Жанр: Политика
Труды
...ами. А кулачища у нас всех -
они тоже имеются.
То, что я здесь пишу, ни в какой степени не отрицает
народного представительства: народная монархия без народного
представительства технически невозможна. Но это народное
представительство должно быть "собором", а не "парламентом",
т.е. рабочей организацией, а не балаганом, Заниматься делом, а не
водить по улицам слонов, как это делают американские демократы,
или ослов, как это делают американские республиканцы. Не
потешать публику всякими tour de tate, на парламентской трибуне и
не обманывать ее предвыборными программами. Парламент есть
скопище более или менее честолюбивых неудачников - какими у нас
были неудачник в науке Милюков, неудачник в промышленности
Гучков, неудачник в сельском хозяйстве Родичев и прочие. Трудно себе
представить на трибуне Государственной Думы Л. Толстого, Д,
Менделеева, И. Павлова, Ф. Достоевского и И. Мечникова и других.
Единственным "умом первого сорта" был в Думе профессор
Петражицкий, да и тот плюнул и ушел. Парламента нам не нужно,
нам нужен собор, - то есть народное представительство,
составленное из людей и "государевой" и "земской" "службы", то
есть то, что так неудачно пыталась повторить Европа под маркой
корпоративного народного представительства. Тогда некто Иванов,
представительствующий сибирскую маслодельную кооперацию,
будет совершенно точно знать, что требуется этой кооперации. А
генерал Петров внесет в требования сибирской кооперации те
поправки, которые военное ведомство сочтет нужным внести в эти
требования. Тогда кооператор будет, в частности, знать, что есть
защита Сибири, а следовательно, и сибирской кооперации, а генерал
будет знать, что есть кооперация, а, следовательно, и снабжение
армии. Раньше ни тот, ни другой не знали ни того, ни другого. Это, в
частности, обеспечит постоянство "народной воли", ибо сейчас в
этой "воле" ничего не разобрать: вчера м-р Эттли висел на десятке
волосков "народной воли", сегодня на таком же десятке висит м-р
Черчилль. А что будет завтра - никто этого не знает. Народная
воля превращается в калейдоскоп.
Революцию Смутного времени развели правящие классы -
точно так же, как и революцию 1917 года. Психология правящего
класса никогда в точности не повторяет основной психологии
народа. Каждая группа этого класса вырабатывает свое несколько
особое, партикулярное, мировоззрение, несколько выходящее за
пределы общенародной психологии. Так, духовенство будет напирать
на благодать и на камилавку, военные на честь мундира и на
генеральский чин, дворянство - на родословную, купец - на
капитал. Основная, и на долгих отрезках времени, решающая масса
будет стоять на точке зрения тяглых мужиков.
Это же повторилось и в эмиграции. Основная масса ее,
разбитая в гражданской войне и не видевшая никакой возможности
эту войну возобновить, стала просто работать - и очень хорошо
работать. Остатки бюрократии и военного мира стали играть в
начальство. Но так как начальствовать было практически не над
кем, то вот, например, в Праге существовало 148 русских
организаций со ста сорока восьмью председателями. двумястами
девяноста шестью товарищами председателя и так далее: все-таки,
какой-то чин. Для людей к чину привычных и ничего за душой, кроме
чина не имеющих, это было каким-то внутренним выходом. Отсюда
же возникли союзы бывших губернаторов и даже союзы бывших вицегубернаторов.
Не принимайте, пожалуйста, всего этого балагана за
русскую эмиграцию: под властью и попечительством этих
председателей состояло не больше одного процента русской
эмиграции, остальные девяносто девять прозябали, бедняги, безо
всякого начальства вообще.
Я начальствовать вообще не хочу. И не по робости
характера моего, а потому, что просто не хочу: не интересно. Но
есть люди, которым это интересно. Этим людям можно было бы
сказать, что если вы хотите властвовать и командовать и не
желаете рисковать диктатурой, то есть, лезть наверх с девяносто
девятью шансами быть зарезанным по дороге и с одним шансом
попасть в Сталины, то лучший путь даст вам опять-таки
монархия. Министр Его Величества есть министр Его Величества.
