Жанр: Политика
Труды
...- и
поплатилась жизнью.
Однако и наши потери были чудовищны. Периодически
выжигались городские центры страны, - и Курск с его
трехсотпятидесятилетним запустением никак не был
исключением, - разорялось и разбегалось крестьянское население,
лучшие элементы страны или гибли в боях или уводились в полон, и
надо всей страной в течение почти тысячи лет устанавливался
постоянный и вызванный беспощадной неизбежностью режим
военного положения. Мы никогда не сможем сказать, во что
обошелся стране этот режим. Но были сделаны кое-какие подсчеты
того, во что обошлась нам Турция.
А. Керсновский в "Истории русской армии" (т. 1 стр. 9)
приводит исследования профессора В. Ламанского, согласно которым
с XV по XVIII век включительно из Великой и Малой Руси, частично
из Польши (Польша тогда владела русскими западными областями) в
турецкий плен было уведено от трех до пяти миллионов человек. На
основании исследования архивов венецианской республики, проф.
Ламанский рисует такую картину:
"Венецианские посланники XVI века говорят, что вся
прислуга Константинополя у турок и у христиан состояла из
русских рабов и рабынь. Не было нянек и кормилиц, если крымцы
долго не чинили набегов на Восточную и Западную Русь... Венеция и
Франция употребляли русских рабов на военных галерах, как гребцов
колодников, вечно закованных в цепи. Кольберг особенно не жалел
денег на покупку этих рабов на рынках Леванта".
Вопрос, как видите, шел не о рынках и "сферах влияния", не о
завоеваниях территорий и ограблениях естественных и
неестественных богатств, вопрос шел о быть и не быть. За четыре
века после татар Русь потеряла от трех до пяти миллионов, а это
был лучший элемент нации. Сколько она потеряла за время борьбы с
татарами? Примите во внимание значение миллиона для тех
времен: вся Россия при Иване Грозном насчитывала меньше пяти
миллионов. Значит только турки увели в плен массу, почти равную
всему населению страны в середине XVI века. Сколько увели татары?
Сколько людей погибло в боях? Сколько их погибло при транспорте
живого товара от мест его добычи до мест его сбыта? В сумме это,
вероятно, будет в два или в три раза больше людей, чем их имела вся
Россия во времена Грозного.
Западная Европа ничего подобного не знала. Никакие
степняки не уводили в рабство ее населения. Западная Европа тихо и
семейственно резала сама себя. Руси же пришлось с первых дней
своего существования до 1941 года включительно, бороться за голую
жизнь на своей земле.
С самого первого дня своего государственного рождения, а
может быть и до этого, Киевская Русь стала строить целую сеть
защитных сооружений от степи. Остатки этой сети сейчас
известны на Украине под таинственным названием "змиевых валов".
Но наши исторические источники ничего об этих укреплениях не
говорят - свидетельства о них мы получили только из
иностранных источников. И поэтому трудно сказать - переняла ли
Москва старо-киевскую систему или пришла к ней самостоятельно.
Сооружение защитной линии против вражеских нашествий
- не является, конечно, особенно оригинальным изобретением.
Самым знаменитым из них является Великая Китайская Стена:
она, как известно не помогла - монголы завладели Китаем. Самым
последним - французская линия Мажино - она тоже не помогла.
Отличием московской системы от всех остальных является ее
наступательная роль, роль которую не смог выполнить даже
римский вал, ограждавший Империю от тевтонских полчищ.
Отличие московской линии, или - точнее - московских линий -
от всех остальных линий военной истории заключается в том, что
они свою роль выполнили полностью - не только оградили Москву
от нашествия с востока, но позволили России перенести ее опорные
пункты с берегов Оки на берега Тихого Океана - или, говоря грубо, с
расстояния 80 верст от Москвы на расстояние восьми тысяч.
Первая линия, о которой до нас дошли более или менее
определенные данные, шла по Оке - с востока, от Мурома на
Коломну, Серпухов, Боровск, Можайск, Волоколамск. Это было
передовое укрепленное кольцо, внутри которого располагалась цепь
внутренних укрепленных пунктов (Богородск, Бронницы, Подольск и
др.) и от которого протягивались наружу вооруженные щупальца
засек, застав, сторожей и прочего. С течением времени эти
щупальца превратились во вторую линию укрепленных пунктов -
Венев, Рязань, Тула, Одоев, Лихван, Жиздры, Козельск. Эта вторая
линия, опираясь на блестящую организацию тыла - протянула на
юг и на восток новые засеки, заставы и сторожи, и из них выросла
третья линия: Алатырь, Темников, Шацк, Ряжск, Данков, Новосиль,
Орел, Новгород-Северский, Рыльск, Путивль.
