Жанр: Политика
Правда о Великой Отечественной войне
... за ночь снег.
Был ясный день, и ярко светило солнце. Метель кончилась. Стаи чаек кружили над
морем, которое было почти свободно ото льда. Мы шли в гнетущей тишине, у меня
онемели ступни.
* К утёсу!
Мы шли к заснеженному утесу, который был далеко, но для нас он был удручающе
близко. Я думал, сколько минут отделяет нас от смерти? Снова мне вспоминались
красноглазые тюленята, я чувствовал свою вину в том, что мы убивали их, этих
наивных и доверчивых существ.
* Стойте! Эй, стой!
Мы повернулись. Бородатый коммунист бежал за нами, утопая в снегу.
* Стойте! Расстрел откладывается. У меня приказ отправить их в Москву для
доследования. Я только что говорил с Москвой по телефону.
Мы были спасены от смерти. Пока.
Путешествие в Москву было длинным и не очень комфортным. Нас погрузили на тот
же ледокол "Русанов", но уже не в каюту, а в какой-то закуток. Ледокол доплыл до
Мурманска, где меня отделили от Сергеева, и я больше ничего не слышал о нём. В
Мурманске я десять дней пилил дрова на городской площади к большому восторгу
зрителей. Наверно я хорошо пилил, поскольку толпа реагировала одобрительно. В
Мурманске я узнал, почему расстрел отложили. Чекист сказал, что они нашли мои
корреспондентские карточки от газеты "Информация" и "Дейли диспэтч", и Москве
захотелось допросить иностранного корреспондента.
Однажды ночью, меня снова погрузили на борт ледокола. На этот раз они засунули
меня в угольную яму. Я тут же стал негром, и всю дорогу они держали меня в темноте.
Через сколько-то дней меня подняли наверх, в каюте сидел капитан Красной Армии.
Когда он меня увидел, он сказал: "Ты не выглядишь очень привлекательно". Я
повернулся к зеркалу и увидел грязного негра с всклокоченными волосами и горящими
глазами, в лохмотьях формы британского офицера. Я согласился с его заключением.
* Вы врач? - спросил капитан.
Я кивнул.
* У нас на борту полк, который под моей командой направляется на юг.
Эпидемия гриппа началась сразу после отхода от Мурманска. Десять человек
уже умерло. У нас нет врача, и нет лекарств. Вы будете отвечать за эпидемию.
Если хоть один человек умрёт, следующий - вы.
Я приступил к обследованию солдат и нашёл, что около сотни человек уже больны
"испанкой" формой гриппа, от которой уже умерло два миллиона человек в Европе и
Америке. У многих температура была за сорок. Единственными лекарствами на корабле
была баночка с аспирином и немного йода. Ситуация опять была мрачной, как моя
угольная яма. Однако, обыскивая каптёрку, я наткнулся на несколько огромных
ящиков с печатью Красного креста. Я открыл их.., и там был ром, целых двести сорок
литров рома! Я прописал четыре стакана рома в день и четыре таблетки аспирина в день
на больного человека. Можно спорить о роли рома в этом деле, но факт налицо -
следующие пять дней никто не умер. Господь меня хранил. Лечение пользовалось
огромной популярностью у солдат, и по прибытии все написали петицию о моём
освобождении. Конечно, Чека это было безразлично, и меня поездом отправили в
Москву. Там, после длинных и не очень приятных допросов, меня посадили в
Бутырскую тюрьму.
