Жанр: Психология
Бытие в мире.
...ем мире, что он отрезает самого себя от основания своего существования,
что он не берет на себя свое существование, но вверяет
самого себя чуждым силам, что он делает чуждые силы "ответственными"
за его судьбу вместо него самого. Все это в высшей степени
применимо к случаю Лолы Фосс.
Ранее мы сравнили способ существования Лолы с хождением по
качающемуся канату. Возможно, нам простят использование еще одной
метафоры: существование Лолы можно уподобить хождению по
тонкому льду озера; она знает, что при каждом шаге лед может треснуть,
и она в отчаянии хватается за каждую предоставляющуюся "соломинку".
Такие метафоры более наглядны, чем любое абстрактное
описание. Они более точно проясняют то фундаментальное значение
фразы, к которой мы часто обращаемся: твердо стоять обеими ногами
[* Прим. Эрнеста Энджела: слово Bildung имеет два значения: образование (обучение)
и структура.]
250 Избранные статьи Людвига Бинсвангера
на земле. Она означает способ защищенного существования, уверенного
в себе и в мире, не нуждающегося в какой-либо помощи или
опорах "извне"*. Только когда существование движется по качающемуся
канату или тонкому льду, оно нуждается в таких опорах. Мы
называем их опорами суеверия, вне зависимости от того, все ли существование
движется по тонкому льду (как в случае с Лолой), или оно
попадает на тонкий лед только время от времени, как случается с большинством
людей. Стояние на земле означает бесспорную защиту существования
от падения, погружения, прорыва в его пропасть. Хождение
по тонкому льду означает подвешенное состояние в постоянном страхе
такого падения, погружения, опускания. У Эллен Вест "хождение
по льду" выражается страхом погрузиться в животную ненасытность;
у Юрга Цюнда - страхом опуститься до уровня пролетария и упасть в
глазах общества; в случае Лолы мы имеем дело со страхом погружения
непосредственно в Ужасное, в то, что мы назвали "неприкрытый
ужас"^ Тот, кто обеими ногами твердо опирается на землю, тот не
нуждается ни в каких опорах или какой-либо внешней поддержке, но
тот, кто ходит по тонкому льду, существует в основном в поисках
какой-нибудь защиты. Такое существование кажется странным или даже
нелепым тому, кто стоит на твердой земле; он не может понять его и
пытается объяснить его самому себе на основании "слабой воли" или
болезни. Мы, однако, намерены понять такое существование с точки
зрения антропологии, то есть в его экзистенциальной структуре.
Самоочевидно и следует из всего способа существования то, что в
случае Лолы Фосс ее существование дезертировало от самого себя и уступило
чуждой силе в гораздо большей степени, чем в любом из предыдущих
случаев. Оно больше не поддерживает самое себя в проектировании
своих собственных подлинных потенциальных возможностей, но его
непрерывно засасывает в водоворот неподлинных возможностей бытия,
то есть таких, которые не выбраны им, но навязаны ему силой, чуждой
для "я". Другими словами, оно существует только как нечто "заброшенное",
или в состоянии заброшенности. Но заброшенность - это все еще
часть существования. Следовательно, "чуждая сила", хотя и является
чуждой для "я", не может считаться чуждой для существования, чем-то
вне или выше его. Заброшенность означает, скорее, обольщение и временное
успокоение, отчуждение и запутанность существования вообще. В
нашем случае оно определенно отличается от заброшенности в смысле
устойчивой привязанности, привязанности к повседневной силе "они",
от одержимости ею. Тогда как существование Юрга Цюнда было полностью
захвачено сосуществованием других, превосходством общественно*
Следовательно, фраза "твердо стоять обеими ногами на земле" выражает больше,
чем фраза "стоять обеими ногами в реальности", т. к. первая также выражает уверенность
в существовании как имеющем твердое основание в мире. То, что мы называем
"реальностью" в обычном языке, а также в психологии и психопатологии, не следует
употреблять в абсолютном смысле, т. к. эта реальность - это только особый проект
мира, проект мира практики, практической связи с людьми и вещами, и уверенности, на
которой он покоится.
