Жанр: Политика
Угодило зернышко промеж двух жерновов
... лучшего,
что мне в публицистике удалось)**, и разоблачительно- убеждающую и
бесполезную встречу с руководством восточноевропейского сектора Би-би-си***.
(Да разве мыслимо передать им всё подсоветское беспомощное изнурение от
журчливых и пустословных успокоений их комментатора А. М. Гольдберга, по
любым безнадёжным переговорам обнадёживающего, что будет хороший конец,
советские представители вытянули чистые носовые платки - доброе
предзнаменование! и этот же нескончаемый Гольдберг берётся комментировать
книги, кинофильмы, художественные выставки, - и та же паточная оскомина.)
Ещё мы пошли в парламент, посидели на хорах (запомнились театральные
всплески удивления, возмущения, деланный хохот оппозиции и развязно-сонные
вытянутые лейбористы-заднескамеечники с пренебрежением к этому учреждению, а
властный спикер уже не на мешке с шерстью, но ещё в парике). Ещё через день
- интервью о "Ленине в Цюрихе" для телевидения же (чёткий умный интервьюер
Роберт Робинсон, дельные вопросы)****. Наговорился, больше некуда. Два дня
нам с Алей оставалось на беготню по Лондону, по галереям, по театрам
(невозможно забыть "Генриха V" в Шекспировском с Аланом Ховардом, как и
удавиться можно было от занудства в очередном боевике "Смотрите, как всё
валится" Д. Осборна в Олд- Вике). И все остальные поездки и встречи были
полуанонимные, непотревоженно выполнили мы свою программу, уехали, - и лишь
тогда напечатали в газетах, что я - был в Англии, и стали передавать
интервью с Чарлтоном. (Через два месяца это интервью имело то последствие,
что намеченный визит в Москву генерального директора Би-би-си Каррена был
отменён советским Госкомитетом по телевидению: передача интервью с
Солженицыным свидетельствует, что Би-би-си продолжает тактику времён
холодной войны.)
В Касьянов день, 29 февраля, мы отплывали от сумрачного холмистого Дувра -
было ощущение хорошо сделанного дела. И отзывы из Англии потом -
подтвердили. Интервью передавались повторно, печатался текст
радиовыступления повторным же тиражом - впервые в истории журнала Би-би-си
("Listener"). Исключительно доброжелательно Англия приняла все мои дерзости,
и даже не разгневалась, что я иронически приподнял Уганду, по истекающим
последствиям, важнее Великобритании. Приняла, прислушалась - но будет ли во
всём этом толк? Однако: неисправимый порок мира, отпавшего от всякого даже
представления об иерархии мыслей: ничей голос, ничья сила не могут ни
запомниться, ни подействовать. Всё перемелькивает и перемелькивает в новое
разнообразие. Калейдоскоп.
Хорошей упругостью я был тогда заряжен. Немало выступив в Англии, я на
другой же день в Париже начинал опять как свежий. И про себя-то зная свой
скорый отъезд в Америку и прощанье - принимал и принимал, какие заявки ни
были, - японское ли телевидение*****, "Интернэшнл геральд трибюн" совместно
с "Нью-Йорк таймс", или "Франс суар"******.
Мне в то время казалось, что я довольно разнообразно говорю, каждый раз как
будто что-то новое. Недавно, уже после Гарвардской речи, пришлось послушать
те плёнки - и я изумился: ведь одно и то же! решительно одно и то же я
повторяю на все лады, на все лады все эти годы, во всех странах, всем
корреспондентам. Говори-говори! полная свобода! Сказанное месяц назад - уже
забыто. Ах, политическая публицистика сама вгоняет в эту карусель. (Впрочем,
Наполеон говорил: "После пушек самое сильное средство - повторение".)