Я сидел в камере, где было ещё двадцать человек. Все сидящие ожидали расстрела в
любой момент. Советское правительство рассматривало нас, как неисправимых врагов
Советской власти. Некоторые спали на полу, некоторые имели матрасы, и жизнь, в
общем, казалось не совсем ужасной. Мы разговаривали, мы ели и читали книги, взятые
из тюремной библиотеки. Мы разговаривали обо всём, кроме темы приближающегося
конца наших жизней. Самым напряжённым моментом было время около десяти часов
вечера, когда вызывали к коменданту. Иногда надзиратель не приходил до самого утра,
и тогда самые нервные, не давали спать остальным, ожидая вызова. Они всё время
спрашивали, придёт ли он. Было совершенно невозможно спать или читать. Мысли
беспорядочно путались в голове. Какие-то пустяки лезли в голову: потерянная
пуговица, любимое стихотворение, какой-нибудь глупый афоризм. В такие моменты
все люди, собранные в камере, как бы имели одну общую душу и одно общее ухо.
Внезапно, вдалеке слышались марширующие шаги. Сначала во дворе тюрьмы, а затем
в нижнем коридоре. Где-то внизу, под нами, камера открылась и закрылась. Они были
только на первом этаже. Мы ловили каждый звук. Шаги слышались всё ближе и ближе.
Они были на втором этаже. Затем на третьем. Теперь мы начинали различать слова.
Топот становился невыносимо громким. Шаги остановились напротив нашей камеры
номер 17.
Четырнадцать человек из нас всего два года назад яростно проповедовали коммунизм.
Двое было максималисты-социалисты, два социал-демократа, шесть левых
социалистов, двое последователей Чернова и двое сочувствующих либералам. Все уже
пришли к ненависти к советскому правительству. Они утверждали, что были преданы
Лениным и его товарищами. "Без нас, коммунисты никогда бы не сбросили Керенского
и не разогнали бы Учредительное собрание", - говорили они. - "Мы верили
коммунистам, верили в их честность. Верили в их целостность, в их обещания
придерживаться демократических процедур и уважать свободу. Теперь, мы понимаем,
что это был обман. Им нужна была только власть и ничего кроме власти".
Снова и снова они осуждали, какие они простофили, в результате чего вся страна по их
милости переживает небывалую катастрофу.
Первыми взяли на расстрел двух либералов. Вызванные надзирателем, они кричали
"Пусть коммунисты будут прокляты!". Затем увели левых социалистов. Они тоже
ушли, проклиная своих бывших товарищей и соратников, коммунистов.
* * * *
Сидя в Бутырской камере и ожидая экзекуции, мы долго рассуждали на тему, почему
так много людей поддержало коммунистов и было обмануто? Откуда была эта
всеобщая атмосфера попустительства коммунистам?
Лично моя и ещё немногих сокамерников позиция по этому вопросу всегда была
предельно ясной: я никогда не поддерживал коммунистов. С самого начала у меня не
было иллюзий. Я боролся против коммунизма потому, что я верил в демократические
идеалы и принципы. Я с ранней юности понял опасность коммунистической идеологии
для русского народа. Я проиграл, я был в тюрьме, приговорённый к смертной казни, и я
принимал свою судьбу без горечи, как логический исход проигранной битвы.
* * * *
Николай Михайлов, один из моих сокамерников, был чистосердечен. Будучи
председателем профсоюзов сталелитейных рабочих и максималистом-социалистом по
убеждениям, он имел большой авторитет среди рабочих. Он прямо сказал, что он был
предан и обманут коммунистами.
* Я призвал своих рабочих поддержать коммунистов, - сказал он мрачно, - И
они последовали моему призыву.
* Почему вы это сделали? - спросил я его.
* Почему? Нелегко ответить на этот вопрос. Они были люди действия,
решительные, и это привлекало меня. Они обещали райские кущи и очень
настаивали на этом.
* Вы знали их прошлое? Их тактику?
* Конечно, знал. Десять лет они пытались заполучить контроль над моим
профсоюзом. Они конспирировали против меня. Они обвиняли меня в
реакционных и капиталистических тенденциях. Они фальсифицировали
результаты выборов. Я вышиб их из профсоюза несколько лет назад.
* И тогда?
* И тогда.., Ленин очень умён в своих лозунгах. Один из самых хитрых тот, что
все кто его критикует - реакционеры и лакеи капитализма.
* Почему это вас смущало?
