Жанр: Политика
Не убоюсь зла
...е
за день до того, как меня забрали, органы заготовили своеразъяснение. В
материалах дела — обмен письмами между следственным отделом КГБ и их
приемной. На запрос отдела последовал ответ: секретарша, проставляя дату,
попросту ошиблась — Захаров был у них |не пятнадцатого марта, а
пятнадцатого апреля.
Новая накладка! Как же тогда быть с имевшимися в деле показания-|ми
"дворника" о том, что просматривая найденные материалы и наткнувшись на наши
имена, он вспомнил о появившейся за несколько дней до того статье в
"Известиях", где говорилось о нас? Ведь этот номергазеты вышел четвертого
марта! Если дело происходило четырнадцатого марта, то прошло и впрямь
несколько дней, а если четырнадцатого апреля, то подтасовка в захаровском
свидетельстве становится очевидной!
Я конечно, осознавал, что все эти выкладки не помогут мне защитить
себя, но действовал в рамках поставленной перед собой цели: изучать их
методы, а затем, когда появится возможность, — разоблачить. И вот,
анализируя фокусы КГБ с изменением показаний Липавского, с Петуховым и
Захаровым, я думал: почему же у них так много оплошностей, почему они так
халтурно сшили дело? Недостаток профессионализма? Или просто слишком
спешили?
Мысль о том, что охранка почему-то очень торопилась с моим арестом, уже
не раз приходила мне в голову. Что же получается? Их агент Липавский работал
среди нас несколько лет и вот, наконец, вышел на идеальную позицию: мы с ним
поселились в одной комнате. Какие прекрасные возможности открываются перед
ним для сбора оперативной информации, для организации грандиозных
провокаций! Ведь все мои контакты с иностранцами теперь контролировать еще
легче; остается только наблюдать, выждать подходящий момент и всунуть в
очередной пакет, который я собираюсь передать какому-нибудь дипломату,
действительно секретную информацию. КГБ возьмет нас обоих с поличным, а
Липавскому не придется даже саморазоблачаться! И вот именно тогда, когда
многолетние усилия КГБ внедрить провокатора в самый центр нашего движения
увенчались успехом и осталось только собирать плоды, он, не проведя со мной
и трех дней, исчезает, а вскоре в "Известиях" появляется его письмо. А
дело-то не подготовлено! И теперь после моего ареста органам приходится
срочно конструировать его, вводя в игру Петухова, Захарова, тасуя Бейлину с
Ворониной, задерживая Тота и редактируя его показания, перелицовывая
несколько раз свидетельства Липавского...
Никто, конечно, не может знать наверняка, что именно происходило на
верхних этажах партийно-кагебешной власти, но я, изучая свое дело и
вспоминая все, что предшествовало моему аресту, представлял себе ситуацию
примерно так.
После совещания в Хельсинки вопрос о правах человека неожиданно для
СССР оказался центральным в международных отношениях. В Советском Союзе была
создана Хельсинкская группа, в США — комиссия Конгресса и Сената при
участии администрации. Протесты евреев стали энергичнее, связь с Западом --
тесной как никогда. Демонстрации, проведение семинара по еврейской культуре
в семьдесят шестом году были открыто поддержаны ведущими политическими
деятелями Америки. Впервые в истории избирательных кампаний США проблема
соблюдения Советами своих обязательств стала играть такую заметную роль.
Одним из первых шагов нового американского президента Картера был обмен
письмами с Сахаровым. Мне уже не приходилось ломать голову над тем, как
привлечь внимание Запада к заявлениям евреев-отказников или членов
Хельсинкской группы, — корреспонденты буквально рвали их у меня из рук. В
это время, видимо, наверху и было принято решение контратаковать. Началась
новая волна репрессий против диссидентов, активистов национальных и
религиозных движений. Еврейское движение выделялось среди других и по своим
масштабам, и по степени влияния на международную политику. А потому и удар
по нему решили нанести посильнее: не как по "антисоветчикам", а как по
изменникам Родины, благо широким массам определение "евреи — изменники"
слуха, прямо скажем, не режет. Когда сверху поступила соответствующая
команда, КГБ пришлось разработать не самый выгодный, но зато максимально
быстрый вариант операции, пожертвовав при этом ценным агентом и латая дыры
на ходу.
Впрочем, мое удивление тому, что КГБ ничего не подложил мне, когда я
жил в одной комнате с Липавским, оказалось несколько преждевременным. В
самые последние дни знакомства с делом, работая над пятьдесят первым томом,
я обнаружил акт экспертизы копировальной бумаги, "найденной" в моих вещах.
Из него следовало, что перечень мест работы отказников, который принес в КГБ
Захаров, был отпечатан под эту копирку! Очередная липа — хотя бы только
потому, что все мои бумаги, прежде чем я перевез их на квартиру, снятую
Липавским, были тщательнейшим образом распотрошены в январе во время обыска,
и потому документ, относящийся к осени прошлого года, даже случайно не мог
туда затесаться!
Показания Липавского о том, что я занимался списками отказников, были
подкреплены не только подброшенной мне копиркой. С удивлением прочел я
свидетельство Ирины Мусихиной, которая в течение почти года была моей
соседкой по маленькой коммунальной квартире. Ира приехала в Москву откуда-то
с севера и работала медсестрой. Иногда мы с ней встречались на кухне,
вежливо здоровались; бывало, она занимала у меня пятерку до зарплаты,
случалось и наоборот; то она угощала меня домашним печеньем, то я ее --
израильскими бульонными кубиками. Зачастую я возвращался очень поздно и не
мог открыть дверь: Ира считала замок ненадежным и завела в придачу к нему
еще и засов. Мне приходилось будить ее звонками, я смущался, извинялся,
обещал поставить новый замок, но все время забывал об этом. Вот, собственно,
и все наши отношения.