Конечно, и в Париже было устроено выступление по телевидению. И задумано
очень хорошо: зрители смотрят фильм "Иван Денисович", а потом я отвечаю на
телефонные звонки со всей Франции. Необычно, ответственно, я очень готовился
и волновался. Но организаторы сумели всё сильно смешать: рядом посадили
поверхностного и равнодушного комментатора (я думал - буду смотреть в
объектив и никто не будет вмешиваться); он задавал от себя размазанные,
вялые, неинтересные вопросы, когда телефоны разрывались самыми острыми. Сбил
всё настроение, а потом стеснились телефонные вопросы - а времени не
хватило*. Остался я недоволен этим выступлением. Впрочем, отклики печати
почти сплошь были весьма благоприятны, "Монд" сдерживала ярость ко мне, а
советское посольство вручило формальный протест французскому правительству.
Средь этой публицистической скачки один денёк отвёл душу в литературном
интервью с Н. Струве**.
Итак, прощай, Париж. А теперь в испанскую поездку надо опять - оторваться
незаметно (приехал за мною неизменный, верный, находчивый В. С. Банкул),
теперь ехать дальше как можно долее анонимно, нигде не открывая следов. Ещё
долгий кусок по Франции, а тут меня только что много показывали, трудно не
узнаться.
Сколько уж, кажется, я Францию видел, а - всё новое, всё новое глазу, и
пластами нагромоздились века, короли, полководцы. Замки, замки - Амбуазский,
Шеверни, Шамборский. Анжуйские графы, предшественники Плантагенетов. Здесь
комната Генриха II, там сундук Генриха IV, здесь родился и умер Карл VIII. И
неужели все эти замки (иные - даже во Французскую революцию не
конфискованные, отстояли себя, собравши верных) ещё будут инвентаризовать
коммунисты, которых многие французы не первый раз ожидают ко власти?
А совсем особое чувство - вступить не в поражающие эти замки, но в скромный
частный дом великого человека: дом Леонардо да Винчи в Амбуазе, всего-то
двух его последних лет жизни, когда пригласил старика на покой Франциск I.
Ходить по коротким этим аллейкам, застыть на мшистом мостике через ручей, и
тщетно пытаться перенять его мысли, настроения, опасения - что при жизни
равняло со всеми его, ни с кем несравненного. С поколениями, с веками
сколько ж вырастает сочувствователей этим всегда одиноким людям, как мы
готовы их защищать, поддержать через слой времён, - но нет им нашего заслона
в их горькие годы, а современники предпочитают ненависть, преследования,
клевету.
Сколько угодно можно слышать о гениальности изобретений Леонардо, но вполне
поразиться можно только - пройдя все восстановленные его модели. Почти
автомобиль. Почти танк (от ручной тяги). Крыло для человека. Геликоптер.
Самолёт без мотора. Парашют. Камнемёт. Самонакатные пушки. Почти зенитная
пушка. Счётчик пути. Подшипники. Зажимной ключ. Пресс для печати. Водяная
турбина. Гигрометр. Ветрометр. Воздушное охлаждение для дома в жару! И всё
это - с XV на XVI век!
А в других комнатах - Джиоконда, автопортрет со струящейся бородой,
очаровательные бабёшки, мальчишки. И из его сочинений: "В юности целомудрие
- в старости разум". "Не предвидеть - уже стонать".
От Биаррица до Сан-Себастьяна попали мы в полосу шторма: тряслись вывески,
падали телевизионные антенны, срывало и несло дорожные указатели, рвало
провода, по набережным ветер гнал струи воды, наш автомобиль толкало
порывами, клочья пены неслись сюда как крупные насекомые, под маяком
взрывались белые протуберанцы брызг. Всё это, да с чёрным небом, подходило к
тому настроению, как я въезжал в Испанию: так и мнилось, что она вступала в
свои последние сроки. И в Сан-Себастьяне из-за наводнения были толпы,
запреты движения, полиция - так и казалось, что опять очередной конфликт в
Басконии, что-нибудь вытворили баски-террористы? В Испанию я въезжал слишком
неравнодушно: "любимая война" нашей юности сроднила нас до ответственности,
хотя и переполюсованной за столько лет с тех пор. Я ехал не посмотреть, но
помочь, сколько могу, как своей бы родине.