История болезни Аояы Фосс 251
го мнения и суждения, существование Лолы захвачено и поставлено под
удар совершенно иной, еще более безымянной, еще менее осязаемой суперсилы,
которая то и дело прельщает существование, временно успокаивает
его, все больше и больше отчуждает его от самого себя и полностью
господствует над ним. Существование в этом случае "бросает из
стороны в сторону" совершенно по-другому, чем его бросают из стороны
в сторону "они". Здесь оно не погружено в "публичные сплетни", в
любопытство или двусмысленность простого мнения. Правда, оно заинтересовано
в получении успокоения, но на этот раз это не кажущееся успокоение,
которое можно обрести в непостижимости "их", но кажущееся
успокоение, которое можно обрести в непостижимости торгов с "судьбой".
Здесь другие не играют такой же решающей роли, какую они играют,
существуя как "они"; решающую роль играет превосходящее, жуткое,
даже наводящее ужас оно, столкнувшись с которым, Dasein чувствует
себя совершенно покинутым, брошенным другими (и тем более оставленным
"ты") и предоставленным самому себе.
Здесь существование других - это только основной повод для беспокойства,
для того, чтобы существование стало жутким, при том, что
врач представляет собой одно и единственное исключение. Он является,
по крайней мере, в какой-то степени, шестом, за который цепляется
существование, когда его несет в водовороте, он тот, от кого оно ожидает
помощи и защиты как знак того, что какие-то межчеловеческие
отношения все еще возможны.
Так как существование в данном случае полностью капитулировало
перед Жутким и Ужасным, оно больше не может осознавать тот факт,
что Ужасное появляется из него самого, из самого его собственного
основания. Следовательно, от такого страха не убежать; человек пристально
вглядывается, пораженный страхом, в неизбежное, и все его
счастье и боль теперь зависят единственно от возможности умолить
Ужасное. Его одно-единственное оставшееся желание - как можно лучше
познакомиться с Ужасным, Страшным, Жутким, и освоиться с ним. Он
видит две альтернативы: первая - "захватить" Ужасное и предвосхищать
его "намерения" с помощью слов и игры со словами; вторая, которая
служит более серьезной помехой существованию и жизни, - установить
пространственную дистанцию между собой и людьми и объектами,
которые поразило проклятие Ужасного.
Оракул из игры слов. Первый тип защиты Лолы тотчас кажется нам
крайне игривым. Он производит на нас впечатление очень тонкой сети'"',
посредством которой Лола пытается защититься от нападения Ужас*
Благодаря этой "тонкости", однако, Лола в состоянии получать ответ от судьбы
в любом случае, будь он позитивным или негативным. Мы можем сказать об этой сети
то, что Фрейд сказал в отношении одной из его страдающих фобиями пациенток (и что,
между прочим, справедливо по отношению к любой фобической системе): "Сеть условий
была достаточно далеко растянута, чтобы поймать добычу в любом случае; следовательно,
от нее зависело, хотела она или не хотела затянуть ее". (Totem und Tabu,
Gesammelte Schriften, X, 118.)
W
yi.
252 Избранные статьи Людвига Бинсвангера
ного и с помощью которой она стремится угадать его намерения. В
слоговом оракуле Лола ищет указатели того, что делать и что не делать;
следовательно, и то, и другое больше не подчиняется ее решению, но
зависит от констелляций во внешнем мире, определяемых объектами и
словами. Когда Лола, в своих толкованиях, прибегает к различным языкам,
соединениям слогов и перестановке букв, она показывает основные
черты любого суеверия: фиксация на наиболее неприметных, незначительных
и невинных деталях и возведение их в сферу бесспорного
величия судьбы.
Современный человек, который, несмотря на его так называемую
культуру, стучит по столу или довольствуется восклицанием "постучи
по дереву", поступает почти так же, как поступает Лола, за исключением
того, что он удовлетворяется одной-единственной формулой защиты
от "зависти" и непостоянства "судьбы". Так или иначе, его
"структура" {Blldung} обнаруживает ту же брешь, какую мы знаем из
"структуры" Лолы. Мы помним, что для суеверного модуса ее бытияв-мире
важным и характерным является вера во всемогущество слов.