Он имеет власть. И даже будучи уволен в отставку, он получит
"милостивый рескрипт", пост члена Государственного Совета,
пенсию, иногда и титул. Парламентский министр и не какой-нибудь,
а даже и калибра Клемансо - спаситель отечества, sauveur de la
Patrie, - будет сбит с ног путем самой банальной партийной
подножки и выкинут буквально на улицу. И если он за время своей
министерской деятельности не сколотил себе капитала
(сколачивают все), то ему практически остается только одно:
зарабатывать себе на жизнь построчным гонораром, ибо никакой
другой профессии у него нет. Со сталинскими министрами дело
обстоит еще хуже - отставка означает подвал ...
Я никак не мог и до сих пор не могу понять, какой это черт
тянет людей на верхи сталинской бюрократической лестницы.
Власть - дутая, деньги - пустяковые, работа каторжная и ведь
все равно: гениальнейший рано или поздно зарежет. Как-то на эту
тему я беседовал с наркомом легкой индустрии товарищем
фушманом - это было в 1933 году. Попытался - очень осторожно,
конечно, - влезть в его шкуру: никак не влез. Игра в наркомы только
тогда имела бы хоть какой-нибудь смысл, если бы товарищ Фушман
надеялся зарезать Сталина, прежде чем Сталин зарежет его -
надежда совершенно утопическая. Что же заставляло человека
жить в атмосфере неслыханно вонючей склоки, дрожать за каждый
свой циркуляр, откапывать чужие уклоны и в ночных кошмарах
видеть свои собственные? Какой смысл? Никакого смысла. А вот -
лез человек и долез до подвала.
Тяглый мужик действовал совершенно разумно, действовал
будучи в здравом уме, как дай Бог всякому. И я буду действовать так
же - независимо от Византий и от татар, от Гегеля и от Маркса
- буду действовать по собственной воле. И если между мною,
тяглым мужиком Иваном Лукьяновичем и Императором
Всероссийским вздумает снова протиснуться какое-то
"средостение", в виде ли партийного лидера, или трестовского
директора, или титулованного боярства, или чинов ной бюрократии,
и сказать мне: - Вот это, вы, Иван Лукьянович,
здорово сделали, но так как вы собираетесь уехать на Урал и
писать ваши книги, то позвольте нам установить над царем наш
контроль, - то в таком случае я сделаю все от меня зависящее,
чтобы претендентам в контролеры свернуть шею на месте. Мне,
тяглому мужику, никакой контроль над царем не нужен. И не
контролем над царской волею строилась Россия. И того у нас искони
не важивалось. А если какие-то дяди попытаются втиснуться
новым клином между царем и народом, то надлежит оных дядей
вешать, ибо если они и будут контролировать, то в свой карман:
партийный, банковский, боярский или бюрократический. И за мой и
за царский счет, то есть за счет России.
Я же, устроившись где нибудь на Урале, буду, конечно,
принимать и кое-какое участие в местном самоуправлении, строить
дороги, организовывать кооперативы или физкультуру. И, -
предполагая царя не безумным человеком, - никак не могу себе
представить: с какой бы стати царь стал мне мешать? Разве
Николай Второй мешал или помешал организовать крупнейшую в
мире крестьянскую кооперацию? Или строить дороги? Или заводить
физкультуру? Разве царь мешал работать Толстому и Достоевскому,
Менделееву и Павлову, Сикорскому или Врубелю? Он мешал не тем,
кто хотел работать, а тем, кто собирался закидывать свои неводы
в кровавую воду революции. Не смог помешать? - Наша вина. Если
он пытался не дать использовать эту кооперацию для
революционных целей-то в этом направлении я должен был
помогать ему всячески, и буду помогать будущим царям. И ежели
обнаружу какого-нибудь революционера, безо всякого зазрения совести
пойду с доносом в полицейский участок, ибо я имею право защищать
свою жизнь и свободу, защищать жизнь и свободу моего сына и внука,
и всей моей страны. В 1914 году я, может быть, еще и постеснялся
бы, но теперь я не постесняюсь. Ибо это значило бы совершить
предательство по отношению к будущим детям моего народа,
которых товарищи социалисты снова пошлют на верную смерть на
какой-нибудь будущий Водораздел (см. "Россию в концлагере"). А если
я буду считать, и самым искренним образом считать, что русский
царь делает ошибки, так уж я промолчу, ибо если начнут делать
ошибки Керенские и Сталины - будет намного хуже.