* Мой друг, какой человек хочет, чтобы его репутация сторонника прогресса,
или либерала, или социалиста, была замазана. Поверьте мне, их пропаганда
настолько умная, что половина членов моего же профсоюза подозревали, что
я продался капиталистам.
Другие мои сокамерники горячо соглашались с Михайловым.
* Никто не хочет быть "отсталым" или "реакционером, - говорили они.
Я пытался доказать, что многие русские с самого начала не стеснялись открыто
высказываться против коммунистов. Я сказал им, что надо быть идеалистом, но не до
такой степени, чтобы быть потом одураченными.
* * * *
Бутырская тюрьма с более чем тремя тысячами заключённых, страдала от отсутствия
медицинского персонала, и меня попросили помочь. Таким образом, я получил
относительную свободу передвижения внутри Бутырских стен. Посещая различные
камеры, я был потрясён, что большинство политических заключённых принадлежало к
интеллигенции: учителя, студенты, юристы, служащие, лидеры профсоюзов,
высококвалифицированные рабочие. Только немногие были аристократического
происхождения. Многие вообще понятия не имели, за что их взяли, надо полагать, из
чистой профилактики. Некоторые сидели в Бутырке по несколько месяцев, никто их не
допрашивал, их дела затерялись или были потеряны вообще. Между заключёнными
царил дух взаимопомощи. Если левые, которые помогали сбросить Керенского,
получали посылки, то они делились с защитниками демократического правительства.
Всех объединяла ненависть к коммунистам. Я подружился со многими людьми.
Некоторые пациенты более нуждались в моральной поддержке, чем в каких-то
лекарствах. Несмотря на то, что я сам ожидал расстрела, я вспоминаю время,
проведённое в Бутырках с чувством глубокого удовлетворения. Надеюсь, что я помог
хотя бы кому-то из несчастных заключённых.
Однажды в июле, вскоре после обеда, я был вызван с вещами. Было два варианта:
первый - расстрел, и второй - перевод в другую тюрьму. Однако, заключенные,
вызванные на экзекуцию, тоже, как правило, сначала переводились в центральное
управление Чека. В 1920 году по стране было столько много заключённых, чьи дела
ещё не были оформлены в Чека, что тюрьмы по стране были переполнены людьми.
Был прекрасный солнечный день. Я медленно шёл за помощником надзирателя со
всеми моими вещами: рубашкой, мылом и ложкой.
Когда весть о том, что меня уводят, пронеслась по тюрьме, все высыпали к окнам,
чтобы попрощаться. Тысячи людей кричали слова прощания и вдруг они запели:
Смело, товарищи, в ногу,
Духом окрепнем в борьбе!
В первый раз за все мои годы политических приключений я не выдержал и разрыдался.
Надзиратель встретил меня приветливой улыбкой.
* Вы свободны, доктор.
На мгновение я лишился чувств.
* Может быть, это ошибка? - заикался я.
Надзиратель, который не был членом партии, улыбнулся.
* Мы рады, что вы покидаете нас в добром здравии.
Он пожал мне руку и вернул мне мои паспорт и деньги. В солнечный день я вышел из
Бутырок в тумане. Это был как сон. Я не мог поверить своему счастью. Это было
чудо. Почему они освободили меня? В принципе, обо мне делал запрос мой старый
друг Николай Морозов, ректор Первого Медицинского Российского Института. Но он
не получил никакого ответа. Последний мой допрос вела женщина. Она была удивлена
отсутствием информации в моём деле. Может быть, они всё потеряли? Я так никогда и
не узнал, почему они отпустили меня.
Я был в Москве. Лето было в разгаре. Был жаркий, солнечный день Я гулял по улицам,
наслаждаясь свободой, заново начиная свою жизнь. А затем я начал идти быстрее,
быстрее, ещё быстрее, пока я не пришёл к вокзалу и не купил билет на Петербург. Я
купил купейное место и проспал всю дорогу до Петербурга.
