Жанр: Политика
Угодило зернышко промеж двух жерновов
..., и так уместно ложится: ведь будущий
убийца Богров тут-то и бродил, примериваясь к жизни!) А вот меня уже узнали,
так недолго и до разгласки: вот, мол, где Солженицын прожигает дни! уж как
порадуются левые, и без того меня поносящие, что я в Швейцарии поселился, в
стране банков. А уеду из Швейцарии - будут поносить и за отъезд.
Мы гоним, гоним, почти не останавливаясь, где хотелось бы быть и быть.
Сохраняемый в первозданности средневековый городок Сен-Поль-де-Ванс (странно
увидеть здесь за витриной "Архипелаги" и уже "Телёнка"), крутые переулки,
мощённые морскою галькой. Грасс, где доживал Бунин. Каменистые, малоплодные
холмы Прованса, уже сейчас, в апреле, сухие под солнцем, но всюду сизые
пучки лаванды, ещё зальёт она лилово-синим эти поля, а душистый её настой и
сейчас продаётся проезжим в одиноких придорожных ларьках. Всякому земному
месту отпущен свой дар. Столица лаванды - Динь. Дорога Наполеона - как гнал
он с Корсики на утраченный Париж. Стоит у дороги кусок старой каменной стены
с проломами. Доломали б её и свалили? - нет: в один проём поставили древнюю
амфору, и стена зажила как памятник, французский вкус! Или: крестьянский
каменный арочный сарай, так и остались видны старые стропила, балки, в более
разрушенной части - старые жбаны, крестьянская посуда, в каменное корытце
стекает струйка родника, - а более сохранившуюся остеклили по-современному,
и в одном помещении сразу - печь, ресторан, тихая классическая музыка, две
скромные девушки-официантки, а меню написано в ученической тетрадке от руки.
Французский уют!
И оставалось мне в Цюрихе ещё только короткобегучих несколько дней. Да давай
же, Алюнь, хоть ребятишек свозим на Фирвальдштетское озеро! В солнечный
позднеапрельский день взяли Ермошу с Игоней и погнали туда машиной, там -
пароходиком к тому месту берега, где приносилась священная клятва, откуда
вышел Швейцарский Союз. Голубой день, голубое многоизгибистое озеро между
лесных кряжей. И ещё долгим фуникулёром высоченно поднимались к Ригихофу -
откуда уже и снежные вершины видны, да не в одну сторону. (Малыши мои
неизбалованные целый год потом говорили: "Когда мы с папой были в
путешествии...")
Но и это не последнее европейское. Уже два месяца лежало у меня приглашение
из кантона Аппенцелль - присутствовать на торжественном дне их кантональных
выборов, - и главный редактор "Нойе Цюрхер цайтунг" Фред Люксингер убеждал
меня, что этого пропустить нельзя, он же теперь нас с Алей и повёз. Мой
отлёт в Канаду был в понедельник - а выборы в воскресенье, и так я успевал.
Это - маленький горный кантон на востоке Швейцарии, даже их - два
Аппенцелля, два полукантона, католический и протестантский, разделились. Мы
званы были в католический. Уже обгоняя по дороге пеших (на выборы ходят
пешком, ехать считается неприлично), нельзя было сразу не заметить: все
мужчины шли с холодным оружием - это знак права голоса, женщины и подростки
его не имеют. Собирались и наискось, без дорог, через луга (правило
Аппенцелля: до дня выборов можно ходить по лугам, а потом пусть растёт
трава). У парней и у девушек многих - серьга в одном ухе.
