!" То же сопротивление, которое
мешало ему в эти дни работать, заставило его и забыть сновидение. Я помог
ему преодолеть это сопротивление и в то же время вспомнить сновидение.
Точно так же и пациент, достигнув известного пункта работы, может
вспомнить сновидение, виденное им три, четыре и более дней назад и сразу
же позабытое.
Психоаналитический опыт дает нам и другое доказательство того, что
забывание сновидений зависит гораздо больше от сопротивления, чем от той
большой пропасти, которая разделяет состояние сна и бодрствования, как
полагает большинство авторов. Со мной, как и с другими аналитиками, а
также и с пациентами, пользующимися лечением психоанализом, случается
нередко, что мы, проснувшись благодаря сновидению, тотчас же вслед за этим
в полном обладании своей мыслительной деятельностью приступаем к
толкованию сновидения. Я лично в таких случаях не успокаивался до тех пор,
пока не разъяснял вполне своего сновидения; тем не менее бывало нередко,
что по пробуждении я так же забывал толкование сновидения, как и его
Это является, однако, лишь осуществлением давно уже знакомого нам
требования, чтобы психический аппарат по конструкции напоминал
рефлекторный аппарат. Рефлекторный процесс служит образцом всякой
психической деятельности.
Предположим, что на воспринимающем конце совершается какая-либо
дифференциация. Восприятия, получаемые нами, оставляют в нашем психическом
аппарате след, который мы назовем "воспоминанием". Функция, относящаяся к
воспоминанию, именуется памятью. Если мы серьезно отнесемся к намерению
связать психические процессы с системами, то воспоминания предстанут перед
нами в виде продолжительных изменений отдельных элементов систем. В
дальнейшем возникает, однако, затруднение: система должна сохранять в
точности изменения своих элементов и в то же время должна быть готова к
восприятию новых поводов к изменениям. Согласно принципу, руководящему
нашим опытом, мы распределим обе эти функции на различные системы. Мы
предположим, что первая система аппарата получает восприятия, но не
сохраняет их и не обладает, следовательно, памятью, и что за ней
расположена вторая система, превращающая мгновенные раздражения первой в
прочные следы воспоминания. Тогда картина нашего психического аппарата
представится в следующем виде:
Мы знаем, что восприятия, действующие на систему В, оставляют в нас не
только свое содержание, но и еще нечто. Восприятия представляются нам
связанными друг с другом в памяти, связью их служит, главным образом, их
совпадение во времени. Это мы называем фактом ассоциации. Ясно, что если
система В не обладает памятью, то она не может сохранять и следов для
ассоциации; отдельные элементы В были бы парализованы в своих функциях,
если бы новому восприятию помешал остаток прежней связи. Основой
ассоциации нам приходится считать скорее систему воспоминаний. Факт
ассоциации состоит тогда в том, что вследствие воздействия сопротивления
раздражение от одного из элементов Р передается второму, а не третьему 121.
При ближайшем рассмотрении мы считаем нужным предположить наличие не
одной, а нескольких систем Р, в которых одно и то же раздражение,
переданное элементами В, претерпевает различное фиксирование. Первая из
этих систем Р будет содержать в себе фиксацию ассоциации по
одновременности, в следующих же тот же самый материал будет расположен по
другим видам совпадения, так что эти последующие системы изобразят
соотношения подобия и пр. Излишне, конечно, выяснять психическое значение
этой системы. Характеристика ее заключается в тесной связи ее с элементами
сырого материала воспоминаний, иначе говоря, согласно более исчерпывающей
теории, в модификациях сопротивления по отношению к этим элементам.

Включим сюда одно замечание общего характера, указывающее, быть может, на
нечто важное. Система В, не способная сохранять изменения, то есть не
обладающая памятью, дает нашему сознанию все многообразие чувственных
восприятии. Напротив того, наши воспоминания, не исключая и самых
глубоких, сами по себе бессознательны. Их можно довести до сознания; но не
подлежит сомнению, что именно в бессознательном состоянии они проявляют
все свое действие. То, что мы называем нашим характером, основывается на
воспоминаниях о впечатлениях, как раз о тех, которые оказали на нас
наиболее сильное действие, на впечатлениях нашей ранней молодости, обычно
никогда не доходящих до сознания. Когда эти воспоминания доходят до
сознания, они не обнаруживают никакого чувственного характера или во
всяком случае очень ничтожный по сравнению с восприятиями. Если бы можно
было доказать, что память и качество взаимно исключают друг друга для
сознания в "Фи"-системах, то мы могли бы установить условия раздражения
неврозов.
То, что мы говорили до сих пор о конструкции чувствующего конца
психического аппарата, не имело отношения к сновидению и к выводимым из
него психологическим данным. Для уяснения же характера другой части
психического аппарата сновидение может послужить нам источником
доказательств. Мы видели, что не можем объяснить образование сновидения
без допущения наличия двух психических инстанций, из которых одна
подвергает деятельность другой строгой критике, результатом чего и служит
недопущение в сознание.
Критикующая инстанция, говорили мы, ближе соприкасается с сознанием, чем
критикуемая. Она, точно ширма, стоит между последней и сознанием. Мы
нашли, далее, основание отождествить критикующую инстанцию с тем, что
направляет нашу бодрствующую жизнь и обусловливает нашу свободную,
сознательную деятельность. Если мы эти инстанции заменим в духе нашей
гипотезы системами, то благодаря только что упомянутому заключению
критикующая система отодвинется к моторному концу. Занесем обе эти системы
в нашу схему
и выразим их наименованиями их отношение к сознанию.
Последнюю из систем на моторном конце мы называем предсознательной, чтобы
указать на то, что процессы раздражения в ней без всякой дальнейшей
задержки могут доходить до сознания, если удовлетворены помимо этого еще
некоторые условия, например, достижение известной степени интенсивности,
некоторое распределение той функции, которая именуется вниманием и т.п.
Это одновременно и та система, в руках которой имеется ключ к произвольной
моторности. Систему позади нее мы называем бессознательной, так как она не
имеет другого доступа к сознанию, кроме как через посредство
предсознательной; при этом прохождении ее процессу раздражения приходится
претерпевать различного рода изменения.
К какой же из этих систем отнесем мы образование сновидений? Простоты ради
отнесем ее к системе Бзс. В дальнейшем изложении мы увидим, правда, что
это не совсем правильно, что образование сновидений вынуждено
соприкасаться с мыслями, относящимися к системе предсознательного. Говоря
о желании сновидения, мы увидим, однако, что движущая сила сновидения
исходит из системы Бзс. Ввиду именно этого мы и берем исходным пунктом
сновидения бессознательную систему. Это возбуждение сновидения, подобно
всем другим раздражениям, обнаруживает стремление проникнуть в систему
Прс., а оттуда проложить путь и в сознание.
Наблюдения показывают, что днем путь, ведущий из предсознательного в
сознание, закрыт для мыслей, скрывающихся за сновидением, благодаря
цензуре сопротивления. Ночью же они прокладывают себе путь к сознанию.
Возникает, однако, вопрос, каким образом и вследствие какого их изменения?
Если это происходило бы вследствие того, что ночью ослабевает
сопротивление, которое находится на границе бессознательного и
предсознательного, то мы получали бы сновидения в материале наших
представлений, которые не носили бы интересующего нас галлюцинаторного
характера.
Ослабление цензуры между системами Бзс. и Прс. могло бы объяснить,
следовательно, образование лишь таких сновидений, как "автодидаскер", но
отнюдь, например, не сновидение о горящем ребенке, которое мы поставили в
начале этой главы, как отражающее основную проблему.
То, что происходит в галлюцинаторном сновидении, мы можем выразить только
следующим образом. Раздражение протекает обратным путем. Вместо моторного
конца аппарата оно устремляется к чувствующему и достигает наконец системы
восприятии. Если направление, по которому протекает в бодрствующем
состоянии психический процесс из бессознательного, мы назовем
про-гредиентным, то характер сновидения мы должны будем назвать
регредиентным.
Эта регрессия является, безусловно, одной из важнейших психологических
особенностей процесса сновидения; но мы не должны все же забывать, что она
свойственна не только сновидению. Намеренное воспоминание и другие
частичные процессы нашего нормального мышления соответствуют обратному
отодвиганию какого-либо сложного акта представлений к сырому материалу
воспоминаний, лежащих в его основе. В бодрствующем состоянии, однако, это
образное отодвигание никогда не идет дальше воспоминаний, оно не может
вызвать галлюцинаторного оживления воспринятых образов. Почему же в
сновидении дело обстоит иначе? Когда мы говорили о процессе сгущения в
сновидении, мы не могли избегнуть предположения, что интенсивность
отдельных представлений благодаря деятельности сновидения переносится с
одного на другое. По всей вероятности, это изменение психического процесса
и дает возможность занять систему В вплоть до полной чувственной живости в
обратном направлении.

Я надеюсь, что мы далеки от того, чтобы заблуждаться относительно значения
этих положений. Мы ограничились только тем, что дали наименование
необъяснимому явлению. Мы говорили о регрессии, когда в сновидении
представление превращается обратно в чувственный образ, из которого оно
когда-то составилось. Но к чему наименование, когда оно ничего не
разъясняет? Я полагаю, однако, что название "регрессия" оказывает нам
пользу постольку, поскольку оно связывает известный нам факт со схемой
душевного аппарата, имеющего определенное направление.
Эта схема разъясняет нам еще одну особенность образования сновидений. Если
процесс сновидения рассматривать как регрессию внутри предположенного нами
душевного аппарата, то становится понятным тот эмпирически установленный
факт, что все соотношения мыслей исчезают при деятельности сновидения или
же находят себе лишь неотчетливое, смутное выражение. Эти соотношения
содержатся не в первых системах Р нашей схемы, а в последующих; при
регрессии вплоть до воспринятых образов они утрачивают свое выражение.
Связь мыслей, скрывающихся за сновидением, утрачивается при регрессии к
сырому материалу.
Вследствие каких же изменений становится возможной регрессия, невозможная
днем? Здесь идет речь, вероятно, об изменении распределения энергии в
отдельных системах, благодаря которому они становятся более или менее
доступными для прохождения возбуждения;
но в любом таком аппарате тот же самый эффект мог бы быть достигнут не
только одним рядом таких изменений. Тут тотчас же возникает, конечно,
мысль о состоянии сна и тех изменениях, которые вызывает он на чувствующем
конце аппарата. Днем совершается постоянное устремление из системы
^-восприятии к мотор-ности; ночью оно прекращается и не может ставить
преград обратному течению раздражении. Это то самое "изолирование от
внешнего мира", которое, по теории некоторых авторов, должно разъяснять
психологический характер сновидения. Однако при объяснении регрессии
сновидения приходится считаться с другими регрессиями, совершающимися при
болезненных состояниях бодрствования. Эти формы разрушают выставленное
нами положение. Несмотря на непрерывное чувствующее течение в
прогредиентном направлении, регрессия имеет все-таки место.
Галлюцинации при истерии и паранойе, а также видения психически нормальных
лиц соответствуют действительно регрессиям и представляют собой мысли,
превратившиеся в образы; это превращение претерпевают лишь те мысли,
которые находятся в тесной связи с подавленными и оставшимися
бессознательными воспоминаниями. Например, один мой пациент,
двенадцатилетний истерик, не может заснуть по вечерам: его пугают "зеленые
лица с красными глазами". Источником этого явления служит подавленное, но
в свое время сознательное воспоминание об одном мальчике, которого он
четыре года назад часто встречал и который воплощал для него устрашающую
картину недостатков, в том числе и онанизма, составляющего для него самого
теперь причину постоянных угрызений совести. Мать говорила тогда, что у
нехороших детей бывает зеленый цвет лица и красные глаза. Отсюда и
кошмарное видение, имевшее, однако, лишь цель напомнить ему другое
предсказание его матери, о том, что такие мальчики сходят с ума, не учатся
в школе и рано умирают. Мой юный пациент осуществил часть этого
пророчества: он остался на второй год в классе и боится, как показал
анализ его нежелательных мыслей, осуществления и второй. Лечение, однако,
спустя короткое время оказало свое действие: он перестал страдать
бессонницей, перестал бояться и благополучно перешел в следующий класс.
Я могу отнести сюда же "разрешение" галлюцинации, о которой сообщила мне
одна 40-летняя истеричка и которую она испытала, еще будучи здоровой.
Однажды утром она раскрывает глаза и видит в комнате своего брата,
который, как ей известно, находится в доме умалишенных. Рядом с ней в
постели спит ее маленький сын. Чтобы ребенок не испугался и чтобы с ним не
сделались судороги, если он увидит дядю, она прикрывает его одеялом, и в
это мгновение видение исчезает. Эта галлюцинация является переработкой
одного детского воспоминания пациентки, хотя и сознательного, но стоявшего
в теснейшей связи со всем бессознательным материалом в ее душе. Ее нянька
рассказывала ей, что ее рано умершая мать (она умерла, когда ей было всего
полтора года) страдала эпилептическими или истерическими судорогами;
последние появились у нее с тех пор, как ее брат (дядя моей пациентки)
напугал ее, явившись в комнату в виде привидения с одеялом на голове.
Галлюцинация содержит те же моменты, что и воспоминание: появление брата,
одеяло, испуг и его последствия. Эти элементы соединены, однако, в иной
форме и приписываются другим лицам. Очевидным мотивом галлюцинации,
мыслью, которую она заменяет, была боязнь, что ее маленький сын, столь
похожий на дядю, может разделить его участь.