Прощай, Нева
Я снова был в Петербурге после двух лет водоворота жизни. Город был депрессивно
тих. Люди шли молча, как будто, погружённые в свои собственные мысли. Я взял
извозчик до своего дома. Я позвонил в звонок. Мать открыла дверь. Она выглядела
истощённо. Увидев меня, она начала истерически всхлипывать и целовать меня. "Мы
думали, что тебя уже нет".
Она сообщила мне новости. Мой отец тихо умер в то время, когда я был в Бутырках.
Более трагической была смерть моей сестры Варвары. Она только что закончила
медицинский институт и была распределена в больницу. В это время как раз была
эпидемия "испанки", испанского гриппа.
Она заразилась в больнице. Инфекция была настолько злокачественной, что она умерла
в тридцать шесть часов. Мои две другие сестры были замужем. Наташа была замужем
за ассистентом по хирургии Военно-Медицинской академии. Старшая Лидия вместе с
мужем жила у матери. "Твоих собак застрелили красные", - с сожалением сообщила
мне мать. Они набросились на патруль и потрепали двоих.
* Да, они не любили большевиков, - сказал я.
* Твоя комната готова. Она ждала тебя все эти два года, - и мама снова начала
плакать.
На следующее утро я поднялся очень рано и поспешил к Неве. Река была спокойной, а
вода голубой. Я сидел на скамейке возле воды, как я сидел сотни раз до этого. В моём
чувстве не было возбуждения. Что-то очень важное для меня пропало. В реке не было
уже возвышенной жизни. Она была печальна. Или я сам был в грусти?
Этим же утром я пошёл в свой медицинский институт. Он располагался в пяти кварталах
от Невы. Николай Морозов, который стал его главой после отбытия Метальникова в
Париж, тепло встретил меня. Он меня ни о чём не спрашивал. Кроме этого, по
сравнению с его тюремным опытом, мой опыт был просто мал. Он сказал мне, что моя
должность заместителя заведующего кафедры Экспериментальной медицины,
свободна. Некоторые учёные покинули страну.
Я вернулся к своей научной деятельности. Я стремился к проблемам, которые
занимали меня до начала политических событий. Я хотел забыть о политических
переменах и вернуться к нормальной работе. Это было не просто. Везде, куда бы я не
пошёл, на улицу, на медицинское собрание, на вечеринку с друзьями, я сильно
чувствовал, что город живёт плохо спрятанным страхом. Никто не мог разговаривать
свободно. Дискуссии избегались, были только поверхностные разговоры. И это ещё не
всё, скоро я начал замечать, что люди, даже хорошо знавшие меня, избегали
появляться со мной в общественных местах.
Вскоре после приезда, меня пригласили в Академию Наук прочитать лекцию о моих
впечатлениях о мирной конференции в Париже. Я был предельно искренен и прямо
сказал, что только демократия может принести длительный мир людям. На следующий
день Морозов мне сказал, что я перешагнул границу и могу быть вполне арестован.
Нескольких недель в Петербурге мне хватило, чтобы понять, что единственным
местом в Советской России; где ещё можно свободно высказываться, является
тюрьма. Нелегко анализировать мои мысли в то время. Я метался. С одной стороны
это был мой родной город, я был близок к своей Неве. Я мог ходить, и я ходил по её
берегам. Улицы моего детства. У меня была прекрасная лаборатория. Всё, что от меня
требовалось, это примириться с политической ситуацией в городе. Мне нужна была
демократия. Я, конечно, прекрасно знал, что и на западе демократия не совершенная.
Но при большевиках всякие признаки демократии были просто уничтожены.
Много лет позднее, когда я жил в Америке в местечке под названием Катона, у нас
была собака. Его звали Бидо, и он был дворнягой. Его обожал мой маленький сын.
Послушный и покорный Бидо обладал одной особенностью: он не выносил поводка.
Он катался по земле, выл, закатывал истерики. Не было силы, которая могла заставить
его сидеть на цепи. Однажды мы просто ненадолго оставили его закрытым в комнате.