Я считаю, что вот эта психология и есть обычная
нормальная средняя русская психология - до цыганской мне никакого
дела нет. Мы можем сказать, что в настоящее время эта
психология смутна и затуманена, и не только катастрофами
революции, но и, отчасти, всем петербургским периодом нашей
истории. Но даже и в эти периоды, там, где именно эта психология
успевала кое-как оформиться, она проявляла изумительную
жизненную силу. Восстановление же России после Смутного
Времени дает истинно поразительный пример, в особенности, если
принять во внимание "темпы" того времени.
ДУХ, КОТОРЫЙ ТВОРИТ
Смута и интервенция оставили страну совершенно
разоренной. Писцовые книги тех времен пестрят записями
пустошей, "что были раньше деревни". Москва лежала в развалинах.
Недвижимости страны были сожжены, а движимые ценности -
частные, общественные, церковные и государственные были
разграблены. Шайки поляков еще бродили по стране, и их
грабительские экспедиции прорывались даже на Урал, в поисках за
строгановскими сокровищами, которые тоже были разграблены. Еще
в 1613 году - в год избрания Михаила, в конце января польские банды,
под предводительством какого-то пана Яцкого, побывали в
Сольвычегодске и ограбили его Благовещенский собор. Список
строгановских драгоценностей, положенных в этом соборе занимает
в перечне П. Савваитова 90 (девяносто!) страниц.
В других местах Московской Руси было, конечно, никак не
лучше. На западе - даже после избрания Михаила, - еще
хозяйничали поляки и шведы, с юга прорывались татарские орды,
отряды воров и панов все еще рыскали по стране. Сельское хозяйство
и торговый оборот, денежное обращение и правительственный
аппарат находились в состоянии полного развала. Правительство,
пришедшее на смену революции, не располагало ни
административными кадрами, ни правительственным опытом.
Революция кончилась. Но, казалось, начинается гниение. И вот:
Не прошло трех-четырех десятков лет (еще раз: примите во
внимание темпы этой бездорожной эпохи), и московское
крестьянство подымается до того материального уровня, какого оно
не имело никогда, - или во всяком случае никогда в послепетровскую
эпоху. Присоединяется Малороссия и хочет присоединиться Грузия.
Обескровленная Польша делает свой окончательный шаг в пропасть.
Держится еще Швеция - для того, чтобы через полвека шагнуть
туда же. Татарские орды забывают те "сакмы", по которым они
веками прорывались на Русь, и из сравнительно мелких пограничных
набегов - живьем возвращаются только немногие: наследники
Батыя тоже скользят в пропасть, еще более глубокую, чем польская
и шведская. Растет и крепнет военная сила Москвы. При Алексее
Михайловиче не только строились оружейные и пушечные заводы, но
стало фабриковаться даже нарезное огнестрельное оружие,
находившее свой сбыт в Европе, конечно, среди очень богатых людей.
Это было очень дорогое оружие. В Москве появился первый театр,
первая аптека, первая газета, на Дону был построен первый русский
корабль - "Орел", у которого петровский ботик впоследствии безо
всякого зазрения совести украл звание "Дедушки русского флота".
"Соборное Уложение" было издано в невиданном и для Западной
Европы тираже - 2.000 экземпляров. Была издана "Степная Книга"
- систематическая история московского государства,
"Царственная книга" - одиннадцатитомная иллюстрированная
история мира, "Азбуковник" - своего рода энциклопедический
словарь, "Правительница" старца Эразма-Ермолая, "Домострой"
Сильвестра. Издавались буквари и учебники для правительственных
и для частных школ... Росли и заграничные торговые связи: за время с
1669 по 1686 год вывоз льна увеличился вдвое (с 67 до 137 тысяч
пудов), вывоз конопли больше чем втрое (с 187 до 655 тысяч пудов). В
1671 г. через Архангельск было ввезено 2.477 тонн сельдей, 683 тысячи
иголок, 28.000 стоп бумаги...
Для сравнения этого товарооборота с западноевропейским, я
приведу оценку проф. Зомбарта о приблизительно одновременном
товарообороте всей Европы с Италией, и через Италию - с
Ближним Востоком: ежегодное количество товара могло бы
уместиться в одном нынешнем товарном поезде. Нынешний
товарный поезд поднимает около 40.000 пудов - тонн шестьсот.