Оба эти примера все же связаны до некоторой степени с состоянием сна и
непригодны, быть может, для доказательства, для которого они мне нужны. Я
сошлюсь поэтому на свой анализ паранойных галлюцинаций и на выводы в
неопубликованном еще мною исследовании психологии психоневрозов 122, чтобы
подчеркнуть то, что в этих случаях регредиентного превращения мыслей
нельзя не учитывать влияния подавленного или оставшегося бессознательным
воспоминания, по большей части относящегося к детству. Это воспоминание
толкает стоящую с ним в связи мысль, не нашедшую, однако, своего выражения
благодаря цензуре, к регрессии, как к той форме изображения, в котором
психически оно само присутствует. "Дальнейшие замечания о невропсихозах"
"Neurologisches Zentralblalt", 1896, № 10.
В качестве вывода из своего изучения истерии я могу привести то, что
детские эпизоды (будь то воспоминания или фантазии) в том случае, если
удается довести их до сознания, предстают в форме галлюцинаций и лишь
после сообщения утрачивают этот свой характер. Известно также, что даже у
лиц с плохой памятью воспоминания раннего детства до поздних лет сохраняют
характер чувственной живости и отчетливости.
Если принять во внимание, какую роль в мыслях, скрывающихся за
сновидением, играют переживания детства или основывающиеся на них
фантазии, как часто всплывают отрывки их в содержании сновидения и как
часто даже желания выводятся из них, то нельзя и относительно сновидения
отрицать возможности того, что превращение мыслей в зрительные образы
является результатом "притяжения", которое изображенное в зрительной форме
и стремящееся к повторному оживлению воспоминание оказывает на
домогающиеся изображения и изолированные от сознания мысли. Согласно этому
воззрению сновидение можно определить как измененное, благодаря
перенесению на новый материал, возмещение эпизода детства. Последний не
может быть возобновлен, ему приходится довольствоваться лишь
воспроизведением его в форме сновидения.
Указание на значение эпизодов детства (или их повторений в фантазиях) в
качестве своего рода образцов для содержания сновидения делает излишним
одно из допущений Шернера и его сторонников относительно внутренних
источников раздражения. Шернер предполагает наличие "зрительного
раздражения", внутреннего раздражения органа зрения, когда сновидения
обнаруживают особую живость их зрительных элементов или же особое обилие
таковых. Нам не нужно вовсе восставать против такого рода допущения, и мы
можем удовольствоваться утверждением того, что такое состояние возбуждения
относится лишь к психической системе восприятии органа зрения; однако мы
скажем все же, что это состояние возбуждения вызывается воспоминанием и
представляет собою воскрешение зрительного раздражения, в свое время в
достаточной мере ярко выраженного. У меня нет сейчас под рукой ни одного
своего примера такого воздействия детского воспоминания; мои сновидения
вообще менее богаты чувственными элементами, чем то кажется мне
относительно сновидений других лиц; но на примере наиболее красивого и
отчетливого из сновидений последних лет я все же сумею с легкостью свести
галлюцинаторную отчетливость содержания сновидения к чувственному
характеру свежих и недавних впечатлений. Выше я сообщил одно сновидение,
отдельные элементы которого - темно-голубой цвет воды, синеватый дым из
труб пароходов и яркие краски окрестных строений - произвели на меня
глубокое впечатление. Это сновидение скорее всякого другого должно было
быть сведено к зрительным раздражениям. Что же повергло, однако, мой орган
зрения в такое состояние раздражения? Одно недавнее впечатление,
соединившееся с целым рядом прежних. Яркие краски, которые я видел в
сновидении, относились к кирпичикам, из которых мои дети накануне
сновидения построили большое здание и позвали меня полюбоваться. Сюда же
присоединяются и красочные впечатления от последнего путешествия по
Италии. Красочность сновидения лишь воспроизводит красоты, сохранившиеся в
воспоминании.
Резюмируем то, что мы узнали относительно способности сновидения
превращать представления в чувственные образы. Мы не разъяснили, правда,
этой особенности деятельности сновидения и не подвели ее под какой-либо
общеизвестный закон психологии, а лишь нашли в ней указание на какие-то
неизвестные нам факты и дали ей наименование "регредиентного" характера.
Мы полагали, что эта регрессия всюду, где она только ни проявляется,
представляет собою результат сопротивления, противодействующего как
проникновению мысли нормальным путем в сознание, так и одновременному
"притяжению", которое оказывают на него резко выраженные воспоминания. В
сновидении на помощь регрессии пришло бы, быть может, устранение
прогредиентного течения из органов чувств; это вспомогательное средство
при других формах регрессий благодаря усилению других регрессивных мотивов
должно быть уравновешено. Не забудем упомянуть и о том, что в таких
патологических случаях регрессии, как в сновидении, процесс перенесения
энергии должен быть иной, чем при регрессии нормальной душевной жизни, так
как благодаря ему становится возможной полное галлюцинаторное замещение
систем восприятии. То, что при анализе деятельности сновидений мы
охарактеризовали как "отношение к изобразительности", следует отнести к
подбору зрительно припоминаемых эпизодов, затронутых мыслями,
скрывающимися за сновидением.

Эта первая часть нашего психологического исследования сновидения нас мало
удовлетворяет. Мы можем утешиться тем, что нам волей-неволей приходится
бродить ощупью в потемках. Если мы не совсем впали в заблуждение, то
теперь мы с другой точки зрения коснемся того же вопроса в надежде, что на
сей раз мы сумеем лучше в нем разобраться.
в) Осуществление желаний. Вышеупомянутое сновидение о горящем ребенке дает
нам повод разобраться в трудностях, на которые наталкивается учение об
осуществлении желаний. Вначале нас, наверное, всех немало удивило, что
сновидение есть не что иное, как осуществление желания, и не только ввиду
того противоречия, которое воплощают собой в данном случае сновидения о
страхе. Убедившись из первого же анализа, что позади сновидения скрывается
известный смысл и некоторая психическая ценность, мы отнюдь не ожидали
такого одностороннего определения этого смысла. По вполне правильному, но
слишком лаконичному опреде-лению Аристотеля, сновидение - это мышление,
продолженное в состоянии сна. Но если наше мышление создает и днем столь
разнообразные психические акты, суждения, умозаключения, опровержения,
предположения, намерения и т.п., то что же вынуждает его ночью
ограничиваться созданием этих только желаний. Разве нет целого ряда
сновидений, которые используют совершенно другой психический акт,
например, озабоченность, и разве вышеописанное, чрезвычайно прозрачное
сновидение о ребенке не носит именно такого характера? Свет, падающий к
нему на лицо в состоянии сна, заставляет его сделать вывод, что упала
свеча и что тело покойника могло загореться; этот вывод он превращает в
сновидение, облекает его в форму данной ситуации и настоящего времени.
Какую же роль играет тут осуществление желания и как можно тут не заметить
преобладающего влияния мысли, продолженной здесь из бодрствующего
состояния или вызванной новым чувственным впечатлением?
Все это совершенно правильно, и мы должны сейчас коснуться более подробно
роли осуществления желания в сновидении и значения бодрствующей мысли,
продолженной в сновидении.
Как раз осуществление желания и побудило нас разделить сновидения на две
группы. Мы видели, что одни сновидения оказывались вполне очевидным
осуществлением желания, и что другие всеми средствами старались скрыть
наличие этого элемента. В последних мы заметили следы деятельности
цензуры. Сновидения, содержащие явные неискаженные желания, встречаются
преимущественно у детей; короткие аналогичные сновидения наблюдаются,
по-видимому, и у взрослых.
Мы можем задаться вопросом, откуда всякий раз проистекает желание,
осуществляющееся в сновидении? Однако к какому противоречию или к какому
разнообразию относим мы это "откуда"? Я полагаю, что только к противоречию
между ставшей сознательной дневной жизнью и между оставшейся
бессознательной психической деятельностью, могущей обнаружиться лишь
ночью. Тем самым я усматриваю три возможности происхождения желания. Оно
может: 1) пробудиться днем и вследствие внешних обстоятельств не найти
себе удовлетворения;
в этом случае ночью проявляется признанное и неосуществленное желание; 2)
оно может возникнуть днем, но претерпеть устранение; перед нами тогда
неосуществленное, но подавленное желание; или же 3) оно может не иметь
отношения к бодрствующей жизни и относиться к тем же желаниям, которые
лишь ночью пробуждаются в нас из подавленного состояния. Возвращаясь к
нашей схеме психического аппарата, мы можем отнести желание первого рода к
системе Прс. Относительно желания второго рода мы предполагаем, что оно из
системы Прс. отодвинуто в систему Бзс. и там зафиксировано. Что касается,
наконец, желания третьего рода, то мы полагаем, что оно вообще не способно
выйти за пределы системы Бзс. Спросим же себя, обладают ли желания,
проистекающие из этих различных источников, одинаковой ценностью для
сновидения и одинаковой способностью вызвать таковое?
Обзор сновидений, имеющихся в нашем распоряжении для ответа на наш вопрос,
побуждает нас, прежде всего, добавить в качестве четвертого источника еще
и интенсивные желания, проявляющиеся ночью (например, жажду, половую
потребность). Тем самым мы убеждаемся в том, что происхождение желания
отнюдь не меняет его способности вызывать сновидение. Я напомню хотя бы
сновидение девочки, содержащее в себе продолжение прерванной днем морской
поездки, и другие детские сновидения; они разъясняются неосуществленным,
но неподавленным дневным желанием. Примеров того, что подавленное днем
желание находит себе выражение в сновидении, можно привести великое
множество; наипростейшее сновидение такого рода я приведу сейчас здесь.
Одной довольно остроумной даме, близкая подруга которой обручилась,
приходится то и дело отвечать на вопросы знакомых, знает ли она жениха и
как он ей нравится; она всем его очень хвалит, и ей приходится думать,
потому что на самом деле у нее все время вертится фраза: "Таких, как он,
десять на дюжину". Ночью ей снится, что ей задают тот же вопрос и она
отвечает на него стереотипной коммерческой фразой: "При повторных заказах
достаточно указать номер". То, наконец, что во всех сновидениях,
претерпевающих искажение, желание проистекает из бессознательного и не
доводится до бодрствующего сознания, - это мы неоднократно замечали при
анализах. Таким образом, все желания имеют, по-видимому, одинаковую
ценность и одинаковую силу для образования сновидений.