Возвратясь, мы нашли обгрызенную дверь и разбитое стекло. Он просто выпрыгнул со
второго этажа.
Может быть, меня можно сравнить с этим Бидо. Постепенно, режим становился всё
более и более репрессивным. Надо было смотреть за каждым своим шагом. Поэтому я
приходил к мысли, что надо уехать. Но как? Все границы тщательно охраняются и всех,
кто пытается перейти границу с Польшей или Финляндией стреляют сразу же.
Однажды, ожидая свой паёк в Доме Учёных, я заметил женщину. Она была плохо одета
и очень бледна, её лицо казалось мне знакомым. Секретарша развеяла мои сомнения.
* Конечно, это жена Керенского. Она, естественно, в тяжёлых обстоятельствах.
У неё двое маленьких больных детей, а она, фактически заложник
коммунистов. Она под постоянным наблюдением, и её могут сослать в
Сибирь. Мы потихоньку помогаем, чем можем. Вот иногда выдаём пайки, хотя
и не должны этого делать.
Я подошёл к ней и напомнил, что я знаю её с тех пор, когда она была ещё женой
премьер-министра. Довольно смело я сказал ей, что она должна бежать из Советской
России без всякой отсрочки. Но её дух был полностью сломлен.
* Это невозможно, - был единственный ответ.
* Мы должны убежать, - сказал я.
Моё желание убежать усилилось желанием помочь Керенским.
В это время Прибалтийские государства были свободными и имели демократические
правительства. Советское государство, медленно усиливая хватку над своим народом,
претендовало наподобие нормальных отношений с другими странами. Советское
правительство согласилось с тем, чтобы эстонцы могли вернуться в Эстонию. Раз в
неделю ходил целый поезд с беженцами из Петербурга в Таллинн. Они, естественно,
тщательно были проверены Чека, и только после этого им разрешалось прейти границу
в нескольких верстах от реки Нарвы.
Доктор К., мой друг, был эстонским представителем в Петербурге и отвечал за
эвакуацию эстонцев. Он колебался, но не долго.
"Мне не очень хочется связываться с твоим делом, но скоро я вообще вернусь в
Таллинн", - сказал он. - "Я многим обязан русской интеллигенции, я собственно, часть
её".
И он выписал документ объявляющий, что Ганс Озолин, его жена Мильда и двое детей
являются эстонцами и имеют право вернуться в Эстонию.
"С этого момента все проблемы - твои", - сказал он мне. - "Документ ничего не
значит для Чека, а их допрос очень трудно пройти. Малейшее подозрение - и вы в
тюрьме. Но если вы настаиваете, то на ваше усмотрение".
Ни я, ни госпожа Керенская не говорили ни слова по-эстонски. В действительности, мы
даже не были на них похожи. Мы были брюнетами.
* Вы должны достать блондинистый парик, - сказал я ей. - Завтра идём.
В Петербурге все знали госпожу Керенскую. Месяцами её портреты не слезали с
газетных страниц. Опасность была ощутимая. Она нашла очень неважный парик. Он был
очень маленьким и всё время сползал на бок так, что были видны её тёмные волосы.
Она выглядела так подозрительно и так дрожала, и имела такие огромные очки, что я
долго колебался, прежде чем войти в здание Чека. Я был убеждён, что она себя
выдаст, но решение уже было принято, и мы вошли в приёмную Чека. Я посадил
госпожу Керенскую как можно дальше от работника Чека. Он сидел, не обращая
внимания на странно выглядящую женщину
* Моя жена, - сказал я, - Имеет психические проблемы, и я должен отправить
её к родителям в Таллинн.
Слава Богу, он не говорил по-эстонски. Он задавал мне бесконечные вопросы о моём
прошлом и моих будущих планах. Минут через двадцать он, видимо, удовлетворился и
поставил печать на наши документы.