Это только доказывает, что в состоянии суеверной брошенности все,
что есть и обнаруживается каким-то образом, имеет экзистенциальный
характер суперсилы ("mana" в мифическом мышлении). Ибо, будучи
зависимым от и отданным в руки Непреодолимого, Dasein "захвачено"
им и, следовательно, как показал Хайдеггер, может воспринимать
себя только как принадлежащее ему и связанное с ним. Поэтому
все-что-есть и было каким-то образом обнаружено, имеет экзистенциальный
характер Непреодолимого. Хотя слова составляют область,
которой всегда и везде отдавалось предпочтение, они являются только
одной формой того-что-есть.
"Табу". В вопросах к оракулу судьбы мы имеем дело с "сетью
условий", сконструированной самим спрашивающим, которая в любом
случае гарантирует ответ; но сеть становится навязанной, как только
затрагиваются люди и объекты. Ячейки этой сети формируются посредством
заражения объекта через контакт, или всего лишь пространственную
близость, с человеком или предметом, уже избегаемым
как табу. Пространственная близость заменяет любой контекст психологических
мотивов или объективную логику. Сложный и многослойный
контекст связей с миром сведен к категории пространственнорядом-друг-с-другом,
которая, разумеется, подразумевает категорию
одновременности.
Пространственно-временная близость является ключом к распространению
неприятных происшествий, опасности, Ужасного, стимула
тревоги. Иногда пространственная смежность или временная случайность
превалируют, как тогда, когда Лола думала, что с ее другом может
что-нибудь случиться, если она пишет ему письмо в определенном
платье (возможно, сыграло роль пространственное соприкосновение
платья и письменных принадлежностей); или когда ее отец купил новый
зонт, а потом она встретила горбатую женщину. В этом случае
История болезни Аолы Фосс 253
.п-значение слова "зонт" ретроактивно подтверждает несчастливое значение
горбуньи. Но как только что-либо поражено значением несчастья,
оно распространяет несчастье беспредельно. К пространственновременному
контакту добавляется сходство, которое превратило зонт
медсестры Эмми в символ беды. Все это относится только непосредственно
к сети. Но так как она заброшена так далеко, что она может
удовлетворить почти всем условиям, мы должны пронаблюдать, где и
когда пациентка захлопывает сеть, чтобы поймать свою жертву. Учитывая
"мальчишеский" характер Лолы, неудивительно, что своей жертвой
она выбрала самую симпатичную и самую привлекательную из всех
медсестер! Захлопывание сети в большой степени определяется особыми
мотивами в отношении мира {weltliche Motive}. Но это относится к
сфере психопатологии. Нас же здесь интересует образ мира, который
лежит в основе такой "патологии табу" (Фрейд).
Так как проект мира всецело поглощен фактом капитуляции перед
чем-то непреодолимым, нам не следует удивляться, что "суеверные"
категории, такие как пространственно-временной контакт и сходство,
занимают в нем такое заметное место, что часто повторяющаяся последовательность
встречи горбуньи и "несчастья" становится основанием
непреодолимого процесса индукции или что даже психические явления,
как, например, воспоминания, имеют заражающий эффект ("проникают
в новые вещи") и больше не исчезают.
Нас, скорее, должно удивлять то, что категории и заключения вообще
все еще введены в игру, так как захваченность непреодолимым Ужасным
означает "особое бытие-носимое-из-стороны-в-сторону", которое само
по себе повсюду открыто новому, и таким образом его может подстеречь
все, что угодно, точно так же как оно может установить отношения
между всем, чем угодно.
Быть "отданным в руки", "захваченным", "капитулировать", "заброшенность"
- все эти выражения подразумевают, с точки зрения
времени, пустое неподлинное настоящее; "пустое" постольку, поскольку
это настоящее не преобразуется во времени из будущего и прошлого
в подлинное настоящее. Пустое настоящее, в противоположность
актуальному моменту, может означать только непребывание
{Unverweilen}, отсутствие местоположения. Там, где, в случае Лолы,
существование в такой значительной степени поддалось Непреодолимому,
оно остается полностью закрытым для самого себя. Оно может
снова и снова успокаиваться на одно мгновение только затем, чтобы
его вновь "носило из стороны в сторону", чтобы его тревожили,
беспокоили заново.
Вместе с этим мы вновь затрагиваем, как в случае Юрга Цюнда, Настоятельное
и Внезапное, "отрицание временной непрерывности". Как
говорит Кьеркегор:
В одно мгновение оно присутствует, в следующее мгновение его уже нет, и
когда его нет, оно опять полностью и совершенно присутствует. Нельзя ни
сделать из него непрерывность, ни прийти к ней через него.