Я лишен здесь возможности доказать, что в действительности дело обстоит
иначе; однако, я склонен предполагать более строгую обусловленность
желания в сновидении. Детские сновидения не оставляют ни малейшего
сомнения в том, что желание, не осуществленное днем, может стать
возбудителем сновидения. Но не следует забывать, что это желание ребенка,
желание, которому свойственна специфическая сила детства. Но я сомневаюсь,
достаточно ли у взрослого наличия неосуществленного желания для создания
сновидения. Мне кажется, наоборот, что благодаря прогрессирующему
доминированию мышления над нашей инстинктивной жизнью, мы все больше и
больше отказываемся от образования или фиксации таких интенсивных желаний,
какие знакомы ребенку, считая это делом совершенно бесцельным. При этом
могут обнаружиться, конечно, индивидуальные различия: один будет сохранять
детский тип душевных процессов дольше, чем другой; аналогичные различия
существуют и относительно ослабления первоначально отчетливых зрительных
представлений. Но в общем я полагаю, что у взрослого не осуществленного
днем желания недостаточно для образования сновидения. Я охотно допускаю,
что проистекающее из сознательной сферы желание может дать толчок к
образованию сновидения. Но и только; сновидение не образовалось бы вовсе,
если бы предсознательное желание не получило подкрепление из другой сферы.
Эта сфера - сфера бессознательного. Я предполагаю, что сознательное
желание лишь в том случае становится "возбудителем сновидения, когда ему
удается пробудить равнозначащее бессознательное и найти себе в нем
поддержку и подкрепление. Эти бессознательные желания представляются мне,
согласно данным из психоанализа неврозов, всегда интенсивными, всегда
готовыми найти себе выражение, когда им только представляется случай
объединиться с сознательным желанием и на его незначительную интенсивность
перенести свою повышенную. Они разделяют этот характер неразрушимости со
всеми другими, действительно бессознательно, то есть относящимися
исключительно к системе Бзс. душевными актами. Последние представляют
собою раз и навсегда проложенные пути, никогда не преграждаемые и всякий
раз способствующие передаче процесса раздражения, как только
бессознательное раздражение их занимает. Приведем небольшое сравнение: они
подлежат только такому же уничтожению, как тени в подземном мире Одиссея,
которые пробуждаются к новой жизни всякий раз, как напьются крови. Явления
и процессы, зависящие от предсознательной системы, подвергаются разрушению
совсем в другом смысле. На этом различии и покоится психотерапия неврозов.
Нам кажется тогда, будто лишь сознательное желание реализовалось в
сновидении, и, однако, мелкая деталь формы этого сновидения послужит нам
указанием, как найти следы могущественного помощника из сферы
бессознательного. Эти всегда активные, так сказать, бессмертные желания
нашей бессознательной сферы, напоминающие мифических титанов, на которых с
незапамятных времен тяготеют тяжелые горные массивы, нагроможденные на них
когда-то богами и потрясаемые до сих пор еще движениями их мускулов, эти
пребывающие в оттеснении желания проистекают сами, однако, из детства, как
то показывает психологическое изучение неврозов. Ввиду этого мне хотелось
бы устранить вышесказанное утверждение, будто происхождение желания не
играет никакой роли, и заменить его следующим: желание, изображаемое в
сновидении, должно относиться к детству. У взрослого оно проистекает из
системы Бзс.; у ребенка же, где нет еще разделения и цензуры между Прс. и
Бзс., или там, где оно еще лишь образуется, это - неосуществленное и
неоттесненное желание бодрствующей жизни. И знаю прекрасно, что это
воззрение доказать вообще очень трудно; я утверждаю, однако, что оно очень
часто поддается доказательству и, наоборот, именно о него разбиваются все
возражения.
Желания, проистекающие из сознательной бодрствующей жизни, я отодвигаю,
таким образом, на задний план в их значении для образования сновидений. Я
приписываю им лишь ту же роль, что, например, и материалу ощущений во
время сна. Я не сойду с пути, предписанного мне этим утверждением, если
подвергну сейчас рассмотрению другие психические моменты, остающиеся от
бодрствующей жизни и не носящие характера желаний. Нам может удаться
временно устранить интенсивность нашего бодрствующего мышления, если мы
решим заснуть. Кто способен на это, у того хороший сон; Наполеон был,
говорят, в этом отношении образцом. Но далеко не всегда нам это вполне
удастся. Невыясненные вопросы, мучительные заботы и власть впечатлений
заставляют мышление продолжать его работу и во время сна и поддерживать
душевные процессы в той системе, которую мы назвали предсознательной. Если
мы захотим классифицировать эти продолжающие оказывать свое действие и во
сне моменты мышления, то мы можем различить тут следующие группы: 1. то,
что днем, благодаря случайной задержке, не было доведено до конца; 2. все
незаконченное и неразрешенное благодаря утомлению нашей мыслительной
способности; 3. все оттесненное и подавленное днем. К этому присоединяется
еще четвертая группа - то, что благодаря работе предсознательного, находит
себе отклик в нашем Бзс.; и, наконец, пятая группа - индифферентные и
потому оставшиеся незаконченными дневные впечатления.

Значение психических интенсивностей, переносимых в состояние сна этими
остатками дневной жизни, особенно же из группы "неразрешенного", не
следует преуменьшать. Эти раздражения стараются найти себе выражение
несомненно и ночью: с тем же основанием имеем мы право предположить, что
состояние сна делает невозможным обычное продолжение процесса раздражения
в предсознательном и его завершение в сознании. Поскольку мы нормальным
путем сознаем наши мыслительные процессы, постольку мы и не спим. Какое
изменение производит состояние сна в системе Прс., я указать не могу; не
подлежит, однако, сомнению, что психологическую характеристику сна следует
искать именно в изменениях содержания этой системы, которая властвует
также и над доступом к парализуемой во сне моторности. В противовес этому
я не знаю ни одного фактора из психологии сновидения, который навел бы нас
на мысль, что сон не только вторично производит изменение системы Бзс.
Ночному раздражению системы Прс. не остается другого пути кроме того, по
которому направляются желания из Бзс.; ему приходится искать поддержки в
Бзс., и устремиться по обходным путям бессознательных раздражений. В каком
отношении стоят, однако, предсознательные дневные остатки к сновидению?
Нет сомнения, что они в изобилии проникают в сновидение и пользуются
УКАЗАТЕЛЬ ЛИТЕРАТУРЫ
1. Аристотель. О сновидении и толковании сновидений.
2. Артемидор. Символика сновидений.
3. Benini V. La memoria e la durata deisogni. Revista italiana di
filosofia.
4. Binz C. Uber den Traum. 1878.
5. Borner J. Das Alpdriicken, seine Begriindung und Verhiitung. 1855.
6. Bradley "7. H. On the failure of movement in dream Mind, July 1894.
7. Brander R. Der Schlaf und das Traumleben. 1884.
8. Burdach. Die Phylosophie als Erfahrungswissen-schaft, 3. Т. 1830.
9. Bilchsenschutz В. Traum und Traumdeutung im Al-tertum. 1868.
10. Chaslin Ph. Du r61e du reve dans revolution du delire. These de Paris,
1887.
11. Chabeneix. Le subconscient chez les artistes, les savants et les
ecrivains. Paris 1897.
12. Calkins Mary Whiton. Statistics of dreams. Amer. J. of Psychologye.
1898.
13. Claviere. La rapidide de la pensee dans le reve Revue philosophique.
XLIII. 1897.
14. Dandolo G. La conscienza nel sonno. Padova. 1889.
15. Delage Yues. Une theorie du reve. Revue scientific que. 1895.
16. DelboeufJ. Le sommeil et les reves. Paris 1885.
17. Debacker. Terreurs nocturnes des infants. These de Paris. 1881.
XL^ Dugas- Le ^venir du reve. Revue philosophique. 19. Dugas. Le sommeil
et la rerebration inconsciente durant le sommeil. Revue philosophique.
XLIII. 1897.
20. Egger V. La duree apparente des reves. Revue philosophique, 1895.
21. Egger. Le souvenir dans le reves. Revue philosophique. XLVI.
22. Ellis Hauelock. On dreaming of the dead. The psychological review, II,
Nr. 5, 1895.
23. Ellis Hauelock. The stuff that dreams are made of. Appleton's popular
science monthly.
24. Ellis Hauelock. An note on hypnagogic paramne-sia. Mind, April 1897.
25. Fechner G. Th. Elements der Psychophysik. 2-е изд. 1889.
26. Fichte I. H. Psychologie. Die Lehre von bewussten Geiste des Menschen.
Часть I. Лейпциг, 1864.
27. Geissler M. Aus den Tiefen des Traumlebens. Галле. 1890.
28. Geissler M. Die physiologischen Beziehungen der Traumvorgange. Галле.
1896.
29. Goblot. Sur le souvenir des reves. Revue philosophique. XLII. 1896.
30. Graff'under. Traum und Traumdeutung. 1894.
31. Griesinger. Pathologie und Therapie der psychisc-hen Krankheiten, 1871
32. Haffner P. Schlafen und Traumen. 1884. "Frankfurter zeitgemasse
Broschiiren".
33. Hallam Fl. und Sarah Weed A. Study of the dream consciousness Amer. J.
et Psychology. VII, Nr. 3, April 1896.
34. d'lleruey. Les reves et les moyens de les diriger. Paris 1867.
35. Hildebrandt F. W. Der Traum und seine Verwet-rung furs Leben. 1875.
36. Jessen. Versuch einer wissehtschaftlichen Begrii-ndung der
Psychologie. 1856.
37. Jodl. Lehdbuck der Psychologie. Штутгарт. 1896.