Продвигая все дальше и дальше свою стратегическую оборону,
Москва при Федоре закрепляет свою четвертую линию: Воронеж,
Оскол, Курск, Ливны, Кромы. Как видите, даже наличие такого, я бы
сказал, отсутствующего царя, как Федор, ни в какой степени не
останавливает действия московской оборонительной системы. Ее
дальнейшим логическим продолжением является организация
казачьих войск: донского, потом кубанского, терского, уральского,
потом семиреченского, забайкальского и амурского.
Это была защитная линия "польской Украины" (от "поле",
так называлась заокская степь). Другие линии протягивались на
западе: первая - "немецкая Украина" с Новгородом и Псковом и
вторая - "города от литовской Украины": Смоленск, Великие Луки,
Себеж, Заволочье, Невель, Усвяг и Велиж. На "немецкой Украине"
Русь воспользовалась готовыми твердынями Новгорода и Пскова и
разгромила новгородскую аристократию, как только та попыталась
связаться с наследственным врагом Руси - литовским латинством.
Здесь, на "немецкой Украине" была все-таки второстепенная линия
фронта, отсюда не было таких страшных набегов, какие шли с
востока и не сюда были направлены основные усилия Москвы. Вопрос
жизни и смерти решался тогда не на западе, - он решался на
востоке. Лицом к западу Россия стала только после смутного
времени, когда Польша и Швеция протянули свои руки по
татарскому образцу - для того, чтобы и пойти по татарским
путям.
Быт этих укрепленных пунктов польской Украины академик
Платонов рисует так:
"Ряд крепостей стоял на границе. В них жил постоянный
гарнизон и было приготовлено место для окрестного населения. Из
крепостей рассылаются разведочные отряды... а в определенное
время года в главнейших крепостях собираются большие массы войск
в ожидании набега... Все мелочи крепостной жизни, все маршруты
разведочных партий, вся "береговая" или "польная" служба -
словом, вся совокупность оборонительных мер определена
"наказами" и "росписями". Самым мелочным образом заботятся о
том, чтобы быть "усторожливее" и предписывают крайнюю
осмотрительность..."
Эти крепости "возникали обычно при реке, вблизи той же реки намечались и
земли для служилых городских людей. Московские воеводы с отрядом служилых
людей являлись на место, где указано было ставить город, и начинали работы.
В то же время они собирали сведения "по речкам" о том, были ли здесь
свободные заимщики земель. Узнав о существовании вольного населения, они
приглашали его к себе, "велели со всех рек атаманом и казаком лучшим быти к
себе в город", государевым именем они жаловали им, то есть укрепляли за
ними их юрты и привлекали их к государевой службе по обороне границ и
нового города... Обеспечивался гарнизон новой крепости на первых порах
готовыми запасами, доставленными с севера, из других городов, а затем
собственной пашней на земле, которую ратные люди получали кругом своего
города... Город был устроен так, что его население неизбежно должно было
работать в его уезде и поэтому колонизовало места, иногда очень далекие от
городской черты... Крупного землевладения - боярского или монастырского
здесь не видим... здесь господствует мелкопоместное хозяйство и есть одна
только крупная запашка - на "государевой десятинной пашне", которую пахали
по наряду, сверх своей собственной, все мелкие ратные люди из городов. Эта
пашня была заведена для пополнения казенных житниц, из которых хлеб
расходовался на разнообразные нужды. Им довольствовали тех гарнизонных
людей, которые не имели своего хозяйства и состояли в гарнизоне временно,
"по годам".
Казенный хлеб посылали далее в новые города, военное
население которых еще не успело завести своей пашни..."
Приблизительно по такой же схеме оборонялась и наступала
Московская Русь и вниз по Волге. Ряд "понизовых городов" - ВасильСурск,
Свияжск, Чебоксары, Кокшайск и прочие - строились по
такому же принципу - с той только разницей, что здесь, - не как
на Поле, - Москва встречала подчиненные раньше татарам и очень
неспокойные угро-финские или монгольские племена: мордва,
черемисы, чуваши и другие.