254 Избранные статьи Людвига Бинсвангера
На языке Хайдеггера, это "выражение несвободы", "пребывания во
власти мира", или, как мы это называем, "смирения" существования.
Если вновь процитировать Кьеркегора:
В суеверии объективная реальность наделяется способностью Медузы превращать
в камень субъективную реальность, и несвобода не желает, чтобы
это колдовство было нарушено \
Постольку поскольку непрерывность равносильна свободе, существованию
или формированию подлинного "я" {Selbstigung\ и, следовательно,
также равносильна коммуникации (без которой подлинное существование
невозможно), отрицание непрерывности означает несвободу,
захваченность непреодолимым Внезапным и, в то же время, отсутствие
независимости и коммуникации. В самом деле, существованию, когда
оно "заброшено" в жуть, суждено быть в изоляции. То, что Лола все
же была в состоянии открыться второму врачу в той степени, в какой
она открылась, и то, что она хранила любовь к своему жениху такое
долгое время, свидетельствует только о том, что в ее состоянии существования
она еще не полностью лишилась "я" {entselbstet}, еще не полностью
капитулировала перед Жутким и Ужасным. Подлинное общение,
однако, уже не было возможным. "Стены" подобных табу страхов и
запретов, вызванных Непреодолимым, постоянно незаметно возникли
между нею и врачом и, даже более того, между нею и ее женихом.
Пространственная организация "мира" Лолы, по обыкновению, обусловлена
временной организацией. Нападению внезапного, отсутствию
покоя и местоположения соответствует прерывающийся, отрывистый,
изменчивый характер пространственной организации и ее зависимость
от соответствующего источника "заражения". Границы пространства,
внутри которых движется Dasein, чрезвычайно изменчивы. Они не определяются
ни "ориентированным", ни географическим, ни настроенным
\^gestimmten\ пространством *, но соответствуют только пространству,
которое определяется соответственными носителями Мала, Ужасного.
Конкретнее, это пространство фиксируется на основе визуальной дистанции
и тактильной близости. Его можно искусственно расширить, закрыв
глаза (избегание взгляда). Но здесь процесс - это тоже процесс
увеличивающегося сужения жизненного пространства, ведущий к захвату
всех выходов сцены жизни "вооруженными охранниками" (Эллен
Вест) и к тревожным поискам на ощупь в подвале. Здесь тоже меньше и
меньше движения, и ничего нового больше не происходит. Все вращается
вокруг старого, хорошо известного - и все-таки такого неизвестного
- Жуткого, которое, априорно, превращает любую ситуацию в тревожную,
упреждает возможность вникнуть в него и понять его в соответствии
с его собственным смыслом. Утверждение "Ничто больше не
движется" - это только другое выражение для феномена, состоящего
в том, что все то, что однажды появилось, больше не покидает существование,
но - имея в качестве своего источника экзистенциальную тревогу
- остается зафиксированным, по этой причине нет ничего более
История болезни Аолы Фосс 255
ужасного, чем быть обремененным "воспоминаниями". Таким образом,
окружающая среда Лолы, мир людей и собственный мир {Urnwelt, Mitwelt,
Eigenwelt} равным образом управляются Мапа, так что различение между
ними потеряло смысл: их смысл - Мапа! И так как больше нет различия
между воспоминанием об объекте и самим объектом, бремя воспоминаний
оказывает такое же ограничивающее и угнетающее действие,
как близость самих соответственных объектов. Воспоминания блокируют
дорогу в будущее - будущее здесь означает "бытие-впереди-самого-себя"
- точно так же, как соответственные объекты блокируют "пространство".