38. Kant J. Anthropologie in pragmatischer Hinsicht. Лейпциг, 1880.
39. KraussA. Der Sinn in Wahnsinn. "Allgemeine Ze-itschrift fur
Psychologie", XV, XVI. 1858 - 1859.
40. Ladd. Contribution to the psychology of visual dreams. Mind, April,
1892.
41. Leidesdorf M. Das Traumleben. Вена, 1880.
42. Lemolne. Du sommeil an point de vue physiologique et psychologique.
Paris. 1885.
43. LiebeaultA. Le sommeil provoque et les etats analogues. Paris. 1889.
44. Lipps Th. Grundtatsachen des Seelenlebens. Бонн, 1883.
45. Le Lorrain. Le reve. Revue philosophique. 1895.
46. Mandsley. The Pathology of Mind. 1879.
47. Maury A. Analogies des phenomenes du reve et de Falienation mentale.
Annales med. psych. 1854, 404.
48. Maury A. Le sommeil et les reves. Paris, 1878.
49. Moreau J. De 1'identite de 1'etat de rere et de folie. Annales med.
psych. 1855, с. 361.
50. Nelson J. A study of dreams. Amer. J. of Psychology. I, 1888.
51. Pilcz. iiber eine gewisse Gesetzmassigkeit in den Traumen.
"Monatsschrift fur Psychologie und Neurolo-gie". Март, 1899.
52. Pfaff E. R. Das Traumleben und seine Dentung nach den Prinzipien der
Araber, Perser, Griechen, Indier und Agypter. Лейпциг, 1868.
53. Purkinje. Статья: "Wachen, Schlaf, Traum und verwandte Zustande" в
"Handworterbuch der Physiologic". 1846.
54. Radestoch P. Schlaf und Traum. Лейпциг, 1878.
55. Robert W. Der Traum als Naturnotwendigkeit er-klart. 1886.
56. Sante de Sanctls. Les maladies mentales et les reves 1897. - Extrait
des Annales de la Societe de medecine de Gand.
57. Sante de Sanctis. Sui rapporti d'identita, di somig-lianza, di
analogia e di equivakenza fra sogno e pazzia. Rivista quindicinale di
Psichologia, Psichiatria, Neuropa-tologia. 1897.
58. Schemer R. A. Das Leben des Traumes. Берлин, 1861.
59. Scholz Fr. Schlaf und Traum. Лейпциг, 1887.
60. Schopenhauer. Versuch iiber das Geistersehen und was damit
zusammenhangt. - Parerga und Paralipome-na, I. T. 1857.
61. Shieiermacher Fr. Psychologie. Berlin, 1862.
62. SiebekA. Das Traumleben der Seele. 1877. - Серия Virchow-Holtzendorf.
Nr. 279.
63. Simon M. Le monde des reves. Paris, 1888. - Bibliotheque scientifique
contemporaine.
64. Spitta W. Die Schlaf - und Traumzustande der menschlichen. 2-е изд.,
1892.
65. Stumpf E.J. G. Der Traum und seine Deutung. Лейпциг, 1899.
66. Striimpell L. Die Natur und Entstehung der Trau-me. Лейпциг, 1877.
67. Tannery. Sur la memoire dans le reve. Revue philo-sophique. XLV. 1898.
68. Tissi6 Ph. Les reves, physiologic et pathologie. 1898 - Bibliotheque
de philosophic contemporaine.
69. Titchener. Taste dreams. Amer. J. of Psychology. VI. 1893.
70. Thomayer. Sur la signification de quelques reves. Revue neurologique.
Nr 4, 1897.
71. Vignoli. Von den Traumen. Illusionen und Halluzi-nationen.
"Internationale wissenschaftliche Bibliothek". 47.
72. Volkelt J. Die Traumphantasie. Штутгарт, 1875.
73. Void J. Mourly. Experiences sur les reves et en particulier sur ceux
d'origine musculaire et optique. 1896. - Реферат в Revue philosophique.
XLII. 1899.
74. Void J. Mourly. Einige Experimente iiber Gesi-chtsbilder im Traume.
Третий междунар. психологический конгресс в Мюнхене. 1897.
74а. Void J. Mourly. Ober den Traum. Experimentell-psychologische
Unterschungen. T. I. Лейпциг, 1910.
75. Weygandt W. Entstehung der Traume. 1893.
76. Wundt. Grundziige der physiologischen Psycholo-gie. T. II. 1880.
77. Stricker. Studien iiber das Bewusstsein. Вена, 1879.
78. Siricker. Studien iiber die Assoziation der Vorstel-lungen. Вена, 1883.
ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА ПРОБЛЕМЫ СНОВИДЕНИЯ.
79. Abraham Karl. Uber hysterische Traumzustande (Jahrbuch f.
psychoanalyt. und psychopatholog. Forschun-gen, T. II, 1910).
80. Абрагам. Карл. Сон и миф. К-во "Современные проблемы".
81. Adier Alfred. Zwei Traume einer Prostituierten. Ze-itschrift f.
Sexualwissenschaft. 1908, N 2.

82. Adier Alfred. Ein eriogener Traum (Zentralbl. f. Psychoanalyse. 1910,
N 3).
83. BleulerE. Die Psychoanalyse Freuds (Jahrb. f. psychoanalyt. u.
psychopatholog. Forschungen. Т. П, 1910).
84. Brill A. A. Dreams and their Relation to the Neurosis. New York
Medical Journal, April 23, 1910.
85. Eilis Hauelock. The Symbolism of Dreams (The Popular Science Monthly,
July 1910).
86. Ellis Hauelock. The World of Dreams, London 1911.
87. Ferenczi S. "Die psychologische Analyse der Traume.
Psychiatrischneurologische Wochenschrift, Nr. 11 - 13, 1911.
88. Freuds S. Uber der Traum. - (Grenzfragen les Nerven - und
Seelenlebens. Вып. 8). 2 изд. 1911.
89. Freuds S. Bruchstiick einer Hysterieanalyse. (Mo-natschr. f.
Psychiatric und Neurologie. Вып. 4, und 5, 1905). Отдельно в: Sammlung
kleiner Schriften zur Neu-rosenlehre, Лейпциг и Вена, 1909.
80. Freuds S. Der Wahn und die Traume in W. Jen-sens "Gradiva". Schriften
zur angewandten Seelenkunde. Вып. 1. Вена и Лейпциг, 1907.
91. Freuds S. Uber den Gegensinn der Urworte (Jahrbuch fur psychoanalyt.
und Pspchopatholog. Forschungen. T. II, 1910).
92. Freuds S. Typisches Beispiel eines verkappten 6di-pustraumes.
(Zentralbl. fin- Psychoanalyse, 1910, N 1).
93. Freuds S. Nachtrage zur Traumdeutung. (Там же, № 5.)
94. Hitschmann Ed. Freuds Neurosenlehre. Nach ih-rem gegenwartigen Stande
zusammenfassend dargestellt. Вена и Лейпциг, 1911. Гл. V: Сновидение.
95. Jones Ernest. Freuds Theory of Dreams, American Journal of Psychology,
1910.
96. Janes Ernest. Some Instances of the Influence of Dreams on Waking Life
(The Journal of abnormal Psychology, 1911).
97. Jung С. G. L'analyse des reves (L'annee Psycholo-gique, Tome VV).
98. Jung C. G. Assoziation, Traum und hysterische Symptom (Diagnostische
Assoziationsstudien. Beitrage zur expe-rimentellen Psychopathologie. 1910.
N Vin. S. 31 - 66).
99. Ein Beitrag zur Psychologie des Geriichtes (Zen-tralblatt fur
Psychoanalyse. 1910, N 3).
100. MaederAlphonse. Essai d'interpretation de quel-ques reves (Archives
de Psychologie, 24, 1907)
101. MaederAlphonse. Die Symbolik in den Legenden, Marchen, Gebrauchen und
Traumen (Psychiatrisch-Neuro-log. Wochenschr. Год X).
102. Meisi Alfred. Der Traum. Analytische Studien iiber die Elemente der
psychischen Funktion. 1907.
103. Onuf В. Dreams and their Interpretations as Diagnostic and
Therapeutic Aids in Psychology (The Journal of abnormal Psychology, 1910).
104. Pfister Oskar. Wahnvorstellung und Schiillersel-bstmord. (Schweiz.
Blatt f. Schulges. 1909, 1).
105. Prince Morion. The Mechanism and Interpretation of Dreams (The
Journal of abnorm. Psych. 1910).
106. Rank Otto. Ein Traum, der sich selbst deutet (Jahr-buch fur
psychoanalyt. und psychopatholog. Forschungen, 1910).
107. Rank Otto. Ein Beitrag zum Narzissismus (Там же).
108. Rank Otto. Beispiel eines verkappten Odipustrau-mes (Zentralblatt fur
Psychoanalyse. 1910).
109. Rank Otto. Zum Thema der Zahnreiztraume (Там же).
110. Rank Otto. Das Verlieren als Symptomhandlung (Там же).
111. Robitsek Alfred. Die Analyse von Egmonts Traum (Jahrb. f.
psychoanalyt. u. psychopathol. Forschungen, 1910).
112. Silberer Herbert. Bericht iiber eine Methode, ge-wisse symbolische
Halluzinationserscheinungen hervorzu-rufen und zu beobachten (Jahrb.
Bleuler - Freud, 1909).
113. Silberer Herbert. Phantasie und Mythos (Там же, 1910).
114. Stekel Wilhelm. Beitrage zur Traumdeutung (Jah-rbuch fur
psychoanalytische und psychopatholog. Forschungen, 1909).
115. Stekel Wilhelm. Nervose Angstzustande und ihre Behandlung (Вена и
Берлин, 1908).
116. Stekel Wilhelm. Die Sprache des Traumes. Eine Darstellung der
Symbolik und Deutung des Traumes in ihren Beziehungen zur kranken und
gesunden Seele fur Arzte und Psychologen (Висбаден, 1911).
117. Swoboda Hermann. Die Perioden des menschlic-hen Organismus (Вена и
Лейпциг, 1904).
118. Waterman George A. Dreams as a Cause of Symptoms (The Journal of
abnormal Psychol. 1910).
ПРИМЕЧАНИЯ.

1. Парадигма - здесь - "объясняющий пример", то есть пример, разбирая
который, можно уяснить более общую закономерность.
2 О. Ранк (1884 - 1934) - один из ближайших учеников и последователей
Фрейда. Занимался теорией сновидений, соотнося материал сновидений с
мифологией и художественным творчеством. Наиболее известна монография О.
Ранка "Травма рождения", в которой он указывает, что изгнание плода из
материнского чрева является "основной травмой", определяющей развитие
неврозов. Каждому человеку присуще подсознательное стремление возвратиться
в материнское лоно. Фрейд не разделял этой концепции О. Ранка. В настоящее
время идеи О. Ранка получили развитие в трудах известного ученого из США
Станислава Грофа, проводившего эксперименты с применением галлюциногенов
(ЛСД) и обнаружившего следы воспоминаний о пребывании плода во чреве
матери и о родах (так называемые перинатальные матрицы).
ЗA. А. Брилл (1874 - 1948) - последователь Фрейда в США, неутомимый
проповедник идей психоанализа, с которыми впервые познакомился в Цюрихе в
клинике Э. Блейле-ра и К. Г. Юнга (подробно о А. А. Брилле см. в кн. Г.
Уэллса "Крах психоанализа". - М.: Прогресс. 1968).
4Щ. Ференци (1873 - 1933) - один из ближайших последователей Фрейда,
сторонник так называемого активного анализа.
5Э. Б. Тайлор, касаясь толкования сновидений, пишет, что "тайноведение
зиждется на ассоциации идей". Он приводит три типа толкования сновидений,
характерных для народов, находящихся на низкой ступени развития:
грубосимволиче-ское толкование, прямое толкование и толкование по принципу
противоположности. Пример символического толкования: у народов Севера
увиденная во сне вошь либо собака предвещает приход путника-чужеземца. Эта
символика выдает эмоциональное отношение к такого рода визитам. Любопытная
параллель - в видении апостола Петра (Деян. 10; 9 - 16) "нечистые"
животные также символически представляют чужеземцев, язычников. Л.
Леви-Брюль считает, что первобытное мышление не видит разницы между сном и
бодрствованием, а к информации, полученной в сновидении, относится с
большим доверием, чем к реальности, ибо во время сна душа, покидая тело,
общается с духами. Указанные поверья еще в прошлом веке сохранялись у
европейских народов. Считалось, что в Иванову ночь души людей, которым
предстоит в этом году умереть, приходят вместе с душой священника к дверям
Храма и стучат в них. Это видят те, кто не спят и постится в эту ночь.
Священник спит неспокойно: ведь его душа находится вне тела!
6 Аристотель Стагирит (384 -322 гг. до н. э.) -величайший философ
античности, основоположник логики ("Аналитики", "Категории") и психологии
("О душе"). Артемидор (вторая половина II в. н. э.) - греческий
толкователь снов и писатель из Лидии (Далтис). "Онейрокритика" (толкование
сновидений) в 5 книгах - единственное сохранившееся его произведение, в
котором он приводит в систему воззрения своей эпохи на природу сновидений.
По философским убеждениям - стоик. Раздел о сексуальных сновидениях в
книге Артемидора весьма откровенен, а потому почти во всех изданиях книги
XIX в. опускался из соображений "пристойности".
'К. Ф. Бурдах (1776 - 1847) - немецкий философ, физиолог, анатом. Работал
в Дерпте и Кенигсберге. Именем Бур-даха назван один из чувствительных
проводящих путей спинного мозга.
8 И. Г. Фихте (1762 - 1814) - философ, представитель немецкой классической
школы, продолжил, и развил учение Канта.
9 Внутреннее органическое раздражение - раздражение со стороны внутренних
органов. Фрейд употребляет оба эти выражения как эквивалентные. Однако
термин "органический" в русском языке понимается скорее как
"морфологический", "структурный", в противоположность термину
"функциональный". В связи с этим в дальнейшем мы будем использовать
выражение "раздражение со стороны внутренних органов".
10 Современные эксперименты по блокированию внешних раздражителей
(сенсорная депривация) привели к иным результатам: испытуемые не засыпали,
но у них наступали пси-хотические нарушения: дезориентировка в окружающем,
зрительные и слуховые галлюцинации. При белой горячке интенсивность
галлюцинаций уменьшалась при интенсивных внешних раздражениях и резко
усиливалась при их отсутствии.
п Именно эти сновидения священник Павел Флоренский использует для
обоснования своей теории в статье "Иконостас". Действительно, время в
приводимых сновидениях течет как бы в обратном направлении по отношению к
реальному: то, что в реальности является побудителем сновидения, в самом
сновидении является "конечным пунктом", "целью" сновидения.
12 В. М. Вундт (1832 -1920) - немецкий психолог и философ, один из
основоположников современной экспериментальной психологии. Автор
многотомной "Психологии народов". В его лаборатории впервые был предложен
"ассоциативный эксперимент": испытуемый должен был назвать первое
пришедшее ему в голову слово в ответ на слово-раздражитель. Этот
эксперимент был теоретически переосмыслен К. Г. Юн-гом в духе
психоанализа. Излюбленный метод Фрейда - свободные ассоциации - имеет
несомненную генетическую связь с ассоциативным экспериментом.