Уже дослуживали католическую мессу, в храме - не протолкнуться, а вокруг
алтаря стояли многоукрашенные знамёна общин. И с весёлых разноцветных шале
на главной улице свешивались длинные флаги невиданных рисунков, сочетаний,
изображений животных. В ратушном зале приглашённые туда складывали сперва
своё оружие, а поверх кидали чёрные плащи. Затем шесть знаменосцев в
старинных униформах понесли свои знамёна во главе процессии, и сопровождали
их мальчики-ассистенты в униформах же. Затем должностные лица и почётные
гости растянутой медленноступной процессией отправились серединою улицы,
обстоенной жителями, другие вывешивались гроздьями изо всех окон. Меня
встречали все с таким энтузиазмом, как будто я - их коренной, но знаменитый
земляк, вот вернувшийся на родину, - а заранее б я прикинул, что глухой
кантон скорей всего и имени моего не знает. (Да не только писателя они
приветствовали, а воина против зла, и это в речи главы правительства было.)
На площади высился невысокий временный деревянный помост, где все
должностные лица, десятка полтора, выстроились в одну линию и всё собрание
простояли с обнажёнными головами в чёрных плащах. А всю площадь залила
плотная толпа stimmberechtigte Мдnner - мужчин, имеющих право голоса, со
своим оружием и тоже обнажёнными головами, серыми, рыжеватыми, седыми, но в
одеждах обычных. А женщины теснились уже где-то за краями толпы или на
балконах и в окнах. Молодёжь на наклонных крышах держалась о заграждения, а
один фотограф картинно оседлал конёк крыши. Глава правительства ландаман
Раймонд Брогер - с пухом седины на голове, с лицом умственным и энергичным,
произнёс речь, поразившую меня: о, если бы Европа могла слышать свой
полукантон Аппенцелль! или могли б такое себе перенять правители больших
стран!
Вот уже больше полутысячелетия, говорил он, наша община не меняет
существенно форм, в которых она правит сама собою. Нас ведёт убеждение, что
не бывает "свободы вообще", но лишь отдельные частные свободы, каждая
связанная с нашими обязательствами и нашим самосдерживанием. Насилие нашего
времени доказывает почти ежедневно, что не может быть обеспеченной свободы
ни у личности, ни у государства - без дисциплины и честности, и именно на
этих основаниях наша община могла пронести через столетия свою невероятную
жизнеспособность: она никогда не предавалась безумию тотальной свободы и
никогда не присягала бесчеловечности, которые сделало бы государство
всемогущим. Не может существовать разумно функционирующее государство без
примеси элементов аристократического и даже монархического. Конечно, при
демократии народ остаётся решающим судьёй во всех важных вопросах, но он не
может ежедневно присутствовать, чтоб управлять государством. И правительство
не должно спешить за колеблющимся переменчивым народным голосованием, только
бы правителей переизбрали вновь, оно должно не зазывные речи произносить
избирателям, но двигаться против течения. На деле и по истине задача
правительства состоит - действовать так, как действовало бы разумное
народное большинство, если бы оно знало всё, во всех деталях, а это
становится всё невозможнее при растущих государственных перегрузках. Поэтому
остаётся: избрать для совета и правления сколь можно лучших - но и подарить
им всё необходимое доверие. Бесхарактерная демократия, раздающая право всем
и каждому, вырождается в "демократию услужливости". Прочность
государственной формы зависит не от прекрасных статей конституции, но от
качества несущих сил. Худую службу окажем мы демократии, если изберём к
руководству слабых людей. Напротив, именно демократическая система как раз и
требует сильной руки, которая могла бы государственный руль направлять по
ясному курсу. Кризис, переживаемый обществом, зависит не от народа, но от
правительства.
А стоял на дворе - не рядовой апрель, но тот опасный для Запада (хоть Запад
и не понимал) апрель 1975 года, когда Соединённые Штаты убегали из
Индокитая. Всего за 10 дней до этого аппенцеллевского собрания сообщала
легковерная западная печать, что "население Пномпеня радостно приветствует
красных кхмеров".