Как раз в этот момент мои гадкие предчувствия стали оправдываться. Когда я отходил
от стола, я заметил бородатого работника, сидевшего за другим столом. Он был
молод, с длинными волосами и горящими глазами. Он наблюдал за нами с явным
подозрением. Однако он ничего не сказал, и мы буквально вылетели из здания Чека.
* Я почти потеряла сознание, - созналась Керенская. - Моё сердце так билось,
что до сих пор болит.
Наш отъезд был назначен через две недели после визита в Чека.
* Это было чудо, - допустил мой эстонский друг, - Но самое худшее ещё
впереди. На русско-эстонской границе они проверяют беженцев ещё более
тщательно.
Все эти две недели мне снился этот молодой, бородатый чекист. Он входил в мою
комнату и рылся в моём шкафу и чемоданах. Он показывал мне на вещи и вопрошающе
смотрел на меня. Это было моим наваждением. С другой стороны, госпожа Керенская
сказала, что она спала как никогда с момента бегства её мужа три года ранее.
Наконец, пришёл день отъезда. Это было ясное, солнечное осеннее утро. Триста с
чем-то беженцев погрузились в поезд, и он отъехал. Но в тот момент, когда поезд
тронулся, мой бородатый чекист из наваждения, прошёл через наш вагон. Это был
плохой знак. Проходя наши места, он замедлил шаг и посмотрел пристально на семью
Керенских, как будто намереваясь заговорить с нами. Однако он не стал этого делать и
прошёл дальше.
Мы снова увидели его, когда поезд подошёл к эстонской границе и остановился в
нескольких верстах. Всем беженцам приказали выйти из вагонов вместе с вещами.
Затем нам приказали разложить все наши вещи на поле перед железной дорогой для
досмотра. Вот тут-то и появился бородатый чекист. Он поверхностно посмотрел мои
вещи и поставил печать в документах.
Но с госпожой Керенской он вёл себя совсем по-другому. Он копался в вещах
тщательно. Он нашёл несколько французских книг. "О! Вы говорите по-французски?".
На дне её сумки он нашёл карандаш, выполненный из чистого золота. Это был
великолепный подарок с надписью: "Александру Керенскому от почитателей".
"Глупая женщина", - подумал я про себя, - "Всё пропало!".
Чекист прочёл надпись внимательно и посмотрел на неё. Дрожа от страха, она
дёрнулась, и её парик сполз, открывая её тёмные волосы.
* Госпожа, - сказал бородатый чекист, - Ваша причёска съехала.
Он молчал минуты две, а затем произнёс:
* Вы можете вернуться в поезд.., но я оставлю себе это карандаш как сувенир.
Он поставил печать на её документы и ушёл. Я так и не узнал, кто он был.
Мы снова ехали в поезде. Госпожа Керенская истерически всхлипывала. Через час мы
пересекли эстонскую границу. Теперь мы были в свободном и демократическом
государстве Эстония.
* Теперь вы можете снять свой парик, - сказал я Керенской с явным
раздражением.
Я сам ещё не мог оправиться от этой встречи, и неряшливость её парика раздражала
меня. Керенская послушно сняла и отдала мне парик. Я выбросил его в реку Нарву.
Наше путешествие окончилось. Керенский встретил свою семью в Таллинне и сразу
увёз их в Англию, где они жили много лет.
Мне ещё пришлось быть в лагере для беженцев недели две, пока я тоже не получил
визу в Англию. Вскоре я получил приглашение работать над онкологической темой от
Брюссельского университета. С моим прибытием в Брюссель моя приключенческая
жизнь закончилась. Но странно, первые полгода в спокойном Брюсселе я не мог спать.
Бегая по Советской России, пересекая границы, в угольной яме ледокола, в Бутырской
тюрьме я всегда спал как ребёнок, пребывая в отличном здравии. Но в Брюсселе
последствия накопленного напряжения дали о себе знать. Я страдал жестокой
бессоницей.