Платонов считает, что тяжкое тягло, лежавшее на
населении этих, в особенности, южных городов, сыграло свою роль в
Смутное Время: оно было источником постоянного недовольства
украинной служилой массы. Однако "изумительно быстрый успех"
южной колонизации он объясняет, главным образом,
взаимодействием правительства и общества: "в борьбе с народным
врагом обе силы, и правительство, и общество, как бы наперерыв
идут ему навстречу и взаимной поддержкой умножают свои силы и
энергию".
Деля Русь на "правительство" и "общество" Платонов опять прибегает к
дидеротовской терминологии: такого деления Московская Русь не знала вообще.
Правительство было обществом и общество было правительством. Правительством
были все, кто служил, а служили все. Служба была очень тяжела, но от нее не
был избавлен никто. Монахи и купцы, дворяне и мужики, посадские люди и
всякая гуляющая публика - все было так или иначе поставлено на государеву
службу, даже и уголовные преступники. От этого, в частности, происходит еще
одно и весьма существенное различие между нашим и европейским общественным
бытом: в западной Европе всякая служба по наборам - была, во-первых,
почетной и, вовторых, выгодной должностью. У нас она была тем же тяглом,
только еще болеет обремененным чисто личной ответственностью.
На западе - ее старались добиваться, у нас - от нее старались
увильнуть.
Победу Москве, а вместе с ней и России обеспечило единство
нации и ее организованность. Не следует, конечно, преувеличивать и
того и другого. Как и во всяких делах человеческих - люди старались
получить побольше льгот и сбыть побольше тягот. В
послепетровской России это и удалось служилому слою, который
стал поместным и рабовладельческим дворянством и который лет
через полтораста после своей пирровой победы - заплатил за нее
полной гибелью. Как и во всяких делах человеческих - были и
злоупотребления и взятки, и просто разбои. Как и повсюду в ту эпоху
- все это обильно поливалось человеческой кровью. Московская Русь
никак не была раем земным. Но все дело заключалось в том, что в
Москве порядка, справедливости и силы было все-таки больше, чем в
любой стране мира в ту же эпоху. И именно поэтому - Москва, а не
ее соседи, оказались, в конечном счете, "победительницей в
жизненной борьбе".
История русских потерь в этой страшной борьбе еще не
написана. Мимо нашего внимания прошел ряд фактов, которые
определили наше прошлое и по всей вероятности будут определять
наше будущее. Московская Русь платила поистине чудовищную цену
в борьбе за свое индивидуальное "я" - платила эту цену постоянно и
непрерывно. Постоянная армия Москвы равнялась в мирное время
200.000 в среднем - подымаясь в военное время до 400.000 и даже
500.000, а "военное время" почти не прерывалось. Налоги на МОНАРХИЯ В МОСКВЕ
Французский моралист Вовенар, современник Вальтера, сказал: "тот, кто
боится людей, любит законы". Русское мировоззрение отличается от всех
прочих большим доверием к людям и меньшей любовью к законам. Доверие к
людям сплетается из того русского оптимизма, о котором писал профессор
Шубарт, по моей формулировке - из православного мироощущения. Напомню еще
раз: православие отличается от остальных христианских религий, даже и
догматически, тем, что оно "приемлет мир", который, хотя и "во зле лежит",
но вследствие нашего греха, нашей ошибки, которую мы по мере нашей
возможности, должны исправлять. Или, иначе, заботясь о "будущей жизни" мы
не должны забывать и эту - ибо и эта создана Творцом.
Отсюда идет доверие к человеку, как к той частице
бесконечной любви и бесконечного добра, которая вложена Творцом в
каждую человеческую душу. Отсюда же идет и монархия - и не
какая-нибудь, а обязательно "милостью Божиею".
Я понимаю, как легко с высоты двадцатилетнего
комсомольского величия подсмеиваться над мудростью
тысячелетий, тысячелетием проверенной. И как легко издеваться
над символами, в которых товарищи комсомольцы не понимают
ровным счетом ничего. Однако, фактически дело заключается
именно в "милости Божией" или как говорил Грозный: "не в
многомятежном человеческом хотении, а в Божьем соизволении".