И сегодня поразительно было услышать на этой маленькой солнечной площади, в
таком глухом уголке, но самой центральной Европы: как сильно выросла
всеобщая небезопасность за самый последний год. Что мы ужасаемся тому образу
поведения, каким Америка покидает своих индокитайских союзников. Мы
ужасаемся судьбе южновьетнамского народа, толпами бегущего от своих
коммунистических "освободителей" - и перед этой трагедией озабоченно
спрашиваем себя: да сдержит ли Америка свою союзническую верность перед
Европой? Перед той Европой, которая, вот, не способна в одиночку
сопротивляться советской агрессии и теперь ожидает американской помощи как
бессомненной. И именно во время вьетнамской войны в Европе расцвёл
антиамериканизм. Надо считать, что Америка в будущем не будет защищать
никакого государства, которое не хочет защитить себя само. Европа должна в
короткий срок дать доказательства готовности к высоким жертвам и
эффективному единению.
И потом уже - критически о Швейцарии, как она находит непомерными свои
военные расходы в 1,7% от бюджета. Потом - и об экономике, в которой
Швейцария перестала быть страною сказочно-блаженной.
И всё это произнеся, ещё приветствия гостям, - ландаман снял с груди крупную
металлическую цепь, знак своей власти, ещё и какой-то жезл передал соседу по
трибуне - и быстро круто ушёл. Всё. Он отслужил свой срок.
Но другой чиновник заступил его место - и тут же предложил избрать Брогера
вновь. Предложил голосовать - и вся тесная мужская толпа единым взмахом
подняла руки. Не считали, ясно и так: избран вновь. (Тут я про себя
подсмехнулся: ну, демократия, как у нас.)
Брогер снова появился на прежнем месте и, подняв пальцы одной руки, громко
вслух за чтецом повторял клятву. Снова надел цепь на грудь. И стал теперь
читать клятву для толпы - и толпа повторяла хором: клялся сам народ себе!
Затем ландаман стал возглашать членов своего правительства, всякий раз
спрашивая, кто против, но не было никого, да как будто и мало секунд он
оставлял для возражений. Я про себя продолжал посмеиваться: опять как у нас.
Но тут же я был и вразумлён. Главный первый закон, который хотел провести
ландаман, - налоговый, повысить налоги, кантон не справляется с задачами.
Пошёл гул по толпе, переговоры между стоящими. На трибуну взошёл и пять
минут говорил один оратор - против предлагаемого закона. Затем министр
финансов хотел аргументировать за, - загудела толпа, что слышать его не
хочет, а желает голосовать. Проголосовал ландаман за закон - совсем мало
рук, против - истинный лес. Мужчины энергично выбрасывали руки, было
впечатление взмахнутого крыла толпы, подавительная, убедительная сила
голосования, какой не бывает при тайных бюллетенях. (А на поясе-то у
каждого, в толпе не видно, - кинжал или шпага.)
Ландаман был очень огорчён и, пользуясь, видимо, своим правом,
аргументировал сам и потребовал второго голосования. Его почтительно
выслушали - и так же подавительно проголосовали: налогов - не повышать.
Глас народа. Вопрос решён бесповоротно - без газетных статей, без
телекомментаторов, без сенатских комиссий, в 10 минут и на год вперёд.
Тогда правительство выступило со вторым предложением: повысить пособия по
безработице. Кричали: "А пусть работают!" С трибуны: "Не могут найти". Из
толпы: "Пусть ищут!" Прений - не было. Проголосовали опять подавительно -
отказать. Перевес множества был настолько ясный, что рук не считали, да и не
удержать их так долго, да наверно и никогда не считают, а на глазок всегда
видно.
И ещё третье было предложение правительства: принять в члены кантона уже
живущих в Аппенцелле по нескольку лет, особенно итальянцев. Кандидатов было
с десяток, голосовали по каждому отдельно, и отклонили, кажется, всех.
Недостойны, не хотим.
Не-ет, это было совсем не как у нас. Без спора переизбрав любимого
ландамана, доверив ему составить правительство, как он желает, - тут же
отказали ему во всех основных законопроектах. И - правь. Такую демократию я
ещё никогда не видывал, не слыхивал - и такая (особенно после речи Брогера)
вызывает уважение. Вот - такую-то бы нам. (Да древнее наше вече - не таким
ли и было?)