13 Сегодня термин "гипнагогические галлюцинации" имеет несколько иной
смысл. Описываемые И. Мюллером феномены присущи психически здоровым людям
и в действительности являются фрагментами сновидений. Сегодня под
гипна-гогическими галлюцинациями понимается "рудиментарная форма" истинных
зрительных галлюцинаций, возникающих при засыпании. Гипнагогические
галлюцинации часты в клинике алкогольного абстинентного синдрома и обычно
предвещают развитие белой горячки.
14 А. Шопенгауэр (1788 - 1860) - немецкий философ, считавший, что разуму
человека противостоит слепая "воля к жизни". Наряду с "Эросом" Платона,
"воля к жизни" Шопенгауэра оказала влияние на теорию "инстинкта жизни"
(либидо) у Фрейда.
15 Г. Т. Фехнер (1801 - 1887) - основатель "психофизики", изучал связь
между силой раздражения и силой ощущения. Фехнеру принадлежит идея об
особой психической энергии, которая стремится к равновесию. Разрядка
психической энергии вызывает чувство удовольствия. Психологическим
эквивалентом теории Фехнера, оказавшей большое влияние на 3. Фрейда,
является принцип "снятия напряжения".
16 Утверждения о Божественной природе сновидений встречаются и в научных
трудах последних десятилетий. Кроме того, сновидению приписываются
телепатические, "трансперсональные" свойства: одно и то же сновидение
может одновременно сниться нескольким людям, дневные впечатления одного
человека возникают в сновидении другого, близкого ему.
17 Этот жестокий поступок вполне согласуется с законами "первобытного
мышления" (Л. Леви-Брюль), не ведающего разницы между сном и
бодрствованием, человеком и изображением, телом и тенью. У многих
африканских племен в прошлом столетии существовал обычай карать смертью за
насилие над тенью". Человек, пронзивший тень другого копьем, карался как
за настоящее убийство.
19 Дословно: "Всякий, ненавидящие брата своего, есть человекоубийца: а вы
знаете, что никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нем
пребывающей" (Первое послание Иоанна, 3;15).
19 Дословно: "А исходящее из уст - из сердца исходит;
сие оскверняет человека. Ибо из сердца исходят злые помыслы, убийства,
прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления". (Евангелие
от Матфея, 15; 18 - 19). Эти слова становятся понятными, если вспомнить,
что "сердце" в Библии - отнюдь не просто анатомический термин, а сложный,
как поэтический, так и философский символ (см. Б. П. Вышеславцев "Сердце в
христианской и индийской мистике" в журн. Вопр. философии. 1990, № 4. С.
62 - 87). Комментарий к Новому Завету католического издательства "Жизнь с
Богом" указывает, что в данном отрывке сердце является символом "воли и
подсознания".
20 В богословии существует особый термин "пролог", обозначающий "зачаток
греха".
21 И. Кант (1724 - 1804) - великий немецкий философ, автор гипотезы о
происхождении солнечной системы. Подчеркивал субъективность познания,
сущность вещей считал недоступной для познающего ("вещь в себе" и "вещь
для нас"). В восприятии человека мир предстает как совокупность символов,
иероглифов. Некоторые отечественные марксистские критики Фрейда обвиняли
его в кантианстве, отождествляя символику сновидений с кантовскими
"иероглифами". Единственным аргументом здесь было лишь огромное желание
"философов" приписать Фрейду "субъективный идеализм".
22 Здесь речь идет, по сути, о гипотезе "гипнотоксина", вещества,
вызывающего сон. Эта гипотеза была подтверждена в экспериментах на
животных, в том числе на так называемой двухголовой собаке.
Экспериментальная модель: голова щенка (северной лайки) включалась в
кровоток взрослой собаки (овчарки). Электрошок, пережитый овчаркой,
вызывал соответствующие изменения в электроэнцефалограмме головы щенка.
Значительную долю сна обеих голов составлял "совместный сон". Сходные
изменения регистрировались и при исследовании сиамских близнецов, хотя
полной синхронности сна не наблюдалось и в этих исследованиях. Выявлено,
что регуляторы сна имеют пептидную природу: например, пептид, индуцирующий
дельта-сон, фактор сна "S", снотворная субстанция СС (подробно о
гуморальных факторах сна см. в монографии А. М. Вейна и К. Хехта "Сон
человека". - М.:
Медицина, 1989. С. 21 - 60).
23 Этот отрывок чрезвычайно наглядно демонстрирует нам, что "сексуальная
символика" сновидений отнюдь не была открытием Зигмунда Фрейда.
24 Существуют два психопатологических синдрома, которые сходные в своих
проявлениях со сновидениями: онейроид (оней-рос-сон) и делирий.
Онейроидные переживания чрезвычайно масштабны, обнаруживают особое
сходство с сюжетами мифов, сопровождаются восторженно-экстатическим
эмоциональным состоянием. Внешне они скорее напоминают "сны наяву",
фантазии. Большее структурное сходство со сновидениями обнаруживают
делириозные переживания. Как делирию, так и оней-роиду предшествуют
нарушения сна, вплоть до полной бессонницы в течение нескольких дней. Это
в особенности касается белой горячки - алкогольного делирия. Иногда перед
развитием психоза у больных отмечаются устрашающие сновидения, по
содержанию близкие к психотическим переживаниям.

25 Это замечание Фрейда оказалось пророческим: сегодня существует обширная
литература, посвященная изменениям сновидений и сна у психически больных.
Преобладающей тенденцией здесь является попытка увидеть в сновидении
"симптомы" психической болезни. Обзор этих исследований содержится в
монографии В. Н. Касаткина "Теория сновидений". М.: Медицина, 1983. С. 13
- 15.
26 Этот библейский эпизод иронически переосмысливается в строках Г. Гейне:
"За тучными коровами следуют тощие, за тощими - отсутствие мяса". Далеко
не все сновидения в Библии имеют столь "прозрачный" смысл и кажутся
"искусственными". В частности, Иосиф впервые проявил свой дар толкователя
в тюремной камере, где изъяснил смысл сновидений двум слугам фараона,
впавшим в немилость - хлебодару и виночерпию. Хлебодару снилось, что у
него на голове три решетчатых корзины, в верхней из которых "всякая пища
фараонова, изделие пекаря, и птицы (небесные) клевали ее из корзины на
голове моей" (Быт. 40, 17). Иосиф объясняет, что три корзины соответствуют
трем дням, после чего хлебодар будет повешен и "птицы (небесные) будут
клевать плоть твою с тебя ". В этом толковании наиболее интересно
отождествление плоти и хлеба - "изделие пекаря". Что касается
отождествления числа предметов и числа дней, то народное толкование
сохранило этот принцип до настоящего времени. Нам известен случай, когда
приговоренный к смертной казни человек увидел во сне покойного отца,
который плакал и держал в руках три спички. Видевший сон сам истолковал
его так, что жить ему осталось всего три дня.
27 Ассоциации по созвучию в мышлении играют существенную роль. Еще
Аристотель указывал на них как на один из видов логических ошибок -
паралогизмов. Несомненно влияние этих ассоциаций в художественном
творчестве, а также в конструировании острот (каламбуров), о чем 3. Фрейд
подробно пишет в монографии "Остроумие и его отношение к
бессознательному". Использование созвучия типично для болезненных
расстройств мышления, в частности, Е. А. Шевалев считает ассоциирование по
созвучанию одним из механизмов "паралогического" мышления. Данный феномен
выявляется и при экспериментально-психологическом исследовании.
28 Жозеф (Иозеф) Брейер (1841 - 1925) - венский невропатолог и психиатр,
сотрудник 3. Фрейда на ранних этапах его работы. Совместно с Фрейдом
разработал "катарктический" метод лечения истерии: пациент, погруженный в
состояние гипнотического сна, вспоминал вытесненные из сознания
пси-хотравмирующие переживания и эмоционально "отреагировал" их, после
чего грубые истерические симптомы исчезали. Впоследствии, сохраняя принцип
"катарсиса" (очищения), 3. Фрейд отказался от применения гипноза. В своих
работах он указывает, что открытие "катарктического метода" принадлежит
Брейеру.
29 Это высказывание 3. Фрейда дает основание для распространенного, но
совершенно ошибочного взгляда, будто сновидение рассматривается Фрейдом
как "болезненный, невротический симптом". Фрейд лишь применяет для
толкования сновидения тот же метод, что и для выяснения смысла
невротических симптомов, но само сновидение рассматривает как "полноценный
психический акт", присущий каждому здоровому человеку. Сходство же
сновидения и психопатологических расстройств лишь подчеркивает, что
болезненные расстройства не "создают ничего нового, а лишь искажают
нормальные взаимоотношения психических прогрессов".
30 Внимательному читателю здесь становится ясно, что упрек в том, что 3.
Фрейд создатель очередного (в основном сексуального) "сонника", явно
несправедлив. Один и тот же образ может символизировать совершенно
различные мысли. Единственный путь к "дешифровке" символа - толкование его
вместе со свободными ассоциациями пациента. Но даже при тождественном
значении символа он приобретает совершенно иной, субъективно окрашенный
"личностный смысл" в переживаниях каждого конкретного человека.
31 Инъекции лекарств, столь обычные в наши дни, во времена 3. Фрейда были
достаточно редкой и ответственной врачебной манипуляцией. О благоговейном
отношении к этой процедуре говорит то, что металлические части шприца
изготовлялись из серебра, серебряными были и небольшие стерилизаторы.
Необходимость произвести инъекцию являлась поводом для отдельного
врачебного визита и, как видно из анализа сновидения, 3. Фрейд сам
производил инъекции своим пациентам на дому.
32 Впоследствии Фрейд резко критикует прямое сообщение пациенту смысла его
симптомов и даже называет такую методику "диким психоанализом".
33 Исследование кокаина, произведенное 3. Фрейдом, вызывало у него
двойственные чувства. Прежде всего он сожалел, что не довел это
исследование до конца и не ему досталась слава открытия анестезирующего
действия кокаина. Впервые кокаин применил его коллега - венский врач
Коллер в офтальмологической практике. В отечественной науке перво-открытие
анестезирующего действия кокаина приписывается русскому фармакологу В. К.