Православие предполагает, что человек по природе своей
добр. А если и делает безобразия - то потому, что - "соблазны".
Соблазны богатства, почета, славы, власти и прочего. Если же эти
соблазны устранить, то человек, средний человек, более или менее
автоматически пойдет по "путям добра". Устранить же соблазн
можно двумя путями: для натур исключительных - уход от
соблазнов; для средних людей, постановка их над соблазнами. Первый
способ ведет в монашество, второй способ - к предоставлению
человечеству всего; и богатства, и почета, и власти. Монархический
инстинкт народа (а никак не монархическая теория - о теории
Москва и слыхом не слыхала) давала человеку все достижимые блага
жизни в том расчете, что освобожденный от действия соблазнов
человек будет творить "милостию Божиею". Действовать - по
римскому выражению - cum bonus pater familias - как добрый отец
семейства - отсюда и "Царь-Батюшка".
Практика тысячи лет показала что за очень немногими исключениями, совсем
средние люди, сидевшие на киевском. московском, а потом, на петербургском
престоле - так и действовали - как добрые отцы великого семейства: о чем им
собственно было заботиться больше? Они, конечно, делали и ошибки: советская
республика за десятки лет бытия своего, а корейская даже и за полгода
наделали их больше, чем все цари за всю тысячу лет.
Другая сторона "милости Божией" это право рождения, а не заслуга. Ибо,
если спор зайдет о заслугах, то никто и никогда ни до чего не договорится.
С вашей точки зрения Сталин есть лучший из людей, с моей - самый кровавый
негодяй, какого только знала история человечества или во всяком случае
история России. Петр Первый с точки зрения Пушкина - великий гений и
великий патриот а с точки зрения Льва Толстого - пьяный и полубезумный
зверь. Но если мы условимся, что право рождения дает право на престол - то
никакие споры невозможны. Однако, право рождения есть тоже "милость Божия",
выраженная в случайности. И, следовательно, устраняющая всякие споры за
власть. При монархии одну бесспорную власть безболезненно сменяет другая
также бесспорная власть и никто никого не режет. Бескровно меняют власти
также и в республике - но там дело идет о рубле - о том, кто больше даст на
агитацию. Кроме того, как показала практика, ни из русской, ни из
германской, ни из австрийской ни из польской, ни из испанской республики не
вышло ничего. Вышло самодержавие Сталина, Гитлера, Пилсудского, Франко,
Кемаль Паши и прочих.
Может быть не стоило свергать самодержцев "милостью
Божиею"? И заменять их самодержцами Божьим попущением?
Москва строилась на православии, и одним из практических
выводов из этого было московское самодержавие, которое выходило
страну, спасло в таких положениях, которые сегодня оказались бы
совсем не под силу. Об его историческом пути Лев Тихомиров пишет:
"Царская власть развивалась вместе с Россией, вместе с
Россией решила спор между аристократией и демократией, между
православием и инославием, вместе с Россией была уничтожена
татарским игом, вместе с Россией была раздроблена уделами, вместе
с Россией, объединяла страну, достигла национальной
независимости, а затем начала покорять и чужеземные царства..."
(т. 2, стр. 56)
И в другом месте Тихомиров спрашивает:
"Что же сделала доселе русская монархия для русской нации?
Если брать многовековую жизнь ее до 1861 года, то она
представляет один из величайших видов монархии и даже
величайший. Она родилась с нацией, жила с нею, росла совместно с
ней, возвеличивалась, падала, находила пути общего воскресения и во
всех исторических задачах стояла неизменно во главе национальной
жизни. Создать больше того, что есть в нации, она не могла, это по
существу невозможно. Государственная власть может лишь,
хорошо ли, худо, полно или неполно реализовать то, что имеется в
нации. Творить из ничего она не может. Русская монархия, за ряд
долгих веков - исполняла эту реализацию народного содержания с
энергией, искренностью и умелостью, которые доказываются
самыми последствиями..." (стр. 201).
"Царь заведует настоящим, исходя из прошлого и имея ввиду
будущее", - пишет Тихомиров...
Только в самое последнее время в эмиграции сделано некое новое открытие.