Москва первых Романовых росла поистине поразительными
темпами. Марксистский историк М. Покровский всячески пороча
правление этих Романовых, как-то вскользь упоминает: во второй
половине XVII века прирост населения и его благосостояние
оказались так неожиданно велики, что даже водки не хватало:
пришлось импортировать из Лифляндии.
Забегая несколько вперед, скажу, что никакой "бездной" (по
Пушкину) в Москве и не пахло. И что после Петра, который нас от
этой "бездны" якобы спас, проблемы о нехватке водки не возникало
вовсе: была проблема нехватки людей...
Москва Алексея Михайловича стояла так же крепко, как
"Россия Николая Александровича, и - для того, чтобы от Алексея
скатиться к катастрофе Петра, и от Николая - к катастрофе
Ленина. К а к это случилось, - мы можем установить довольно
точно. Но отчего не случилось ничего лучшего, - мы объяснить не
можем: тут начинается иррациональное в истории: ряд
катастрофических случайностей, громоздясь одна над другою, дают
прорыв темным силам страны. А темные силы - они существуют
всегда и везде... В каждую эпоху, в каждой нации и в каждом человеке.
Это о них Тютчев сказал:
Ты бурь уснувших не буди,
Под ними хаос шевелится...
Под Москвой первых Романовых тоже "хаос шевелился" -
его разбудил Петр: хаос прорвался диктатурой дворянства. При
Николае Втором - хаос будила русская интеллигенция и он
прорвался диктатурой выдвиженцев. Чувствовала ли Москва
шевелившийся у нее под ногами хаос? Вероятно, все-таки,
чувствовала. Смутное время с его попытками аристократической
диктатуры было еще очень недалеко. И Москва тщательно готовила
ему противовес, используя культурные навыки аристократии, но
строя мужицкое самоуправление. Почти так же как и Николай
Второй, который используя культурные силы интеллигенции, по
преимуществу той же, дворянской, крепко держал в своих руках
крестьянское самодержавие и пытался сомкнуть его с крестьянским
земством. В обоих случаях попытка не удалась и в обоих случаях
Россия свалилась в катастрофу ...
Сейчас я перейду к последнему штриху существования
допетровской Руси - к положению ее крестьянства, то есть к
положению основной массы народа. И прежде всего напомню о
главных путевых столбах московского самодержавия.
Ростово-суздальские мизинные люди, "смерды" и
"каменосечцы" призвали Андрея Боголюбского и поддержали и его и
его преемников. Низы Новгорода, Твери, Рязани и прочих "тянули на
Москву", то есть поддерживали тех же преемников Боголюбского,
Все шло очень гладко до Ивана Грозного, когда его малолетство и его
беспризорность совпали по времени с боярскими аппетитами на
польский манер, и когда Ивану пришлось бороться за власть. После
его отъезда (или побега) в Александровскую слободу, к нему явилась
депутация посадских людей Москвы и молила, чтобы он "государства
не оставлял и их (то есть посадских) на расхищение волкам не давал,
наипаче от рук сильных избавлял, а кто будет государевым лиходеем
и изменником, - они за тех не стоят, а сами их истребят".
Таковы были "полномочия", которые получил Грозный от
посадских людей Москвы, или - в переводе на современный язык -
от столичного пролетариата. "Сильных людей" Грозный пощипал
основательно: это по убожеству марксистских шпаргалок
называется "классово-дворянским государством".
Когда в Смутное время, Шуйский дал боярству какую-то
конституционную "запись" - посадская, мужицкая, "пролетарская"
Москва снова подняла свой голос против "записи" - "того искони в
Московском Царстве не важивалось".
Смутное время ликвидировали те же мужики. Платонов
пишет: "В Минине нашла своего вожака тяглая масса - московского
государства последние люди". И, в другом месте: "восстановление
самодержавия, потрясенного смутой, и было всецело делом земской
России".
О Разине и Пугачеве говорит сам Сталин: "Говоря о Разине и
Пугачеве, не надо забывать, что они были царистами" ("Вопросы
Ленинизма", изд.. 10-е, стр. 527).
О неудаче бунта декабристов Покровский говорит:
"самодержавие было спасено русским мужиком в гвардейском
мундире".
Картина, вопреки историкам марксистским и
демократическим, либеральным и уклонистским, совершенно ясна:
самодержавие и строил и поддерживал мужик. Обратимся теперь к
другой стороне вопроса: как самодержавие строило и поддерживало
мужика, в частности, - Московской Руси.