Анрепу (1879 г., за 8 лет до исследований Фрейда). Фрейд испытывает
угрызения совести, поскольку против воли стал сооткрывателем свойств
вещества, оказавшегося сильным наркотиком. Далеко не каждый ученый
задумывался о негативных социальных последствиях своего труда. Открытие
анестезирующего свойства кокаина привело к значительно более тяжким
последствиям, чем мог предположить 3. Фрейд. Сегодня кокаинизм - одна из
наиболее тяжелых и распространенных на Западе форм наркомании, а борьба с
наркомафией, в которую оказались втянутыми даже политические лидеры,
принимает подчас характер кровопролитной войны.
34 Среди врачей, особенно неврологов, существовала традиция осматривать
пациентов полностью обнаженными. Эта традиция сохранилась и поныне. Вместе
с тем, подобный осмотр (в частности, если врач-мужчина осматривает молодую
и красивую женщину) порождает ряд понятных проблем. Со стороны истеричных
пациенток часты были обвинения сексуального характера в адрес врачей,
поэтому врачи "страховали" себя, производя осмотр в присутствии близких
родственников больной. Л. Н. Толстой в романе "Анна Каренина" дал
блестящее описание врачебного осмотра больной Китти.
35 Дифтерия - тяжелое инфекционное заболевание, известное с глубокой
древности под названием "сирийская болезнь", "удушающая болезнь". Местный
воспалительный процесс (фибринозное воспаление), развертывающийся чаще
всего в области миндалин и прилежащей части зева, носит название дифтерита
или круппа.
36 Триметиламин - вещество из группы аминов, содержащееся в различных
тканях (мозг, печень, мышцы, почки), из организма выделяется с мочой.
Представляет собой газ, хорошо растворимый в воде. Биологическое значение
триме-тиламина не вполне изучено. Формула триметиламина, которую так
отчетливо видел во сне 3. Фрейд, - (CH3)gp;.
37 Сновидение - осуществление желания. Это, несомненно, главное в теории
3. Фрейда. Изучение электроэнцефало-графической картины сна у животных (Т.
Н. Ониани и соавторы) позволило выделить в фазе "быстрого",
"парадоксального" сна две подфазы. Электроэнцефалографическая картина
первой подфазы свидетельствует о значительном эмоциональном напряжении и
соответствует таковой в период поиска, напряженного бодрствования. Вторая
подфаза соответствует расслаблению, "снятию напряжения" В состоянии
бодрствования подобная картина электроэнцефалограммы соответствует
состоянию удовлетворенной потребности (пищевой, питьевой и сексуальной).
По мнению Т. Н. Ониани, первая подфаза соответствует развитию потребности,
а вторая - ее удовлетворению или имитации удовлетворения. Сходные данные
получены и зарубежными исследователями, которые, по выражению А. М. Вейна,
"использовали эти данные для развития и подкрепления теории 3. Фрейда".
38 Своего рода "экспериментальной моделью", подтверждающей положения
теории 3. Фрейда, являются сновидения больных алкоголизмом,
воздерживающихся от употребления спиртного. Сновидения, в которых пациенты
распивают водку, часто являются первым симптомом возобновления
патологического влечения к алкоголю.
39 Дополним это собрание детских сновидений двумя примерами из собственной
практики. Двухлетняя Юля просыпается и ищет большое красное яблоко,
которое "только что лежало на подушке". Пятилетнему Вите был обещан поход
в оперный театр на балет Чайковского "Лебединое озеро". Накануне спектакля
ребенок получил ожог, и родители не повели его в театр, сказав, что
"спектакль отменен". Ночью ребенку снится, что он сидит в яме и слышит
громкий голос, спрашивающий, чего он хочет. Ответ: "Я хочу увидеть
лебединое озеро". Тотчас невидимая сила выбрасывает его на берег озера, по
которому "плавают лебеди, как в зоопарке".
40 Сегодня мы уже можем кое-что сказать по этому поводу. Во-первых, у
млекопитающих регистрируется фаза "быстрых движений глаз", соответствующая
сновидениям, а также характерная для переживания сновидения
электроэнцефалограмма. О содержании сновидений животных помогают судить
эксперименты с разрушением стволовых структур, ответственных за
расслабление мышечного тонуса во время сна. Подопытные животные ведут себя
в соответствии с содержанием их сновидений. Выяснилось, что они либо
охотятся, либо предаются "любви".
41 В. Гризингер (1817 - 1868) - немецкий врач, один из основоположников
современной психиатрии, автор концепции "единого психоза". Конкретные
формы психических расстройств Гризингер считал лишь стадиями единого
патологического процесса, имеющего органическую природу.
42 Э. Гартманн (1842 - 1906) - немецкий философ. Основой сущего считал
абсолютное бессознательное начало, мировую волю. Бессознательное у
Гартманна - вневременно и внеличностно, в чем и состоит главное отличие
понимания бессознательного у Гартманна и Фрейда.
43 Это сновидение о "любовной службе" 3. Фрейд полностью приводит в
девятой лекций по введению в психоанализ, сопроводив его кратким
комментарием. Фрейд отмечает, что сновидение в целом напоминает дневную
фантазию, оно очень связно и последовательно. Выпадения слов в тех местах,
которые таят в себе наибольшую непристойность, и замена их
нечленораздельным бормотанием очень напоминают действие цензуры.

Возьмите-ка какую-нибудь политическую газету и вы найдете, что в
нескольких местах текст изъят. На этих местах было нечто, что не
понравилось высоким цензурным властям, и оно было удалено. Вы думаете:
"Как жаль, это было, может быть, самое интересное, самое лучшее место".
44 В дальнейшем из этих наблюдений родится знаменитая тройственная
структурная формула психики: "Оно", "Я", "Сверх-Я". Фактически здесь,
несмотря на то что речь идет о двух структурах, подразумевается три:
третья, неназванная, - сознание.
45 Русский аналог этой грубоватой шутки - знаменитое пушкинское:
В Академии наук Дундуку такая честь. Заседает, князь Дундук. Почему ж он
заседает? Говорят, не подобает Потому, что ж...а есть.
46 Прерванный половой акт (лат.).
47 Ленау Николаус (псевдоним Нибша фон Штреленау;
1802 - 1850) - австрийский поэт, автор поэм "Альбигойцы", "Фауст", "Иоган
Жижка" и др.
48 Депривация быстрого сна влияет на уровень запоминания избирательно: не
снижая способности к запоминанию эмоционально нейтрального, незначимого
материала, она ухудшает способность к запоминанию значимого, аффективно
насыщенного материала. Экспериментальные исследования Р. Гринберга (1970)
показали, что гипотеза о том, что в быстром сне "отбрасывается"
бесполезная информация, неверна, иначе у лиц, лишенных быстрого сна,
аккумулировалась бы бесполезная "лишняя" информация, что должно было
сказаться на познавательной деятельности испытуемых.
49 "Закрой мясную лавку" - "застегни ширинку" (немецкое идиоматическое
выражение). В русском языке: "Спрячь свое хозяйство".
50 "Эти переживания ребенка в дальнейших работах Фрейда получили название
"кастрационного комплекса".
51 Символ "пальто" в сновидениях женщин, по мнению Фрейда, обозначает
мужчину. В подтверждение этой символики Фрейд ссылается на брачный
церемониал у бедуинов, когда жених накрывает невесту особым плащом и
произносит ритуальные слова: "Отныне никто не должен покрывать тебя, кроме
меня".
52 Речь идет о "праве первой ночи": в средние века феодал имел право
проводить первую ночь с любой девушкой, выходившей замуж за его подданного.
53 "Пятьдесят лет назад" и "пятнадцать лет назад" (англ.). По-английски
эти выражения звучат почти тождественно.
54 Выражение "пас свиней" здесь не следует трактовать буквально. Речь идет
о знаменитой библейской притче о блудном сыне, покинувшем дом отца,
промотавшем свое состояние и дожившем до того, что пас свиней (для евреев
- нечистых животных), спал и ел с ними (Евангелие от Луки, 15; 11 - 24).
55 От дуновения были рассеяны (лат.).
56 Недержание кала (лат.).
57 Горшок, придворный советник (лат.) На русском языке игра слов
утрачивается.
58 ф. Грильпарцер (1791 - 1872) - выдающийся австрийский драматург.
59 Сколько стоит Грац? (нем. идиома). Аналог - фраза из кинофильма
"Искатели счастья": "Сколько стоит этот пароход?", вошедшая в поговорку.
60 Следует напомнить, что не только дефект одежды может быть символическим
выражением наготы, но и сама по себе нагота может быть символом чего-либо
иного. В европейской культуре нагота чаще всего символически выражает
бедность, свободу, непорочность. Наиболее проста ассоциация между наготой
и бедностью ("С миру по нитке - голому рубашка";
"Нагим я вышел из чрева матери моей, нагим возвращусь", - говорит впавший
в нищету Иов). Связь между наготой и свободой более сложна и идет от
противоположности: одежда часто причиняет неудобства, стесняет нас
(необходимость соблюдать традиции в известных случаях и надевать при этом
строгий костюм, невзирая на летнюю жару). Строгие традиции в отношении
одежды были совершенно обязательны во времена 3. Фрейда, и явное нарушение
их могло выражать стремление к освобождению. В конечном счете
эксгибиционистский акт ребенка (и еще в большей степени взрослого) -
своеобразная форма протеста против запретов, налагаемых родителями и
обществом. В этом отношении эксгибиционизм - "самое социальное" половое
извращение. Нагота была одной из форм молодежного протеста в 60-е годы на
Западе. Сегодняшнее увлечение эрпти кой в нашей стране имеет четкий
компонент социальности, "преодоления запрета", "освобождения". И наконец,
символическое значение наготы - непорочность - выглядит отнюдь не
парадоксом, если вспомнить Библию: стремление скрыть наготу пришло вместе
с грехом. Святая Мария Египетская, подвизавшаяся в пустыне, как Ева в раю,
была совершенно обнаженной, ибо полностью освободилась от греха (здесь
совпадают символы "освобождения" и "непорочности").
61 Дефект туалета может также символически выражать дефект тела. В отличие
от дефекта тела, небрежность в одежде - вещь легко поправимая, и поэтому
подобное замещение всегда желательно для видящего сон. Иллюстрацией может
послужить весьма почтенный по возрасту анекдот: женщина делает замечание
мужчине, что его смокинг "безобразно измят и грязен". Мужчина отвечает
женщине, что она сама "безобразна", и напоминает, что смокинг он завтра
сменит (чего не сможет сделать женщина со своим лицом). Подобный мотив
нами часто регистрировался в сновидениях лиц с грубыми физическими
дефектами. Принцип осуществления желания в этих сновидениях можно
сформулировать так: "Мой дефект легко устраним, к тому же окружающие его
не замечают". Подобные наблюдения соответствуют теоретической концепции А.