Оно сводится к тому, что "нация" есть не только настоящее, но есть и
прошедшее и будущее. И что, следовательно, всякое данное поколение только
наследует имущество отцов и дедов, - с тем, чтобы передать его детям и
внукам. И что данное поколение не имеет права присваивать себе монополию
окончательного решения судеб нации: были ведь деды, которые решали как-то
иначе, и будут, вероятно, внуки, которые будут чтото решать тоже как-то
по-своему. Мы, данное поколение, - только одно из звеньев в общей цепи
"нации".
Русская интеллигенция - и революционная и
контрреволюционная - почти в одинаковой степени,
рассматривали себя, как последнее слово русской истории - без
оглядки на прошлое и, следовательно, без предвидения будущего.
Каждое поколение прошлого и нынешнего века ломало или пыталось
сломать все идейные и моральные стройки предыдущего поколения,
клало ноги на стол отцов своих, и не предвидело той неизбежности,
что кто-то положит ноги свои и на его стол. Базаров клал ноги на
стол отцов своих, - базарята положили на его собственный. Ибо,
если вы отказываете в уважении отцам вашим, то какое имеете вы
основание надеяться на уважение со стороны ваших сыновей?
Если бы внутри Москвы установился порядок, при котором
идеи и поколения каждого десятилетия разрушали бы работу
предыдущего, и, для того, чтобы быть разрушенным очередным
десятилетием, то России не существовало бы давно. Была бы какаято
получухонская, полуславянская колония - то ли Польши, то ли
Швеции, то ли ногайской орды. Но Москва крепко и мудро стояла на
охране не только внешних границ, но и внутренней самобытности,
на страже своего национального "я". И на вопрос проф. Платонова:
"Что шло впереди, политическая ли прозорливость московского
владетельного рода, или самосознание народных масс?" - можно
дать только такой ответ: ничто не "шло впереди", все шли вместе
- и царь, и Церковь, и народ, поддерживая друг друга в трудные
минуты, - а трудными минутами были все минуты жизни, - не
давая пошатнуться ни одному устою национальной жизни России -
ни вере, ни царю, ни отечеству.
Наши историки, которые писали в те годы. когда вера стала
заменяться если и не совсем атеизмом, то равнодушием, "царь" -
республиканским образом мышления, а отечество космополитизмом
- решительно ничего не могли понять в ясности московского склада
- ибо он прежде всего был совершенно ясен. Наши ключевские,
исходя из дидеротов, никак не могли себе представить, чтобы
"общество" и "правительство" друг против друга как-то не
подкапывались. И никак не могли сообразить того простого факта,
что в Москве "общество" было "правительством" и правительство
- обществом. Наши ключевские из тех же дидеротов, в свое время
принужденных вести борьбу против католического изуверства,
никак не могли понять отсутствия в Москве борьбы между
Церковью и Государством, отсутствие того характерного для
запада явления, которое именуется клерикализмом. Они не могли
объяснить себе ни Соборов, ни самоуправления, ни
административной системы. Все это было совершенно непохоже на
дидеротов! Но так как дидероты казались венцом человеческого
прогресса, то Москва автоматически оказалась варварской.
Оказывалась варварской и Россия, которую во что бы то ни стало
надо снова европеизировать, - ибо даже и Петру это не удалось.
Итак - долой Соборы, ибо Соборы ног на стол не кладут, давайте
парламент, уж он не постесняется. Долой самодержавие, ибо оно не
позволяло рвать страну в клочки,. - давайте партии, они не
постесняются. Долой Россию - ибо она "тюрьма народов", давайте
СССР - вот там все будут разгуливать на полной своей волюшке...
Погуляли ...
Французские дидероты были плохи еще и тем, что и сами то
они, как я уже говорил, были более или менее безграмотным
переводом с тех же "иностранных речений", только с английских.
Монтескье старательно пытался списать английский "Дух законов",
Дидерот с его энциклопедистами списывали Чемберса. Списывали,
конечно, ничего не понимая, ибо понять чужую страну очень трудно,
а, может быть, и вовсе невозможно. Но если бы ключевские и прочие,
обойдя дидеротов, направили стопы свои к первоисточнику, то они
обнаружили бы очень странное сходство между двумя
приблизительно одинаково удачными государственными порядками:
московским и английским. И там и тут все было нестройно, все
росло не геометрически, а органически, английская конституция
представляет собой сейчас такую же внешнюю неразбериху, какою
была и московская. Так же нет противоречия между
централизованной защитой британской империи и самоуправлением
доминионов, ибо и там и там живут англичане. Так же нет разрыва
между Церковью и Государством - ибо главой Церкви является
король. Тред-юнионы точно так же не пытаются "захватить
власть", как не пытались делать это посадские люди Москвы. Так
же нет никаких республиканских течений, как их не было и в Москве,
пропаганда атеизма так же невозможна, как она была невозможна в
московские времена.