А навстречу неслись наблюдения, какие, может, и по книгам можно составить,
но для меня новы. Общее впечатление: бедность, какой в Европе не ожидаешь,
ещё эта - красноватая неплодородная кастильская земля. Местами что-то
кавказское: на бесплодной горе - черепичные крыши, как сакли. Вьючные ослы.
Даже в Бургосе - грязные пустыри, и на них играют черномазые ребятишки. Этот
католический центр в самые грозные дни войны был прибежищем Франко. Сегодня,
в субботу, в церквах - немногие, почти только пожилые. А развязные девушки
курят в кафетериях, парни горланят песни на улицах, - не знали они той
гражданской войны и чтбо им память её! С большого книжного прилавка на улице
бойко торгуют, идут - детективы. - Такие редкие сёла на неплодородии, а
хуторов и вовсе почти нет. Но въезжаешь в Вальядолид - семиэтажные здания,
ущелья улиц. В воскресенье утром по улице идёт группа ново-молодых людей в
бело-чёрных шарфах, с дерзкими трубными звуками и плакатом - неизвестно кому
что доказывают. А в храме - не без ребятишек, и молятся на каменном полу, и
тянутся положить сбор. В притворе - много нищих, как бывало и у нас (одна из
многих черт, странно сближающих Испанию с Россией, значит и то, что -
подают). А на стене собора снаружи: "Хозе Антонио Примо де Ривера - жив!",
копятся политические потенциалы. - Благоговейно окунаешься в дом Сервантеса.
Ещё одна мне близость, и какая: через плен, рабство. - И почти сразу -
Саламанка, неповторимого тёпло-золотого камня, да ещё в солнечный день. (В
противность англичанам в воскресенье все испанцы - на улице, тоже русская
черта. И - семячки!) У церкви Вера Крус: "Павшим за Бога и за Испанию!" На
стене старого собора - снова (да места всё франкистские): "Хозе Антонио
Примо де Ривера!" - и десять миртовых венков. "Король, мир и демократия -
наследство Франко". - Неподражаемая средневековая Авила, сколько же можно
втиснуть внутри городской стены! - И опять до перевала почти пустыня. На
голом пейзаже особенно мучительно выпячивают рекламы, вот эта, по всей
Испании - реклама автомобильных покрышек, но такой отчаянный взлёт руки и
рот разверстый - как будто сама Испания кричит, уже ни на что не надеясь, -
и никто в мире не слышит её. За перевалом - цветущий нежно-лиловый миндаль,
кипарисы, густоветвенные круглые оливы, виноградники, и снуют на осликах с
бутылями в корзинах, со вьюками (точно как Санчо Панса), и слышится хриплая
крикливая речь.
Толедский Алькасар, поэма и легенда той войны! полковник Москардо и
пожертвованный им сын, образ из "Илиады". (Красные позвонили полковнику в
крепость: "убьём твоего сына". - "Передайте ему трубку. Да здравствует
Испания, сынок!") Семьдесят дней обороны, меньше литра воды на человека в
день, двухсотграммовый хлебец - и защитникам, и роженицам в тёмных подвалах,
атаки, атаки, осада, артиллерийские обстрелы на уничтожение, сшиблены башни,
порушены стены, подкопы, подрывы, сровнены стены с землёю, обливание
осаждённых огнём, подготовка потопа на них, - все эти республиканские методы
выстояны героями (и добереженбо полтысячи женщин и детей). "Сделали из
Алькасара символ свободы отечества". - Даже в нашу республиканскую юность
вошёл этот замок как предмет восхищения. А сейчас ходишь по его коридорам
(всё отстроено вновь), по сырым тёмным подвалам, мимо алтарика Девы Марии, -
Господи! да ведь и у нас Владимирское училище билось с большевиками,
новочеркасские юнкера освобождали Ростов, - а всё прошло впустую. Всё-таки
сами мы, сами делаем свою историю, не на кого валить.