Адлера.
62 То, что здесь (и далее) 3. Фрейд пишет о паранойе, не имеет отношения к
современному диагностическому определению этого заболевания в нашей
стране. Сегодня выделяют так называемую "паранойяльную психопатию", со
стенично-стью, ригидностью, склонностью к образованию "сверхценных идей",
а также "паранойяльную шизофрению", более соответствующую старому понятию
"паранойи": постепенно формирующийся, систематизированный, тесно связанный
с реальными фактами бред. Черты собственно шизофренического дефекта
выражены слабо, что заставляет, рассматривать "паранойяльную шизофрению"
вне общей классификации, как "особую форму". Переживания, описываемые 3.
Фрейдом, более соответствуют не паранойяльному, а параноидному синдрому,
типичному для бредовой формы шизофрении.
63 Г. Келлер (1819 - 1890) - швейцарский писатель (писал на немецком
языке). Роман "Зеленый Генрих" (1855) - одно из самых популярных
произведений Келлера.
64 Навсикая - прекрасная юная дочь царя феаков Алки-ноя и Ареты. По
божественному вдохновению пришла с подругами на берег моря, где и
обнаружила потерпевшего кораблекрушение Одиссея.
65 Сновидения, содержащие мотив "наготы" и одновременного "смущения",
достаточно часто встречаются и в наших наблюдениях, отличительной чертой
которых является более демонстративный и грубый характер "неглиже", его
большая определенность. Очевидно, "цензура" сновидений обнаруживает
зависимость от социальных и культурных факторов. Приведем пример,
сообщенный доцентом Р.: "Я читаю лекцию, стоя за трибуной. С ужасом вижу,
что нижняя половина моего тела совершенно обнажена, но этого никто не
замечает. Студентка К. выходит к доске и что-то на ней пишет, затем просит
"посмотреть, что у нее получилось". Я поворачиваюсь к ней лицом, досадую,
что она заставила меня сделать это. То, что написано на доске, -
совершенно бессмысленно. Тем не менее я хвалю К."
66 В настоящее время установка "соперничества" среди родных братьев и
сестер, иногда доходящая до крайней враждебности, является бесспорным
фактом. Во времена 3. Фрейда его позиция казалась необычной и ложной, хотя
история двух "первых братьев" - Каина и Авеля (а также других, не менее
известных братьев - Ромула и Рема) должна была бы заставить задуматься
тех, кто представляет внутрисемейные отношения сугубо идиллическими.
67 Далеко не всегда подобное отношение к смерти действительно характерно
для детей, по крайней мере, отношение к перспективе собственной смерти.
Это особенно заметно в семьях атеистического воспитания, когда родители
объясняют детям, что через тысячу лет их уже "просто не будет". Вот так
отразилось подобное сообщение в сновидении пятилетнего Вити:
"Я еду в вагончике и смотрю по сторонам. Мы едем по городу, где вместо
домиков часы, как у нас на стенке (речь идет о детских ходиках), Туда
забегают и оттуда выбегают мышки. Кто-то говорит, что это мышки-минутки,
которые будут есть меня до тех пор, пока меня не будет совсем".
68 Власть отца семейства (лат.). Юридический термин, обозначающий власть
отца, ограничиваемую лишь религией и общественным мнением.
69 Приведем весьма демонстративный пример реализации "эдиповых" фантазий
ребенка в игре. Четырехлетний Миша предлагает родителям сыграть в
"Муху-цокотуху": отцу отводится роль Паука, матери - Мухи, а сын
собирается исполнить роль Комара. Для тех, кто забыл сказку К. Чуковского,
напомним, что Комар убивает Паука и женится на Мухе. Остается лишь
предполагать, ребенок открыл "эдипову" подоплеку сказки или она
бессознательно присутствовала у автора
70 Э. Джонс (1879 -1958) -английский психоаналитик, один из членов кружка
возникшего вокруг Фрейда в первые годы его психоаналитической работы.
Джонс "открыл" психоанализ англоязычному миру, был одним из основателей
Американской психоаналитической ассоциации и Британского
психоаналитического общества.
71 Солон (ок. 640 - 560 до н. э.) - афинский политический деятель и поэт.
В античное время был причислен к "Семи мудрецам". В 594 г. до нашей эры
стал архонтом и был наделен чрезвычайными полномочиями. Реформировал
законодательство, в частности упразднил институт "рабства за долги".
72 "День гнева, день этот" (дат.) - первая строка секвенции, входящей в
католическую заупокойную мессу, реквием. Текст песнопения рисует картину
Страшного Суда: "День гнева, день этот испепелит мир". На русский язык
текст этой секвенции переводил А. Фет.
73 Иной, чрезвычайно интересный взгляд на сновидения об экзаменах
высказывал А. Адлер, считавший основным источником сновидений - пережитые
конфликты и проблемы, которые не всегда носят сексуальный характер.
Сновидения об экзаменах часто возникают у людей, чья жизнь подвергается
опасности, например, у солдат перед атакой. Эти данные тем не менее не
нарушают концепцию 3. Фрейда об осуществлении желаний в сновидении.
74 Здесь завершается перевод М. К., исправленный и дополненный доктором Я.

М. Коганом по седьмому немецкому изданию "Толкования сновидений" в 1930 г.
В этой части текста сохранены авторские примечания с пометками Я. К.
75 При анализе сновидений о зубной боли Фрейд, к сожалению, отступает от
основного принципа трактовки символов "метафорического отождествления":
зуб становится символом мужского полового члена именно потому, что они не
имеют никакого сходства. Итак, часть предметов может быть символом
гениталий, поскольку эти предметы имеют с ними некое сходство, другая
часть может быть символом гениталий, потому что не имеет с ними сходства.
Вывод отсюда один: любой поедмет может быть символом гениталий. Отметим
также, что в сновидениях, наблюдаемых нами у нескольких невротиков,
имевших явные, навязчивые тенденции к мастурбации в зрелом возрасте, мотив
зубной боли и удаления зубов практически не звучал. Существует иная, на
наш взгляд более реалистичная, трактовка сновидений о зубной боли. Она
базируется на инфантильной фантазии о "зубастой вагине". В этой фантазии
женские гениталии приобретают зубы и становятся угрозой для стремящегося к
половой близости (страх кастрации). Удаление зубов в сновидении может
символизировать устранение такой угрозы. Реальность страха "зубастой
вагины" была подтверждена в экспериментально-психологических исследованиях
с применением теста Роршаха.
76 Фаллос (греч.) - мужской половой член. Изображения крылатых фаллосов
носили в Древней Греции во время празднеств в честь бога Диониса. В
"Лекциях по введению в психоанализ" 3. Фрейд вполне определенно
подтверждает свою трактовку сновидений о полетах. Летательные аппараты
(воздушные шары, самолеты, цеппелины) также могут быть симаволиче-ским
изображением эрекции полового члена или клитора у женщин. Эрекция часто
регистрируется во время фазы "быстрого сна"(Каракан, 1970, 1975).
77 В. Штекель (1868 - 1940) - немецкий сексолог и психоаналитик. Был
сторонником "активного психоанализа", считавшим активность наилучшим
средством для сокращения сроков лечения. Психоаналитик, по мнению Штекеля,
должен был с помощью "интуитивного инсайта", "вчувствова-ния" проникнуть в
бессознательное пациента и активно помочь ему избавиться от комплексов.
78 А. Адлер (1870 -1937) - австрийский психиатр и психоаналитик, его имя
многократно упоминалось нами в "Примечаниях". Будучи одним из ближайших
учеников 3. Фрейда, А. Адлер разошелся с ним во взглядах и основал новое
направление "Индивидуальную психологию". С именем Адлера связаны такие
понятия, как "стремление к власти", в качестве основной движущей силы
человеческой психики, "комплекс неполноценности", "компенсация",
"сверхкомпенсация", получившие значительное распространение.
Бисексуальность и переход от женского начала к мужскому для Адлера были
тесно связаны с его основной проблематикой: соотношением власти и
зависимости. Адлеру принадлежит термин "вверху и внизу". Имеется в виду,
что в каждой душе, мужской или женской, имеется бессознательное
представление о мужественности как "идеале", а о женственности как об
"ущербности", "деградации" мужского начала. Иными словами, мужчина
"наверху", он повелевает, а женщина "внизу", ее удел - униженность и
зависимость. Для Адлера переход от женского начала к мужскому - это
реализация стремление к власти, преодоления зависимости. Основной принцип
3. Фрейда "сновидение - осуществление желания" при этом сохраняется.
79 Дословно "половой акт сзади" (лат.), одна из распространенных поз
партнеров во время сексуального акта. В современной сексологической
литературе применяется французский термин "положение а ла важ" ("как
корова") либо коленно-локтевое положение. Приводимый Фрейдом пример -
яркое свидетельство сексуальной закрепощенности его пациентов.
80 Тарквинии - аристократический род из этрусского города Тарквинии, к
этому роду принадлежали римские цари Тарквиний Приск и Тарквиний Гордый.
81 Этот отрывок - единственное место в монографии Фрейда, которое могло
дать Н. Набокову материал для уничтожительного замечания об "угрюмых
эмбриончиках, из природных укрытий подглядывающих угрюмое родительское
соитие". Ясно, что В. Набоков был не только непримиримым критиком Фрейда,
но и очень внимательным его читателем.
82 Страх быть погребенным заживо мучил, в частности, Н. В. Гоголя в
последние годы его жизни. В своем "Завещании" он просил не хоронить его до
тех пор, пока на теле не появятся явные признаки разложения. Народное
предание утверждает, что опасения Гоголя осуществились, при переносе его
останков якобы было обнаружено, что тело лежит на боку и ногти значительно
выросли. Этот эпизод послужил "материалом" для одного из стихотворений А.
А. Вознесенского.
83 К. Абрагам (Абрахам) (1877 - 1925) - первый психоаналитик в Германии.
Применял психоаналитический метод при изучении маниакально-депрессивного
психоза, писал о ранних стадиях развития либидо, характерологических
типах, символике сновидений.

84 Символ лестницы в мировой культуре имеет не столько сексуальный,
сколько мистический характер. Речь идет о лестнице, соединяющей небо и
землю, как в знаменитом сновидения Иакова: "И увидел во сне: вот, лестница
стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот. Ангелы Божии восходят и
нисходят по ней" (Быт. 28; 12). См. раздел "Небесная лестница" в кн. Д.
Фрэзера "Фольклор в Ветхом завете".
85 Несколько лет назад нам стал известен способ проверки качества
галстуков. Галстук складывается пополам, вдоль вертикальной оси,
проверяется, на какую высоту он может "стоять", удерживаемый двумя
пальцами у основания. Чем больше длина, тем лучше галстук. Похоже, что
этот способ "проверки" подтверждает мнение 3. Фрейда.
86 Мошонка (лат.).
87 Ночное недержание мочи (лат.).
88 "Восхождение к Парнасу" - сборник произведений Клементи,
предназначенный для развития фортепианной техники.
89 Далее в тексте "Фауста" следует еще более откровенный отрывок:
Мефистофель: Я видел любопытный сон.
Ствол дерева был расщеплен.
Такою складкой шла кора,
Что мне понравилась дыра.
Старуха: Любезник с конскою ногой, Вы - волокита продувной. Готовьте
подходящий кол, Чтоб залечить дуплистый ствол.
Перевод Б. Пастернака.
90 А. Доде (1840 - 1897) - французский писатель, романист и драматург,
автор романа "Сафо" (1884). Стихи крупнейшей поэтессы античности Сафо
(родилась около 650 г. до н. э., дата смерти неизвестна), жившей на
острове Лесбос, давали основания для предположений о ее пристрастии к юным
девушкам, воспитательницей которых она была. Отсюда - распространенный
термин "лесбийская любовь", что и имеет в виду 3. Фрейд. И все же
безоговорочно приписывать Сафо (Сапфо) сексуальную инверсию на основании
ее стихов неправильно. Вспомним строки Катулла:
"Сердце чистым должно быть у поэта, но стихи его могут быть иными".
91 Джордж Элиот (настоящее имя Мэри Анн Эванс) (1818 - 1880) - английская
писательница, автор романов и стихотворных драм.
92 Группа средств, возбуждающих половое желание и повышающих потенцию.
93 Ф.Гальтон(1822 -1911) - английский ученый-антрополог, основоположник
так называемой евгеники, науки об "улучшении человеческой породы".
Отношение к идеям Галь-тона в СССР было крайне отрицательным, вместе с
тем, некоторые из разработанных Гальтоном принципов вошли в практику
современного генетического консультирования.
94 В. М. Бехтерев (1857 - 1927) - крупный отечественный ученый и
клиницист, психиатр и невропатолог. Считал, что главный принцип в
психологии - принцип рефлекса, и в противоположность академической школе
назвал психологию рефлексологией и всячески избегал употребления
классических психологических терминов. Естественно, статья В. М. Бехтерева
не могла понравиться 3. Фрейду.
95 Ф. Лассаль (1825 -1864) -немецкий социалист, деятель рабочего движения.
96 Старое прочтение русской транскрипции имени Эмиля Золя "Зола"
сохраняется, так как иначе пропадает "игра слов", ключевая в данном
примере анализа сновидений. Роман "Творчество", о котором упоминает 3.
Фрейд, написан в 1886 г.
97 "Делает тот, кому выгодно" (лат.).
98 Термин "коллатеральный" чаще всего применяется по отношению к
кровеносным сосудам. Помимо главной артерии, снабжающей кровью тот или
иной орган, к нему подходят и боковые ветви других артерий. При поражении
основной артерии кровоснабжение осуществляется за счет коллатеральных, что
частично компенсирует дефект. Термин "коллатеральные мысли", употребляемый
Фрейдом, является образным сравнением (collateralis (лат.) - боковой).
99 "Улица", "вилла" (итал.), в русском переводе созвучие и сходство в
написании этих слов отсутствует.
100 В русском языке - аналогичное выражение "Закрыть глаза на..." либо
"Смотреть сквозь пальцы на...".
101 Именно таково содержание сновидения итальянского поэта эпохи
Возрождения Данте да Майяно, сонет которого служит эпиграфом к
вступительной статье.
102 "Не живет" и "Не жил" (лат.).
103 'Жил для спасения Родины - недолго, но до конца (лат.).
104 Умрем за нашего короля! (лат.). Мария-Терезия (1717 - 1780) -
императрица "Священной Римской Империи".
105 "При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о
Сионе" - первые строки 136 псалма, в котором выражена тоска изгнанного и
плененного народа об утраченном Отечестве. Псалом многократно переводился,
известен, в частности, перевод Г. Гейне. В литургической практике
Православной церкви 136 псалом поется перед Великом Постом.