В Московской Руси, как раньше в Киевской, потом в
Императорской, как и вообще повсюду в мире, действуют известные
экономические силы, по отношению к которым "ограничена" даже
самая неограниченная власть в мире. И если, например, Николай
Второй приказывал графу Витте разработать проект введения
восьмичасового рабочего дня на фабриках, то было довольно очевидно,
что провести этот проект никак нельзя: данный уровень мировой
техники был сильнее самых лучших желаний самодержца. Такого
дня не было тогда (середина девяностых годов) нигде. Если бы он
насильственно был введен в России, наша промышленность была бы
задавлена иностранной.
Аналогичные общественно-технические отношения
вызывали на Руси с одной стороны - холопство и, с другой,
крестьянское закрепощение - эти силы действовали во всем мире.
Холопство выросло из массы всяких выбитых из колеи людей,
отдавших свою волю в руки того, кто мог прокормить и защитить
их. Закрепощение крестьянства было военной необходимостью,
которая закрепостила также и дворянство. Впоследствии, после
Петра, права холопства и крестьянства были уравнены - по уровню
холопства. Самодержавие исчезло, и "экономические отношения"
взяли верх.
Но это уже было после самодержавия. Пока, - до Петра I
включительно, самодержавие существовало, - крестьянин имел в
нем нерушимую защиту даже и от "экономических отношении".
Беляев в своей истории русского крестьянства говорит:
"Грозные государи московские Иоанн III и Иоанн IV были
самыми усердными насадителями исконных крестьянских прав. В
особенности, царь Иван Васильевич постоянно стремился к тому,
чтобы крестьяне в общественных отношениях были независимы и
имели одинаковые правка с прочими классами русского общества".
Не следует преувеличивать ни "независимости", ни "равноправия"
крестьянской массы Московской Руси. Крестьянская политика московских царей
находилась под одновременным давлением двух, от царской воли независимых,
тенденций: непрерывной военной угрозы извне и экономических отношений
внутри, неразрывно связанных с этой угрозой. Если дворянин отбывал свою
военную службу с 15 лет до инвалидности или смерти, то крестьяне его
поместья были с рождения до смерти также закрепощены экономически, как
дворянин был закрепощен административно. Если дворянство, как военное
сословие, естественно стояло во главе администрации и государства, все цели
которого были подчинены военной самозащите, то на гигантской территории
Московской Руси естественно возникали такие отношения подчинения и
самоподчинения, которые центральная власть не всегда могла регулировать по
своему желанию. К этому присоединялось чрезвычайное разнообразие
экономических, национальных, географических и прочих условий, которые
делали Московскую Русь очень пестрым государством: на севере сидело крепкое
и всегда свободное промысловое крестьянство, на юге разбойничали гулящие
люди, прорвавшиеся на Дон, на западе были старые торговые центры Новгорода
Великого и его пригородов, на востоке - полудикие или вовсе дикие племена
мордвы, черемисов и прочих. Монастырское хозяйство своими
привилегированными "белыми" землями вклинивалось в массивы "черных земель"
и самым своим существованием сужало тот фонд, от которого жило
военнослужилое дворянское сословие. Крупное землевладение, хотя бы и
поместного характера, экономически прижимало маломощных соседей, и те
дворяне, которые ухитрялись оставаться "в нетях", то есть от военной службы
как-то уклониться, всяческими способами прибирали к рукам земли крестьян,
так сказать, фронтового дворянства. Последние нищали - и тогда фронт
слабел.
Все эти бесчисленные узлы московское правительство распутывало осторожно
и мудро. Иван Грозный попытался распутать его неосторожно и не мудро, и его
революционные методы привели к Смутному Времени. Смутой было окончательно
разгромлено боярство, но вымерла чуть ли не половина крестьянства:
революция всегда обходится слишком дорого... Но Грозный, как и Смутное
время, были исключениями. После них, при первых Романовых, страна очень
быстро возвращается к старине, модернизируя ее технику, но оставляя в
полной неприкосновенности тот принцип, который так блестяще, но совсем уже
мельком сформулировал Ключевский: это был принцип "разделения труда, а не
разграничения власти".