Швейцарский Союз заключён в 1291 году, это, действительно, сейчас самая
старая демократия Земли. Она родилась не из идей Просвещения - но прямо из
древних форм общинной жизни. Однако кантоны богатые, промышленные,
многолюдные, всё это утеряли, давно обстриглись под Европу (и переняли всё,
до мини-юбок и сексуальных "живых картин"). А в Аппенцелле - вот,
сохранялось, как встарь.
Как же разнообразна Земля, и сколько на ней вполне открытых возможностей, не
известных, не видимых нам! В будущей России ещё много нам придётся подумать
- если дадут подумать.
На следующее утро я улетал в Канаду. Самолётный билет был куплен заранее, но
на подставную фамилию (я придумал её - Hirt - по портрету чудесного
швейцарского старика-пастуха в кабинете штадтпрезидента Видмера). Бережёного
Бог бережёт. Да я охотней бы - плыл. Переброс через океан за несколько часов
- неестественен, не успевают мозги перестроиться, хочется боками своими
пробраться через это огромное пространство. Но - на Западе пароходное
сообщение вышло из моды, и никто уже не ездит так по делу (и обыкновенная
почта идёт по морю полтора месяца, дольше, чем при парусных кораблях). Через
океан плавают теперь только на пароходах-увеселителях, где мне и места нет,
и показаться противно. А пароходство Европа-Канада - и вовсе утеряно
Западом: вытеснили их польские и советские пароходы с дешёвой прислугой и
дешёвыми услугами. Мне - чтобы переплыть в Канаду, надо было бы на несколько
дней вернуться на территорию коммунизма.
Летел я в настроении расстроенном и возбуждённом. С одной стороны, я летел
(и много вещей своих личных вёз и часть рукописей) - чтоб уже не
возвращаться. Найти дом в канадской дикой глуши, совсем уйти, отвернуться от
дёргающего мира - и только писать, писать - не куда-то на дачу отлучаясь для
этого на недельки, а - дома, сидя и непрерывно. Мне было уже 56 лет, а ведь
вся главная работа по "Красному Колесу" ещё даже не начиналась. Слишком
динамичная моя жизнь при всех её внешних успехах как бы не сдвинулась в
поражение в главном жизненном замысле.
А с другой стороны: катились огненные дни вьетнамской капитуляции, а ни
Америка, ни Европа не понимали, насколько в эти дни пошатнулось их будущее.
Вот и ландаман Аппенцелля по своим возможностям говорил мужественно и
открыто своему континенту - но ведь его не услышат. Я провёл в Европе
суматошнейший год, так нигде и не укрепясь, не упрочась, всё в перекате, - а
кроме издания "Архипелага" чтбо я, собственно, сказал? Конечно, понимающему
- и того слишком довольно, но многие ли в Европе дерзают быть понимающими? И
вот сейчас во Франции - много ли я успел сказать? истинный мой долг -
работа, и это вовсе не самоограждение, когда я отвечаю, что я - не политик.
Я не хочу дать затащить себя в непрерывные политические дискуссии, в череду
ненужных мне вопросов. Но хочу сам избирать и эти вопросы, и время
выступлений. Темперамент тянет меня вовсе не самоустраняться, не только не
скрываться в глушь, а напротив: войти в самое многолюдье и крикнуть самым
громким голосом.
В ближайшие часы это противоречие решилось так: улетая за океан, как я думал
окончательно, - я за эти семь часов перелёта написал начерно и переписал
набело статью "Третья Мировая?.."*.
Как не увидеть? Сперва подарили коммунизму Восточную Европу, теперь сдают
Восточную Азию, не препятствуют ему вклиняться на Ближнем Востоке, в Африке,
в Латинской Америке, - вот так-то, всё опасаясь Большой войны, немудрено
сдать и всю планету. В благополучии - как трудно быть непреклонным и готовым
на жертвы.