106 Фрейд шутит, намекая на избиение младенцев по приказу царя Ирода.
107 Эту мысль прекрасно выражает поговорка: "Не мы, так наши дети". Одной
из частых причин семейных, конфликтов и кризисов является навязывание
родителями детям той программы поведения, которую хотели, но не смогли
реализовать сами.
108 "Богатство наций" и "Материя и движение", затем - "Это из...", "Это
принадлежит..." (подразумевается - принадлежит перу).
109 Амбулаторный автоматизм - один из эквивалентов эпилептического
припадка, во время которого больной совершает сложные, внешне
целенаправленные действия. По выходе из приступа ничего не помнит о
происшедшем.
110 Эта очень тонкая мысль 3. Фрейда верна не только по отношению к
сновидениям, но и к сознательному поведению человека, который старается
что-то скрыть. Известно, что утаить причину плохого настроения значительно
легче, чем скрыть само плохое настроение. Мы распознаем ложь не только по
содержанию слов, но и по эмоциональным реакциям того, кто говорит. Все
методики "полиграфии" (так называемого "детектора лжи") основаны на этом
принципе.
111 Здесь следует указать на параллели между мышлением в сновидении и так
называемым первобытным мышлением, для которого также характерна
"нечувствительность к противоречию", одновременное сосуществование
противоположных представлений. Леви-Стресс считает основным качеством
мышления первобытных народов оперирование противоположностями и выделяет
целый ряд основных противоречий первобытного мышления.
112 "Уйди, и я займу твое место" (франц.). В русском языке та же мысль
выражается поговоркой "Извини - подвинься".
113 Читатели романа И. Ильфа и Е. Петрова найдут здесь в монографии 3.
Фрейда источник, из которого О. Бендер заимствовал свое любимое выражение.
114 Дословно: "Это -морская звезда? Это -живое?" - "Да, он живой" -
(англ.). В английском языке "он" и "она" в отношении животных не
употребляются, в этом и заключается ошибка 3. Фрейда в диалоге с маленькой
девочкой.
115 В русском языке возможны оба варианта - как "it is
from" - "это из сочинений" Н., так и "it is by" - "это принадлежит перу" Н.
116 В современной психиатрии термин "эндогенный" используется в общей
классификации психических расстройств. При этом имеется в виду, что
эндогенные психозы имеют причину в первичной дисфункции нервной системы и
не обусловлены каким-либо внешним по отношению к мозгу фактором. К данной
группе относятся шизофрения (во времена 3. Фрейда известная под названием
"раннего слабоумия" и понимаемая скорее как группа различных болезней) и
маниакально-депрессивный психоз. По некоторым классификациям к той же
группе относится и шизоаффективный психоз либо атипичные психозы Клейста -
Леонгарда. В данном конкретном случае речь идет о бредовой форме
шизофрении. В противоположность "эндогенным" психозам психические
расстройства, вызванные травмами, интоксикациями, инфекциями и пр., носят
название "экзогенных".
117 Трактовка бреда в психоаналитической литературе многократно
пересматривалась и усложнялась. Э. Блейлер считал многие бредовые идеи
своих пациентов символическим выражением их внутренних желаний и
представлений (феномен "аутизма"). Так, если пациентка заявляет, что она -
Швейцария и Ивиков журавль, то это означает, что она должна быть свободна
от чувства вины и независима.
Сэлливен рассматривает бред как болезненное "восстановление единства
личности", в результате чего "отчужденные психические переживания",
неприемлемые для личности больного, проецируются вовне и воспринимаются им
как внешняя рраждебная сила. Этот механизм особенно наглядно выявляется в
психозах старческого возраста.
118 По современным представлениям, утрата целенаправленности мышления при
шизофрении обусловлена в основном дефицитом мотивации ("амотивапионный
синдром"). Взгляды 3. Фрейда на природу расстройств мышления при
эндогенных психозах разделяются в настоящее время немногими
исследователями.
119 Галлюцинации и "видения* сегодня рассматриваются как безусловно
психопатологические симптомы, их наличие несовместимо с понятием
"психического здоровья". 3. Фрейд, очевидно, имеет в виду фрагментарные
образы сновидений, о которых психически здоровый человек отчитывается как
о "галлюцинациях". Наличие галлюцинаций в современном понимании этого
термина обычно несовместимо и с диагнозом невроза. Однако 3. Фрейд относил
к "психоневрозам" и откровенно психотические состояния (реактивные
психозы).
120 З. Фрейд все же не избежал искушения сопоставить "анатомическую" и
"психическую" локализацию. В неопубликованной ранней статье "Проект" он, в
частности, высказывает мысль о том, что бессознательное локализуется в
области спинного мозга. Более современной, хотя и несколько
завуалированной попыткой сопоставить "психическую локальность" в понимании
Фрейда и анатомические структуры центральной нервной системы является
концепция А. Р. Лурия о трех "блоках" головного мозга: "энергетическом",
"информационном" и "блоке планирования и прогнозирования". Последний (по
А. Р. Лурия) ответственен также за нравственно-этический контроль над
поведением. Отказ 3. Фрейда от прямых "анатомических параллелей" послужил
неиссякаемым источником для обвинений в "дуализме" или "идеализме".

121 Можно поразиться тому, как близки здесь рассуждения 3. Фрейда к
традиционным рефлексологическим концепциям, а также бихевиористскому
подходу к анализу психической деятельности, хотя бихевиористы явно не
захотели бы увидеть Фрейда в числе своих предшественников.
122 Здесь, как и во многих других случаях, 3. Фрейд использует
диагностические критерии и принципы классификации болезней, которые не
соответствуют современным представлениям. Страшные "зеленые лица с
красными глазами" явно не являются галлюцинаторными переживаниями, а
скорее - навязчивыми образными представлениями. Эпизод с "видением" брата,
находящегося в сумасшедшем доме, скорее всего фрагмент сновидения.
Галлюцинации, как мы уже отмечали выше, по современным представлениям, не
присущи паранойе ("паранойяльному синдрому"), 3. Фрейд описывает
переживания больных параноидной шизофренией.
123 Необходимо остановиться на особенностях литературного стиля 3. Фрейда,
с которыми читатель сталкивается с самого начала книги и будет наблюдать
их до ее конца. Говоря о психических структурах (сознание,
бессознательное, либидо) либо феноменах (сновидение, мысли), Фрейд пишет о
них так, будто речь идет о людях, имеющих свои намерения, цели и
характерные способности поведения. Нехорошие мысли "пользуются случаем,
чтобы найти себе выражение", "сновидение выбирает себе... находит пути...
деформируется под гнетом, цензуры*. Эти особенности стиля дают критикам
Фрейда основание для упрека в антропоморфизме, то есть приписывании
психическим феноменам свойств целостной личности, подобно тому как природа
очеловечивается в мифах.
Было бы весьма наивно полагать, что 3. Фрейд действительно видел в каждом
желании, каждой мысли, каждой психической структуре разумное живое
существо. Речь идет о метафоре. Метафорический характер носит и
приведенная выше схема "регрессивного течения мысли" от моторных структур
- к воспринимающим. В дидактических целях Фрейд упрощает изложение
материала, который даже при упрощении не воспринимается легко. Аналогичные
проблемы возникают при чтении научных работ, посвященных, к примеру,
биохимии либо нейрофизиологии. Фраза "нейромедиаторы, образующиеся в
синаптической щели" при буквальном прочтении тоже может быть понята в том
смысле, что нейромедиаторы образуются по собственной воле. Было бы желание
обвинить автора в уклонении от "единственно верного Учения".
124 Троекратное сопоставление (лат.), употребляется в смысле "тщательная
проверка".
125 Термин "перенесение" (трансфер) получил широкое распространение в
психоанализе, однако не в том смысле, в каком его употребляет 3. Фрейд в
"Толковании сновидений". Обычно речь идет о "перенесении" на
психоаналитика тех чувств пациента, которые он испытывает к другим лицам,
чаще всего - к родителям. Привязанности и конфликты периода детства как бы
воспроизводятся в процессе психоаналитической терапии.
126 Более распространенный и более адекватный перевод этого термина -
"вытесненное" либо - "подавленное".
127 Наиболее полное развитие эти мысли 3. Фрейда получают в работе "По ту
сторону принципа удовольствия".
128 Эта же мысль выражена в афоризме "Наши мысли - слуги наших страстей",
а также в строках И. Крылова: "Тогда лишь стали люди жить, как начал ум
страстям служить".
129 Термин "спекуляция" обозначает умозрительное, не подкрепленное опытом,
рассуждение и не имеет у Фрейда того предосудительного значения, как в
современном языке.
130 Имеется в виду Марк Лициний Красе, прозванный "богатым" (115 - 53 гг.
до н. э.), составивший себе огромное состояние в период сулланских
проскрипций. Убит в сражении с парфянами при Каррах. Биография Красса
изложена Плутархом. Сегодня Красе известен в основном как победитель войск
Спартака (71 г. до н.э.).
131 Психическая энергия - одно из ключевых понятий психоаналитической
теории. В период написания "Толкования сновидений" это понятие лишь
обретало свое содержание. Необходимо иметь в виду то, что 3. Фрейд вводил
понятие "психической энергии" как гипотетическое, но способное объяснить
наблюдаемые психические процессы и поведение. В известной мере аналогом
этому понятию могут быть "демоны Максвэлла". Ничего общего с так
называемой биоэнергетикой понятие психической энергии не имеет.
133Для этого (лат.).
133 Имеется в виду бог Гор (Хор), который также изображался в виде сокола
или крылатого Солнца. На погребальных барельефах часто изображается рядом
с богом Анубисом (человек с головой собаки), ведущим душу умершего.
134 Проведенные позднейшие исследования подтвердили, что маленькие дети,
случайно ставшие свидетелями половых сношений, воспринимают действия
партнеров как агрессивные, сравнивая происходящее с "борьбой", "дракой".
Образные сравнения полового акта с "борьбой", "схваткой" достаточно
распространены в античной литературе. См., например. "Золотой осел" Апулея.

135 3. Фрейд приводит комментарий Дебаке к клиническому описанию, явно
иронизируя. Действительно, для специалиста как во времена Фрейда, так и в
настоящее время очевидна нелепость попытки объяснить ночной страх у
мальчика недостатком кровоснабжения головного мозга. Термины
"апиретический" (бестемпературный) и "навязчивый" бред давно вышли из
употребления. Само по себе сочетание прилагательного "навязчивый" с
термином "бред" в известной мере парадоксально, ибо навязчивые мысли
воспринимаются как "чуждые" и их неправильность осознается пациентом, а
бредовые идеи пациент воспринимает как "свои" и совершенно некритичен к
ним. Недоступность бредовых переживаний для логической коррекции является
одним из кардинальных признаков бреда. Однако и теперь жива тенденция
приписывать невротические, функциональные расстройства воздействию
ка-ких-либо "органических" факторов.
OCR: Vasiliy Tomsinsky. Специально для проекта "Философия и атеизм" -
http://books.atheism.ru/.

Закладка в соц.сетях