Вместо того чтобы подчинить себе воспоминания, быть в
состоянии избавиться от них или экзистенциально пройти сквозь них
ради возвращения свободы, нужно избавиться от пораженных объектов
как таковых, они должны исчезнуть (должны быть проданы, отданы,
сожжены или отосланы). Место экзистенциального процесса созревания,
приобретения "я" {Selbstgewinnung} давно было занято мирским
\weltliche\ восстановлением, посредством чего существование было
verweltlicht. Модус существования Лолы, как можно легко увидеть, гораздо
более глубоко и полностью отдан "миру", чем модус существования
Эллен Вест или Юрга Цюнда. Мы нигде не замечаем и следа таких
экзистенциальных феноменов, как стыд, вина, совесть и тревожность,
происходящая из совести; во внутреннем мире угрозы, гнет и защитные
меры против них превалируют повсюду. То, что могло бы быть вопросом
существования, стало вопросом мирской заботы. Это будет проиллюстрировано
опять-таки в связи с анализом суеверного выспрашивания
оракула и согласия с его ответами, как будто это ответы судьбы.
В теме "судьбы" Лолы первичная экзистенциальная тревога {Urangst}
соединяется с Жутким и с суеверием. Кьеркегор, в своих подготавливающих
почву исследованиях смысла тревоги, признавал судьбу как "ничто
тревоги", что позже заняло центральную позицию в онтологии Хайдеггера.
В ней ничто тревоги с глубоким пониманием интерпретируется
как бытие-в-мире само по себе: "'Из-за чего' тревоги - это бытие-вмире
само по себе". (Sein und Zeif, S. 186.) В тревоге мир уменьшается
до ничтожности, так что существование не может найти что-либо, через
что можно понять самого себя, "оно распространяется на ничто мира;
но, сталкиваясь с миром, понимание через тревогу начинает осознавать
бытие-в-мире само по себе-, 'из-за чего' {wovor) тревоги - это одновременно
ее 'для чего'{и"огит)". "Тревога озабочена нашим неприкрытым
Dasein как существованием, заброшенным в жуть"*.
Но несмотря на то, что тревога также раскрывает возможность подлинной
или экзистенциальной способности-оыть (как она это делает, в данном
контексте неважно), Лола остается заброшенной в тревогу без какойлибо
возможности вновь обрести себя или даже осознать самое себя. Вместо
этого, она пристально вглядывается в ничто, как будто оно является
* Здесь следует снова упомянуть, что экзистенциальная тревога возможна только
там, где любовь - двойственный модус, который "увековечивает" существование как
дом и убежище - либо еще не светит, либо больше не светит.
256
жуткой объективной силой; но ей так и не удается сосредоточиться на нем
или схватиться с ним, как бы усердно она ни старалась "прочесть" его
намерения "в вещах". Именно это "непреодолимое стремление во всем
читать что-нибудь" мешает ей успокоиться и истощает ее силы.
Это толкование значений объектов, как мы указывали, связано с их
словесными обозначениями и с их случайными сочетаниями в пространстве
и времени. Не "четыре голубя" означают для нее удачу, но слово
cuatro, в котором она находит буквы c-a-r-t; так как carlo означает "письмо",
то она истолковывает его как то, что она получит письмо от своего
жениха. Ее пугают не трости с их резиновыми наконечниками, но слоги
"no" (прочтенные наоборот от baston - трость) и go-ma (резина), которые
сообщают ей "no go" = "do not go on!" (не ходи дальше!).
Из таких "знаков" она "читает", что ей "следует быть осторожной",
поскольку: "Я никогда не знаю, что может случиться...". Лола
советуется с "судьбой", также как греки советовались с Оракулом,
"слепо" повинуясь ей, даже несмотря на то, что она признает ее неоднозначность.
Но тогда как греки приняли свою систему знаков как унаследованную
традицию, Лола сконструировала свою собственную систему,
но относилась к ней так, как будто она была объективно обоснованной
или была посланием объективной силы. Отношение Лолы напоминает
отношение некоторых людей к астрологии. В обоих случаях нет никакого
осознания того, что то, чем они занимаются, - это всего лишь
"фетишизм имен, спроецированных на небеса". Но опять-таки, в противоположность
астрологическому суеверию, которое коренится в традиции,
суеверие Лолы - это чисто личное суеверие. Общим для них обоих
является цепляние за сомнительную, действующую вслепую, силу и уклонение
от возможности спасти себя от заброшенности и вернуть к бытию
свое истинное "я" или принять подлинную религиозную веру.