Уже зная ненадёжность канадской, ещё и вечно бастующей, почты, отдал письмо
со статьёй швейцарцу-стюарду, чтобы он вернул его в Швейцарию в эти же
сутки.
А вот уже под крыльями - Америка.
Осень 1978
ПРИЛОЖЕНИЯ
[1]
ИНТЕРВЬЮ С КОРРЕСПОНДЕНТОМ
АССОШИЭЙТЕД ПРЕСС ФРЭНКОМ КРЕПО
Цюрих, 18 февраля 1974
Ф. К.: Как вы себя чувствуете в изгнании?
А. С.: Вероятно, человек во многом похож на растение: когда вырывают с места
и забрасывают далеко - нарушаются сотни корешков и питающих жилок. Все дни и
каждую минуту ощущаешь нехватку, необычность, ощущаешь себя - не собою
самим. Но я не думаю, что это безнадёжно. Даже старые деревья - и те ведь
пересаживают, и они принимаются на новом месте.
Ф. К.: Как вас встретили на Западе?
А. С.: Исключительно тепло, дружелюбно, даже горячо - и население и власти.
В Германии приходили приветствовать даже группы школьников, в Цюрихе шлют
привет многочисленные прохожие, встречные. Я ошеломлён таким вниманием,
никогда не испытывал подобного. Правда, в этом есть и изнурительная сторона:
назойливая слежка со стороны фото- и кинорепортёров, фиксирующих каждый шаг
и движение. Это - другой полюс той неотступной, но скрытой слежки, которой я
постоянно подвергался у себя на родине. Тоже очень неприятно.
Ф. К.: Когда вы ожидаете приезда вашей семьи?
А. С.: Если верить заявлениям членов советского правительства, мою семью
выпустят без помех. Но без моего участия двум женщинам с четырьмя детьми не
легко ликвидировать многолетний быт, собираться, подняться, найти момент,
когда никто из детей не болен.
Ф. К.: Как на новом месте пойдёт ваша литературная работа?
А. С.: При всех переменчивых и тяжёлых условиях я вёл литературную работу
постоянно, без перерыва даже на неделю. Как ни больно, как ни горько
начинать эту работу здесь - буду вести её и здесь. Но направление её зависит
от того, насколько беспрепятственно советские власти выпустят мой
литературный архив - почти уже готовый Узел 2-й "Октябрь Шестнадцатого",
начатый 3-й Узел и обильные заготовки материалов, документов, рассказы
очевидцев, фотографии, иллюстрации и многочисленные редкие книги с моими
пометками. Архив этот я собирал с 1956 года и вложил в него огромный труд.
Если советские власти конфискуют его, хотя бы даже частично, это будет
духовным убийством. В этом случае мне, очевидно, придётся отказаться от
главного замысла моей жизни - исторического романа времён революции.
Повторить сбор такого архива я уже не в силах. Но тогда оставшиеся мои годы
и силы вместо русской истории я направлю на советскую современность, для
которой я не нуждаюсь ни в каких архивах.
Ф. К.: В какой стране вы предполагаете обосноваться?
А. С.: Меня весьма радушно встретила Швейцария, я получаю дружеские
приглашения из скандинавских и некоторых других стран. Я сердечно благодарен
всем пригласителям. Решение будет зависеть от того, где я смогу в короткое
время найти себе достаточно просторное, тихое жильё с землёю, удобное для
работы и жизни. Все свои 55 лет я жил бездомно, тесно, не мог совместить
рабочие условия и жизнь с семьёй. В наступающие годы хотя б это я хотел бы
устроить.
Ф. К.: Как вы думаете, надолго ли вы обречены жить вне родины?
А. С.: Я - оптимист от природы и не ощущаю своё изгнание как окончательное.