Испанию - любят европейские туристы, но она - совсем даже и не старается
показывать себя туристам, как Италия. Рядом со знаменитыми памятниками -
развалины, битые кирпичи, нищета. Все строительные работы - вручную, без
кранов. Обшарпанность поселковых стен. Пахота на медленных мулах, и в
большеколёсой арбе - мул. Менее всех в Европе Испания захвачена
потребительским обществом. У самой автомобильной дороги на земле расселась
компания крестьян - и степенно ест, ну Россия! Совсем не похожи внешне, а
как неожиданны сходства характеров: храбрость, открытость,
неорганизованность, гостеприимство, крайность в вере и безверии. По
какому-то же странному пристрастию писали наши писатели об Испании, многие
так тут и не побывав и не узнав, что Гвадалквивир, который "шумит, бежит", -
всего лишь (теперь) застойная речушка, она и в самой Кордове пованивает, и
много выброшенной дохлой рыбы.
Андалузия - ещё одна страна. Пальмы в пышном разбросе. Миртовый кустарник.
Городские крохотные внутренние дворики с апельсиновыми деревьями, цветами и
птичками в клетках, перечирикивающими над головами прохожих, когда всю
ширину улицы можно достичь расставленными локтями. Грязь и живость народной
Севильи за рекою. Старую Малагу рушат, чтобы строить небоскрёбные коробки
для туристов. Все аллеи и набережные изгажены автомобильными стадами. Вдоль
дорог - агавы и кактусы, запылённые как бурьян; или светлые иво-лиственные
эвкалипты; расставлены амфоры с винными рекламами. От города к городу -
старые мечети, замки и дворцы, более всего поражающие в Кордове и Гранаде, -
высота и тонкость тогдашнего исламского мира, вряд ли где живущая сегодня.
Мелодия стен и эротика обстановки. Золотистые росписи на потолках, невесомые
резные арки. Лес порфирных, яшмовых, мраморных колонн в кордовской мечети,
когда-то мирно разделённой с христианами. Редко где, как в этих арабских
древностях, ощутишь, как все мы преходящи и обречены.
Восемь дней скользили мы по Испании совсем неведомой, никому не интересные,
да здесь и имя моё слышали мало. (Удивительно: узнавали иногда - солдаты.)
Убийственно небрежные и даже анекдотические переводы на много лет закрыли
мне влияние в испанском мире. Но на конец нашей поездки уже было сговорено
выступление по испанскому телевидению, и все дни, что я смотрел Испанию, я
ехал к нему. Всё увиденное только ещё усилило во мне острое сочувствие к
этой стране. Все дни во мне складывалось: чтбо же, самое краткое, я должен
им сказать. Из истории, конечно: чтбо это значит - быть захваченными
фанатической идеологией, как мы, советские, и пусть поймут они, какой
страшный жребий их миновал в 1939. Бессердечная земная вера социализма
прежде всего пренебрегает своею собственной страной. И сколько ни пролилось
испанской крови в гражданскую войну - отдали бы они ещё вдвадцатеро, если бы
победили красные. И то, что стояло у них эти 37 лет, - это не диктатура. Я,
знающий, оттуда, - могу рассказать им, чтбо такое диктатура, чтбо такое
коммунизм и гонение на религию, - я полезнейший для них свидетель. И - прямо
о терроре, который сотрясает их сегодня, но эти террористы - не герои и даже
не люди. (И - как русское образованное общество заплатило за своё восхищение
террором.) И сегодня - новый мираж навеяли на Испанию: как бы поскорей,
завтра, установить "полноценную демократию". Ах, как надо бы испанскому
образованному обществу быть и подальновиднее, и продумать: сумеют ли они
послезавтра эту незрелую демократию отстоять против своих террористов и
советских танков.
19 марта в мадридскую гостиницу вместе с переводчиком Габриэлем Амиамой
(бывшим испанским ребёнком, "спасённым" в СССР и хорошо отведавшим
коммунизма) к нам приехал преуспевающий, весёлый, лёгкий как тореро,
небольшого роста, худощавый, очень уверенный в себе Хозе Иниго, один из
здешних теле-радио-боссов. Никакая проблема с организацией передачи,
одновременным переводом (которого у них никогда и не делали) не казалась ему
трудной - и он смело назначал мне приезд в студию за 15 минут до начала
передачи. Я даже не успел разобраться, что ж это будет за передача, но в
общем я буду говорить в микрофон, прямо всей Испании, что хочу, - 20 минут?