Навязчивое стремление "читать" значение вещей посредством системы
вербальных символов, что приводит к определенным Делай и Не
делай, тесно связано с навязчивым стремлением уклониться или даже
спастись бегством от самих угрожающих вещей и от любого, кто был
с ними в контакте. Связь с вербальным выражением большей частью
очень четко прослеживается, как в случае со зловещим значением зонта,
которое произошло от букв s-i и временного совпадения этого s-i
со встречей Долой женщины-горбуньи. Сама горбунья - но только
женщина-горбунья - берет свое зловещее предзнаменование (так же
как и косоглазая продавщица) из "аномальности" этих жизненных
явлений, аномальности в смысле "нисходящей жизни" ("История болезни
Эллен Вест"), то есть безобразия, уродства, изъяна. Эти формы
"нисходящей жизни" играют такую выдающуюся роль в любом суеверии,
потому что суеверие "берет начало" из тревоги бытия-в-мире
самого по себе, неприкрытого существования, заброшенного в жуть.
Эти символы нисходящей жизни могут иметь жуткий эффект только
по одной причине: потому что существование, которое продолжает
существовать в жути, по своей сущности является нисходящей жизнью!
Или, если выразиться иначе: состояние постоянной подвешенности в
экзистенциальной тревоге и всматривание в ее жуткое ничто делает
существование "проницательным" в отношении всех тех феноменов,
которые отклоняются от "успокаивающей" экзистенциальной нормы
и свидетельствуют о ее хрупкости.
То, что контакт - не только осязательный, но и ассоциативный, в
смысле ассоциации по сходству и пространственной близости - становится
здесь таким значимым, можно понять, если мы рассмотрим понижение
уровня проекта мира от очень сложного взаимосвязанного целого
контекста связей до всего лишь пространственного рядом-друг-сдругом
и сенсорного или абстрактного друг-с-другом.
Здесь мы видим в действии чудовищное упрощение и оскудение
"мира", которое, естественно, является выражением упрощения и оскудения
существования. Когда существование становится проще и беднее,
то таким становится и "мир", который, в то же время, становится
все более подавляющим в своей упрощенности; ибо "за" ним стоит и
через него смотрит голова Медузы - "ничто тревоги". Именно тревога
заставляет мир казаться еще более незначительным, еще более простым,
потому что она "превращает в камень" существование, сужает
его открытость, его "здесь", оставляя все меньше места, втискивает
его во все более трудные и все более редкие возможности. То, что
верно в отношении к пространственной организации, еще более верно
в отношении временной организации историзации {Geschichtlichung]
существования. Подлинная историзация - подлинная история в экзистенциальном
смысле - замещается простым "случайным стечением"
обстоятельств и событий, признаком не подлинной судьбы, а только
мирских "объективных" случайностей*.
Симптом такого смирения {Verweltlichung}, или овеществления судьбы,
состоит в том, что место страхов и воспоминаний занимают реальные
объекты и люди, с которыми первые были связаны. Но воспоминания
не только становятся связанными с объектами, они "проникают в
них". Следовательно, "ужасающее чувство никогда не прекращается до
тех пор, пока присутствует вещь". Таким образом, миро-пространственное
удаление от вещей замещает экзистенциальное (подлинно жизненно-историческое)
преодоление ужасающего чувства, которое проникло
в них. Мы можем узнать в этом универсальную человеческую
черту - стремление "оттолкнуть", убрать под замок, спрятать вещи,
связанные с неприятными или печальными воспоминаниями; в случае
* См. это различие у Г. Зиммеля (G. Simmel) в Lebensanschauung, S. 127: "То, что
его отец убит и что его мать выходит замуж за убийцу, без сомнения, было бы ошеломляющим
событием для любого человека; но то, что это становится судьбой Гамлета,
обусловлено характером Гамлета, а не тем фактом, что это событие поразило его как
"любого". Отдельные "жребии" по существу детерминированы внешними событиями,
т. е, объективный фактор, по-видимому, перевешивает все остальные; но их совокупность,
"судьба" каждого человека, детерминирована его характером. Если только отойти
назад достаточно далеко, то в ней можно увидеть единство, которое не происходит
из отдельных причин, но чей центр находится скорее в априорной формирующей способности
индивидуальной жизни",
258 Избранные статьи Людвига Бинсвангера
Лолы, однако, признак удобства, малодушия или "самозащиты" превращается
в потребность, в "необходимо". В переводе на язык психологии
можно было бы сказать, что в этом случае место интенциональных
актов или психическ
...Закладка в соц.сетях