Предчувствие такое, что через несколько лет я вернусь в Россию. Как это
произойдёт, какие условия изменятся - я не могу предсказать, но люди и
ничего не умеют предсказывать, а чудеса неизменною чередой совершаются в
нашей жизни. Последние годы жизни в России я почти уже был и лишён родины:
давление и слежка КГБ, противодействия властей на всех инстанциях не давали
мне возможности ни ездить по местам действия моего романа, ни опрашивать
очевидцев. Однако, я уже говорил когда-то и повторяю теперь: я знаю за собой
право на русскую землю нисколько не меньшее, чем те, кто взял на себя
смелость физически вытолкнуть меня.
[2]
РЕЧЬ СЕНАТОРА Дж. ХЕЛМСА В СЕНАТЕ
СОЕДИНЁННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ
Вашингтон, 18 февраля 1974
Господин Председатель, 12 февраля известный русский писатель и
интеллектуальный лидер Александр И. Солженицын взят был силою и уведен со
своей квартиры семью агентами советской полиции, которые повезли его на
допрос. Сначала его семье даже не сообщили, куда его увозят и какие
обвинения выдвинуты против него. Но весь мир знал, что Солженицын шёл на эту
конфронтацию и даже приветствовал её, несмотря на опасность и для семьи его
и для единомышленников.
Дело это - дело свободы: свободы думать, писать и публиковать. Это также
отстаивание права не соглашаться с тоталитарной идеологией, отстаивание
права свободного передвижения для тех, кто пойман в ловушку тоталитарного
строя. Все эти права представляют собой первоосновы свободного общества.
Несмотря на отсутствие этих прав в Советском Союзе и даже несмотря на
агрессивную кампанию против него, Солженицын не хотел уезжать со своей
родины. Он хотел использовать своё выдающееся дарование для того, чтобы
улучшить положение своих сограждан. Он говорил как ветхозаветный пророк,
изобличая зло, которое он видел в больном обществе. Пророчество его приняло
форму литературную, которая пробудила миллионы людей во всём мире и дала ему
Нобелевскую премию. Но в тайниках он сохранил самый уничтожающий изо всех
его трудов, вдохновлённый многочисленными голосами страдания, к которым он
прислушивался на этапах и в тюрьмах и которые запечатлелись у него в памяти.
Голоса эти были удушены: это были голоса из могил. Как ни странно, именно
эти голоса умирающих и умерших заставляли Солженицына продолжать жить. Чтобы
скрыть свою грязную тайну, мучители прибегли именно к тем методам, которые
он распознал и высветил в их политической системе. Допросами и пытками они
добыли экземпляр "Архипелага". На это Солженицын ответил публикацией книги
на Западе с другого тайного её экземпляра. И тут враги стали надвигаться на
него шаг за шагом, всё туже стягивая зловещий круг.
Пророков не чтут в своём отечестве. Но этот пророк был слишком широко
известен, чтобы можно было просто заставить его исчезнуть во тьме, как
бесчисленные тысячи жертв до него. Сам Солженицын в своей непроизнесенной
Нобелевской лекции сказал, что одно слово правды весь мир перетянет. И вот
его книги перевесили всю ту систему. Солженицына лишили советского
гражданства, посадили на самолёт и выслали в Западную Германию.
Солженицын не хотел быть свободным в Западной Германии. Он хотел быть
свободным в России. Хлеб изгнанника всегда горек. Для него важнее, чем его
собственная свобода - свобода миллионов людей, живущих под советским
владычеством. Изгнание его - дальнейший шаг в долгой кампании запугивания и
угроз, которую советская власть ведёт против Солженицына за то, что он стал
живым символом инакомыслия в Советском Союзе, мужественным свидетелем правды
советской истории и последствий коммунистической идеологии.
Но слова его важны не только для совести народов России; они важны для
совести всего мира и особенно для совести Соединённых Штатов как лидера
некоммунистических наций. Его лишили гражданства, но он стал гражданином
мира. Он - воплощение трепетной надежды всех тех, кто жаждет смягчения
жёстких позиций в разделённом на две части мире, ослабления ограничений
творческой мысли и творческой деятельности, наступления эры мира и свободы
для нас и наших детей.