Хорошо. Полчаса? Хорошо. Можно и больше. Настолько не было проблем, что
оставалось попросить его о какой-нибудь забаве: например, нельзя ли поехать
на бой быков? (Ну как же в Испании побывать - и не повидать?) Везде мы не
попадали, слишком ещё рано, весна. Но тут оказалось, что как раз сегодня -
открытие сезона, правда, тореро - молодые, второстепенный бой. Охотно!
Ртутный Иниго умчался. Снова примчался, повёз. Всюду и везде его узнавали и
приветствовали, полицейские отдавали честь - да, кажется, любимец Испании.
Бой быков - не очаровал, не убедил, нет, это скорее забой быков, как это мы,
остальные, и представляем издали. Рискуют бандерильеро, с маленькими пиками,
это производит впечатление. Но ужасны массивные тупые пикадоры, которые
искалывают быка большими пиками, сами почти в безопасности, мясники. А для
быка, вольно выросшего на поле, - всё неожиданно, в первый раз, всё
враждебно, обилие кричащих людей, все, кто появляются, - или колют или
дразнят, а сами прячутся за загородки. Сперва бык избегивает арену, а к
тореро, к последнему врагу, - уже пена на губах, убыло сил, убыло крови,
иной ещё отчаянно борется, другой хотел бы лишь, чтоб отпустили. Не-испанец
скорее всего становится на сторону быка. Хотя, нет слов: тореро и рискует, и
храбр, и ловкий воин.
Когда тореро убьёт быка красиво - ему отсекают бычье ухо или хвост, а он
может подарить даме сердца или почётному гостю. Мне шепнули, что тореро
Гарбанфито сейчас намерен дарить мне ухо (знали, что я здесь). Я смутился и
не дожидаясь сбежал.
На следующее утро повезли нас через мадридский Университетский городок (так
памятный с 1937, а сейчас тут уже никаких следов окопов не найти) - к
Эскориалу, в Долину Мёртвых: где под единым торжественным храмом похоронены
многие жертвы гражданской войны, без различия, с какой стороны воевали, - и
над ними равно служатся регулярные мессы. (Сегодня служилась ещё особая:
пять месяцев от смерти генерала Франко. Огромный храм был полон.)
Вот это равенство сторон, равенство павших перед Богом - поразило меня: что
значит, что в войне победила сторона христианская! А у нас как победила
сатанинская - так другую топчут и оплёвывают все 60 лет, ктбо у нас
заикнётся о равенстве хотя бы мёртвых?! Я это тоже взял в своё
телевыступление.
Оно произошло поздно вечером, уже к полуночи. Приехали мы раньше, чем
назначил Иниго, а выступление отодвинули ещё минут на сорок, но это ничему
не помогло: оказывается, никто не был готов ни к какому одновременному
переводу, стали наспех тянуть линию от выступающего в закуток к переводчику,
проходящие цепляли за этот провод ногами, он рвался, в некоторые минуты
переводчик Амиама совсем переставал меня слышать, и тогда он напрягал
память, вспоминал, как мы с ним толковали в гостинице, и говорил что-то
приблизительное, а может быть и другое совсем. И всё это - тоже была
Испания! Ожидалось от Иниго несколько вопросов, но он только представил
меня, задал один-два, смолк, отодвинулся, - не дождался я от него никакого
развития к главному, а при полупотушенных огнях (в огромном холле со
зрителями) остался наедине с объективами, с самой Испанией, - и минут сорок
говорил от души*. А передача оказалась - поздневечерняя субботняя, самая
легкомысленно-развлекательная, какую можно придумать, выступленье моё туда
никак не шло, но зато её и смотрел весь простой народ. (А образованные, и
все либералы и социалисты пропустили; потом, рассказывали мне, друг другу
звонили, включали и чертыхались. Разозлились безмерно: кого поучать? Нас,
социалистов? Нас, испанцев?) Шёл я от микрофонов - концерт продолжался, и на
пути стояла готовая к следующему выступлению легкомысленно одетая
артисточка, которая тут меня и поцеловала в благодарность, и оказалось, что
она - русская.