* * * *
Нева от меня очень далеко. Я не надеялся и не надеюсь увидеть её снова. Петербург
принадлежит к моему прошлому. Однако он остаётся моим любимым городом и
неотъемлемой частью меня самого.
Индивидуализм против стандартизации
Когда я поступил в Петербургский университет, мне было шестнадцать лет. В это
время я хотел получить ответы на множество вопросов, волновавших меня. Я тогда
сильно верил в науку, хотя сам ещё этого не осознавал. Я был жертвой сциолизма,
поверхностного мышления, свойственного современному человеку. В то время
университетский дух был пропитан материализмом. В любом курсе естественных наук,
который я брал, основой всегда была материалистическая философия. Слушал ли я
профессора эмбриологии, антропологии, или физиологии, я всегда чувствовал
тенденцию упрощать явления жизни. Они всегда утверждали, что рано или поздно, мы
будем знать всё о живой материи. Некоторые цитировали Франциса Бэкона и
соглашались с ним, что человеческое овладение природой, якобы, означает её полное
понимание. Демокрит был явно ближе им, чем Аристотель или Платон.
Университеты досоветского периода были настоящими образовательными центрами,
местом, где делалась интеллигенция. Это слово "интеллигенция", мало в ходу за
пределами России, имело специальный смысл, который мало кто может понять, если не
жил в России в то время. Словарь Вебстера определяет слово, как "интеллектуалы или
образованные люди, взятые как класс, в отличие от необразованных". Это определение
не ухватывает смысла, в котором слово использовалось в России.
Cлово "интеллигент" в России не соответствует западному слову "интеллектуал".
Слово "интеллектуал" обозначает человека, который верит в силу интеллекта, и
который всё проверяет интеллектом. Русское слово "интеллигент" более относится к
гуманитарным качествам человека. Можно определить Чехова интеллигентом, но Карл
Маркс и Ленин, очевидно, были интеллектуалы.
Русское слово "интеллигенция" было введено русским писателем Боборыкиным около
1860 года. Он применил это слово к группе либералов, которые были увлечены идеей
помощи людям.
Николай Михайловский, лидер русского демократического идеализма, дал ясное
определение слова: "Мы можем сказать с чистой совестью, что мы - интеллигенция.
Потому что мы знаем много вещей. Потому что мы думаем о многих вещах. Наша
профессия - это наука, искусство и литература. ... Наши умы и сердца - с нашим
народом, от которого мы отошли из-за образования. Мы в долгу перед нашим
народом, и этот факт служит основой нашей деятельности".
Михайловский определённо считал интеллигенцию отдельным классом.
Бердяев считал интеллигенцию суперклассом: "Интеллигенция - это часть
человечества, в котором идеальная часть человеческого духа переборола классовые
ограничения".
Русская интеллигенция была одновременно и идеалистической, и демократической, и
все они были страшными индивидуалистами. Индивидуализм составлял основу их
философии. Главное они видели в совершенствовании собственной личности.
Чувство социальной ответственности, граничащее с чувством "собственной вины",
было характерно для русской интеллигенции. Желание материального комфорта и
экономического успеха было абсолютно чуждо интеллигенции. Некоторые жили
неплохо, другие жили бедно, но у всех было одинаковое отношение к жизни. Часто они
демонстрировали чрезмерный идеализм, чрезмерный альтруизм и чрезмерное
самопожертвование. У них совершенно отсутствовал интерес к тому, в каких условиях
они лично живут.
В своей профессиональной жизни они были хорошими учителями, юристами,
инженерами и учёными, способными врачами и хирургами. Но только немногие из них
были хорошими бизнесменами. Они все были, как правило, очень непрактичными.
Отсюда у них отсутствовал реализм в политике. Они жили целиком идеями и идеалами.
Они мечтали о новом мире, и они хотели свободы для всех. Все они были, безусловно,
гуманитариями и бесконечно русскими во всём.
Накуренная комната, стол с самоваром и бутербродами, и г
...Закладка в соц.сетях