По этим причинам, господин Председатель, я намереваюсь завтра представить
Сенату совместную резолюцию, которая позволит и обяжет Президента
Соединённых Штатов объявить манифестом, что Александр И. Солженицын
становится почётным гражданином Соединённых Штатов Америки.
Господин Председатель, вот текст совместной резолюции, который я предложу
завтра:
"Совместная резолюция.
Постановлено Сенатом и Палатой Представителей Соединённых Штатов Америки,
объединёнными в Конгрессе, что Президенту Соединённых Штатов сим дозволяется
и повелевается объявить манифестом, что Александр И. Солженицын становится
почётным гражданином Соединённых Штатов Америки".
Это - очень простая резолюция, не украшенная излишней риторикой и
предлагающая очень высокое оказание почёта. По-моему, это - самая большая
честь, какую может оказать наша Республика. Такую честь нельзя оказывать
легкомысленно или по причинам преходящего момента. В то же время она не
возлагает на Солженицына никаких обязательств и никак не меняет его
положения по отношению к его родине. Юридически он - человек без
гражданства. Он не ищет этой чести, так же, как не искал он Нобелевской
премии. Он не должен ни принимать её, ни отклонять. Но Соединённые Штаты
таким образом торжественно записывают в мировые анналы, что почтили его за
его вклад в дело свободы человечества.
Нам необходимо срочно сделать этот жест. Солженицын на Западе, а семья его -
нет. Друзья его - под властью тоталитарного строя. Миллионы людей следят за
тем, что сделают Соединённые Штаты. Сам Солженицын обнажал "дух Мюнхена",
который будто пронизывает отношения Соединённых Штатов с Советским Союзом, и
нашу безнравственную политику закрывания глаз на репрессии, лишь бы можно
было сговариваться о товарах, о торговле, о разоружении.
Он сказал: "Дух Мюнхена нисколько не ушёл в прошлое, он не был коротким
эпизодом. Я осмелюсь даже сказать, что дух Мюнхена преобладает в ХХ веке.
Оробелый цивилизованный мир перед натиском внезапно воротившегося
оскаленного варварства не нашёл ничего другого противопоставить ему, как
уступки и улыбки".
Древние пророки всегда заставляли людей неудобно себя чувствовать: это было
их долгом. Солженицын говорит нам, что единственное прикрытие насилия - это
ложь, а те, кто сговаривается с насильниками, - тоже лжецы. Его жёсткие
суждения и его прямой тон вынуждают нас занять позицию. Сейчас мы только и
можем сделать это, оказывая ему великую честь в признание его свидетельства
за правду.
Господин Председатель, я хотел бы сделать ещё несколько дополнительных
замечаний о предварительной истории этой инициативы. В прошлом уже
принимались подобные решения, когда граждане других стран сражались рядом с
нами за общую свободу. Честь эта оказана была Лафайету и Уинстону Черчиллю.
Солженицын, лауреат Нобелевской премии, ценой большой опасности для себя,
жертвенно и достойно служил делу свободы.
Когда честь эта была оказана Лафайету, это, конечно, не было сделано
решением Конгресса, поскольку Конгресс тогда ещё не существовал. Решение
было принято законодательными палатами Вирджинии и Мэриленда во времена
Статей Конфедерации.
Сэр Уинстон Черчилль получил почётное гражданство манифестом Президента
Кеннеди вследствие постановления Конгресса в 1963 году. Отчёт Юридического
комитета представил юридические последствия - или скорее их отсутствие, -
когда акт был предложен на голосование. Текст моей резолюции совпадает с
резолюцией о Черчилле, и поэтому к ней применимы все те же соображения.
Из чтения этого отчёта ясно, что в таком случае неприменимы юридические
обязательства гражданства и не возникает никаких налоговых осложнений. Это -
чистое оказание чести.
Господин Пред
...Закладка в соц.сетях