Уж как разгонишься - силы немеряные. Было начало первого ночи - я тут же, в
одной из комнат, охрипшим голосом дал пресс-конференцию, набралось
корреспондентов, уже слышали они меня, оттого был наскок. Поговорили. (Тут и
о Набокове*.)
В воскресенье утром довольно рано мы с Банкулом уезжали (в гостинице было
отмечено его имя, не моё), подобрали по уговору отца и сына Ламсдорфов и
поехали на Сарагосу, а дальше к Барселоне. Сын, Владимир, был мой лучший в
Испании переводчик; отец, Григорий, - участник испанской гражданской войны
(из парижской русской эмиграции едва сюда пробившийся: к франкистам трудно
было попасть, не то что к республиканцам), воевал как раз по этим местам, в
Арагоне, и обещал мне всю дорогу рассказывать и показывать. Проехали мы
Гвадалахару, то ущелье, где знаменито бежали итальянцы, - в разгаре его
поглощающего рассказа вдруг полицейская машина стала нас обгонять и
указывала свернуть на обочину. Что такое? мы как будто ни в чём не
провинились.
Остановились. Из полицейской машины выскочил сержант, но подошёл не с
шофёрской стороны, как к нарушителям, а с правой. И спросил, тут ли едет
Солженицын. Однако сразу же и узнал меня по вчерашнему, я сидел на заднем
сидении, он выровнялся и с честью доложил, что Его Величество король
Хуан-Карлос просит меня немедленно к нему во дворец.
Ламсдорф перевёл - и мы молчали. Звучная была минута. Так разогнались ехать!
На полном ходу, из огня гражданской войны, вызывал меня на сорок лет позже
король - благодарить? Или что-то ещё спросить, мнения, совета? (Вероятно,
ещё ночью обзвонили гостиницы, но нигде не обнаружен. Застава же схватила по
швейцарскому номеру.) Звучная была минута - и казалась длинной. Ни
полицейский сержант, ни наши русские испанцы не сомневались, что мы
поворачиваем. Но я ощутил мучительный перебив разгона - не только в нашем
рассчитанном движении, где почти не было отложных часов, но излома и самого
замысла: король - не был в замысле, я высказал вчера всё, что хотел, меня
видел и слышал народ, и кипело гневом лево-образованное общество. А ехать
представляться королю? Да, почётно, - но после моего вчерашнего выступления
такая встреча только повредит начинающему королю в глазах его образованщины.
И что ж я могу ему посоветовать, кроме сказанного этой ночью? - тормозить и
тормозить развал Испании. Так и сам же догадается. Да и левым будет легче
всё смазать: я уже буду не независимый свидетель Восточного мира, но
креатура короля, ими оспариваемого.
И я понял, чтбо должен делать. Открыл блокнот и стал писать по-русски,
медленно и диктуя вслух, а молодой Ламсдорф в другом блокноте писал сразу
по-испански, повторяя тоже вслух, - а сержант стоял навытяжку и недоуменно
слушал.
:Я высоко ценю приглашение Вашего Величества: Я и принял решение приехать в
Вашу страну осенью прошлого года, когда Испанию травили. Я надеюсь, что моё
вчерашнее выступление поможет стойким людям Испании против натиска
безответственных сил. :Однако встреча с Вашим Величеством сейчас ослабила бы
общественный эффект от вчерашнего: Я желаю Вам мужества против натиска левых
сил Испании и Европы, чтоб он не нарушил плавного хода Ваших реформ. Храни
Бог Испанию!..
Сержант неодобрительно берёт написанную бумагу, он всё равно не понимает,
кто и как может отказаться от приглашения короля. Он просит нас ждать и идёт
передавать эту бумагу по рации. Мои спутники тоже удивлены. Да и я не совсем
уверен, что правильно решил. При встрече можно бы ещё и королю прямо
передать из нашего русского опыта и наши предупреждения, отчётливей. Но -
какая кривогласка пойдёт, как зарычат левые, как всё исказят.