При первых Романовых мы наблюдаем последний в нашей
истории пример национального единства и, я бы сказал,
национального приличия. После них, до сегодняшнего дня
включительно, несмотря на науку и технику, на Маркса и авиацию,
на пулеметы и ОГПУ, мы в политическом отношении стоим
безмерно ниже Москвы. А если под экономикой подразумевать не
комбайны и тракторы, и не пулеметы и самолеты, а хлеб и одежду,
то мы стоим ниже Москвы и экономически. О национальном
приличии я уже и не говорю...
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
МОСКВА
МОСКОВСКАЯ СИСТЕМА
При первых Романовых Москва дает нам наиболее законченное выражение всей
своей правительственной системы. И я буду утверждать, что такой системы в
мире не существовало никогда, даже в лучшие времена Рима и Великобритании,
ибо Рим и Великобритания были построены на принципе неравноправности
включенных в эти империи побежденных племен: "Разделяй и властвуй". Москва
властвовала не разъединяя, а соединяя.
Теперь попробуем сделать общий обзор московской
правительственной системы, не столько ее истории или техники,
сколько ее СТИЛЯ: как в примитивных условиях шестнадцатогосемнадцатого
века, в оторванности от всего остального мира, в
непрерывной осаде и с запада и с востока, на бедных суглинках
"Московии", работал созданный народом и создавший великую
Империю русский правительственный аппарат, чуждый каких бы то
ни было нерусских примесей.
Данные об этом аппарате я буду брать почти
исключительно из Ключевского: читатель едва ли может упрекнуть
меня в пристрастии к Ключевскому, а Ключевского - в пристрастии
к Москве. Таким образом будет обеспечен технически возможный
уровень беспристрастности.
БОЯРСКАЯ ДУМА
Во главе нормального правительственного аппарата страны стояла Боярская
Дума. Не забудем, что термин "боярин" обозначал не наследственный титул, а
только служебное звание.
"Боярская Дума, пишет Ключевский (т. 2. стр. 368 и след.),
состояла из нескольких десятков членов, носивших разные звания.
Все они назначались в Думу государем... В звание бояр и окольничих
назначались обыкновенно старшие представители знатнейших боярских
фамилий... Напротив, думные дворяне и думные дьяки, большей частью люди
незнатные, получали назначение по усмотрению государя за личные качества
или государственные заслуги. Но правительственное значение думных людей не
ограничивалось их сиденьем в Думе. Все служилые люди, носившие звание бояр,
окольничих и думных дворян, в силу своих званий были членами
Государственного Совета и назывались думными людьми. Но те же думные люди
управляли московскими приказами, командовали полками в походах и правили
областями в качестве наместников и воевод. Полковой воевода или уездный
наместник, конечно, не могли постоянно заседать в Московской Думе, поэтому
на ее ежедневные заседания являлись большей частью только начальники
московских приказов, судьи, как они назывались. Сами думные дьяки не были
исключительно секретарями и докладчиками Думы, каждый из них управлял
известным приказом... Дума ведала очень обширный круг дел судебных и
административных, но собственно это было законодательное учреждение....Дума
руководила действиями приказов и имела контроль над областным управлением.
Она же решала множество судебных дел... По отсутствию протоколов мы мало
знаем, как. шли совещания в Думе и как составлялись приговоры. Но известно,
что там бывали прения и даже возражения самому государю - "встречи"...
Иногда, в тревожные времена, при борьбе придворных партий, прения
разгорались, по словам летописи, в "брань великую и крик и шум велик и
слова многие бранные". Но это были редкие, исключительные случаи. Обычное
течение дел в Думе отличалось строгой чинностью, твердостью форм и
отношений...
Ее строй, авторитет и обычный порядок делопроизводства как будто
рассчитаны были на непоколебимое взаимное доверие ее председателя и
советников, свидетельствовали о том, что между государем и его боярством не
может быть разногласий в интересах...
Бывали столкновения, но они шли вне Думы и очень слабо отражались на ее
устройстве и деятельности. Бывали споры, но не о власти, а о деле... Здесь,
по-видимому, каждый знал свое место по чину и породе и каждому знали цену
по дородству разума, по голове. С виду казалось, что в этой отвердевшей
обстановке не было места политическим страстям и увлечениям, ни в какую
голову не могла запасть мысль о борьбе за власть и значение. Лица и партии
со своими себялюбивыми или своекорыстными помыслами должны были исчезать
под давлением государственного интереса и политического приличия или
обычая. Таким же характером отличалась и деятельность
...Закладка в соц.сетях