Но эти параллели, само собою разумеется, до бесконечности
не идут. Англия жила и живет на практически неприступном
острове, Москва сидела на великом сквозняке между Европой и Азией.
Англия могла невозбранно копить свои материальные ценности,
Москва сжигала их в кострах непрерывных войн и нашествий. Но
мировые империи построили обе: и Англия и Москва. Дидероты с их
"декларациями прав человека и гражданина", с латинской
четкостью их конституций, с судорожной защитой каждого
сантима в каждом мещанском кармане - не построили ничего.
Наша послепетровская интеллигенция питалась "речениями" и
понятиями Западной Европы - это было плохо и само по себе. Но
еще хуже было то, что она питалась и речениями и понятиями уже
умирающего западноевропейского материка.
Ключевский скорбит о том, что царская власть в Москве
страдала "неопределенностью полномочий". Тихомиров как бы
поясняет Ключевскому:
"Надо всем государством высился "великий государь,
Самодержец". Его компетенция в области государства была
безгранична. Все, чем только жил народ, его потребности
политические, нравственные, семейные, экономические, правовые -
все подлежало ведению верховной власти. Не было вопроса, который
считался бы не касающимся царя, и сам царь признавал, что за
каждого подданного он даст ответ Богу: "аще моим неосмотрением
согрешают..." Царь есть направитель всей исторической жизни
нации. Это - власть, которая печется и о развитии национальной
культуры и об отдаленнейших судьбах нации".
Ключевский, собственно говоря, прав: полномочия верховной
власти были действительно "неопределенны". Да и как можно было
их определить? Ключевский ищет юридического определения
источников этой власти и, конечно, найти не может, ибо их не
было. Другие историки - ищут других источников: феодальные
отношения, торговый капитал, дворянская диктатура и прочее и
прочее.
Самого очевидного вывода, что московское самодержавие
было создано народной массой в ее, этой массы, интересе, наши
историки - даже и монархические - никак заметить не могут.
Бьются лбами о любые сосны: и Византия, и татарский пример, и
экономические отношения, и все, что хотите, но выхода из
девственной чащи трех сосен, - как не было - так и нет. Между
тем, если мы просто-напросто возьмем элементарнейшие факты
истории, то мы увидим, что самодержавие было: а) создано массами
и б) поддерживалось массами. И создание и поддержка не имели
ничего общего ни с Византией, ни с экономическими отношениями:
дело шло об инстинкте самоохранения, об инстинкте жизни.
Я не хочу становиться на ту точку зрения, которая говорит:
царская власть спасла Россию. Мне кажется довольно очевидным
несколько иной ход событий: Россия создала царскую власть и этим
спасла сама себя. Или, иначе, царская власть не была никаким
заимствованием извне, не была кем-то навязана стране, а была
функцией политического сознания народа, и народ устанавливал и
восстанавливал эту власть совершенно сознательно, как совершенно
сознательно ликвидировал всякие попытки ее ограничения.
Андрея Боголюбского призвали мизинные люди севера.
Московские Даниловичи все время опираются на народные низы - и
не только московские, а и рязанские, тверские, новгородские и прочие.
Иван Грозный, когда ему пришлось туго, - или ему показалось, что
пришлось туго, - обращается к черным людям и "грозит" им
отречением от престола. Черные люди в горе и панике идут в
Александровскую Слободу умолять царя остаться на царстве. Очень
характерно то, что в своем всенародном покаянии Грозный клянется
и божится не в том, что будет править "конституционно", а
именно в том, что будет править "самодержавно". Впоследствии
"рабоче-крестьянская" Москва протестовала против всяких
попыток ограничить самодержавную власть: "того на Москве
искони не важивалось". Но, может быть, самое характерное
отн
...Закладка в соц.сетях