Сидим в молчании.
Минут через пятнадцать сержант возвращается торжественно:
- Его Величество желает вам счастливого пути! Никто вас больше беспокоить не
будет.
Поехали. Целый день через Арагон, ещё суше и бесплодней, чем Кастилия, - и
сколько же и как бились за эту голую землю. По пути обедали в сельской
таверне, все простые, кто сидели за воскресными столами, узнали меня,
приветствовали и соглашались, и подавальщица Роза-Лаура, совершенная
мадонна, тоже. Вечером мы уже в Каталонии. Утром в Барселоне только
осматриваем бриг Колумба (мне - как раз, перед отъездом в Америку) - и
покидаем Испанию под брань и гнев социалистических и либеральных газет.
Снова Франция. Перпиньян. Виноделы бастуют - и замазали чёрной краской все
дорожные указатели - отличное проявление свободы! Впрочем, на одном
указателе ("кирпиче", а поле чистое) начерчено: Parti Communiste = Goulag.
Это - уже в Арле. О, сколько римской старины. А вот и Авиньон, папский
дворец времён их пленения, девять папских портретов - да что-то холодны,
жестоки. А вокруг дворца кипят туристы и попрошайничают хиппи. В Оранже -
сохранившийся римский театр, полусохранная таинственная сцена, 36 крутых
каменных зрительских рядов и 20-метровой высоты стена. Да, эту Францию
никогда не пересмотришь:
В Цюрихе - последнее оформление американских документов на переезд всей
семьи (наших всех поразило, что надо пальцы отпечатывать). Мне ехать вперёд
- наконец смотреть купленный участок и дать Алёше Виноградову добро на
стройку, а самому - в Гувер заниматься. А семья поедет, когда будет где
жить.
А ведь в Цюрихе - уже два года мы, не шутка. Как уже отяготились, обросли
хозяйством, бытом, архивом переписки, библиотекой, - и теперь чтбо
оставлять, чтбо паковать, всю домашнюю жизнь перенести, - и всё опять на
Алю.
Мои последние сборы - и 2 апреля снова скрытный отлёт. Надеюсь, в этот раз
прошлогодняя осечка и моё возвращение не повторятся, с Алей прощаюсь на
несколько месяцев, с Европой - очень надолго. Такая неисчерпаемая, такая
укоренённая, такая многоликая, такая любимая - и столь впавшая в слабость!
В Нью-Йорке меня встречает Алёша и сразу везёт в Вермонт, на новокупленное
место. Мы оба волнуемся - так ли выбрано? Случай недопустимый: место долгой,
а может быть и доконечной своей жизни выбрать не самому, купить за глаза. Но
в наших долгих совместных поисках предыдущего года Алёша понял, чего я ищу,
и выбрал действительно отлично: в пустынном месте, вполне закрытое от
дороги, со здоровым вольным лесом, с двумя проточными прудами, дом есть,
только летний и мал, перестраивать и утеплять, есть и подсобных два малых
домика, только слишком гористо, недостаёт полян и плоскости. Ну что ж,
чего-то же русского должно не хватать. Мы насчитываем на участке пять горных
ручьёв - вот и название будет Пять Ручьёв. (По- английски тоже было:
Twinbrook - ручьи-близнецы.) Алёша, хотя и начинающий архитектор, но думает
о священничестве, поступил в Свято-Владимирскую семинарию. Это перегружает
его занятия, обязательства. Да стройка и без того затянется надолго.
А я - что ж? Мне самый теперь раз ехать в Гувер и засаживаться там в
библиотеку.
Всё по-прежнему недружелюбен к самолётам, всё цепляясь за иллюзию
сердечно-привычного железнодорожного сообщения, я таки удумываю ехать
поездом - тут и дни, так необходимые для душевной перестройки, тут и окно в
незнакомую страну. Увы, хуже, чем в Канаде: прямого трансконтинентального
поезда
Закладка в соц.сетях