Сейчас выясняется, что ее вызывали на допросы трижды. В первые два раза
она ничего интересного для КГБ не вспомнила, лишь опознала по фотографии
Тота и подтвердила, что видела его несколько раз у меня в гостях. Однако на
третьем допросе все было иначе. "Я знала о том, что Щаранский составляет
списки отказников", — показала Ирина. По черновикам, которые моя соседка,
по ее словам, увидела в мусорном ведре, она поняла, что списки эти
существуют не только на русском языке, но и на английском. Как-то осенью
семьдесят шестого года, проходя мимо моей комнаты, дверь в которую оказалась
открытой, она видела, как я передавал Тоту пачку листов с машинописным
текстом.
Ознакомившись с этим беспардонным враньем, я, конечно, прежде всего
подумал о том, что Мусихина была подсажена в эту квартиру органами. Но
почему же она тогда так сопротивлялась на первых двух допросах?
Наконец, в деле я обнаружил показания нескольких женщин, с чьих квартир
Липавский организовывал нам разговоры с Израилем. Они утверждали, что своими
ушами слышали, как я передавал по телефону списки отказников. Их ложь,
правда, расходилась с ложью Липавского, который говорил о том, что
составление и передача этих списков проводились в полной тайне, зато КГБ
существенно увеличил число свидетелей обвинения.
Хотя я, по понятным причинам, затратил довольно много времени на
изучение документов, связанных с обвинением в шпионаже, в целом они занимали
в деле очень скромное место: всего три сотни страниц из пятнадцати тысяч.
Чтобы пришить мне измену Родине в форме помощи капиталистическим
государствам, мастера детективного жанра из КГБ рисовали широкими мазками
картину международного сионистского заговора: характеристики на
дипломатов-евреев, корреспондентов-евреев — все они, конечно, агенты ЦРУ;
длинный список — более трехсот имен — туристов — сионистских эмиссаров,
справки о том, что представляют из себя организации, к которым они
принадлежат, — своего рода справочник "Кто есть кто в борьбе за советских
евреев"; перечень "преступных акций", то есть демонстраций, прошедших по
всей Америке, с указанием того, что эти акции были инспирированы мной и
моими сообщниками...
Следующая ветвь моих криминальных связей — сенаторы и конгрессмены
США. Среди них евреев меньше, чем нужно КГБ для моего дела, может быть,
поэтому органы составили такую подробную характеристику на
"сенатора-сиониста" Джавитса, с которым я встречался. Они утверждают, что
именно в его окружении созрела идея, которую воплотил потом Джексон в своей
поправке.
В том же разделе — сотни страниц бюллетеня "Протоколы Конгресса" с
выступлениями конгрессменов и сенаторов в защиту советских евреев. Это ли не
лучшее доказательство заговора? Говорят, правда, что это издание никто не
читает: скучно. Что ж, в таком случае я был его самым благодарным читателем,
не пропустив ни слова из сказанного Элбертом и Драйненом, Джексоном и
Джавитсом, Рибиковым и Элизабет Хольцман, Додсом и Черчем. Я вспоминал свои
встречи с этими людьми и письма Авитали, в которых она рассказывала о том,
как они помогают ей, и ни на секунду не сомневался, что и сейчас борьба не
прекращается. Если КГБ не удалось сломить нас, отказников, то и Запада им не
обмануть.
Словно предвидя, что в этом месте я погружусь в воспоминания,
следователи включили сюда письма и открытки моей жены, в которых она
рассказывает о своих беседах с американскими политиками, пишет, что слышала
мой голос по радио или читала взятое у меня интервью. Таких посланий,
конфискованных при обыске, всего десятка два, четыре сотни остальных, не
представлявших интереса для следствия, были, как сказано в деле, "уничтожены
путем сожжения".
Обзоры деятельности комиссии Конгресса США по безопасности и
сотрудничеству в Европе поступили сразу из двух организаций: спецуправления
КГБ СССР и Министерства иностранных дел. Материалы КГБ гораздо полнее: здесь
не только описание того, как была задумана и осуществлена "антисоветская
провокация" по созданию такой антиконституционной, по мнению авторов обзора,
комиссии — ведь в нее входят как конгрессмены, так и представители
администрации, — но и пространные рассуждения о том, что возникновение
комиссии Конгресса и сформирование нашей Хельсинкской группы --
скоординированная враждебная по отношению к СССР акция. Здесь же улики:
доказательства преступных связей между нами.
Материалы о поправке Джексона тоже были получены из двух источников:
МИДа и Министерства внешней торговли. Из МИДа, кроме ее текста и юридических
комментариев к нему, — протоколы всех заседаний комиссии Конгресса и
комитетов Сената, обсуждавших поправку. Интересно, что против нее выступали
капиталисты, руководители крупнейших концернов, мечтающие о торговле с СССР,
а за — профсоюзы, различные общественные организации. Какая-то классовая
солидарность наизнанку...
Министерство внешней торговли подсчитало материальный ущерб, нанесенный
советской экономике сионистами, добившимися принятия поправки. Если бы СССР
был предоставлен статус максимального благоприятствования, то объем торговли
с США, как утверждают министерские специалисты, составил бы около двадцати
миллиардов долларов.
Целый том в деле — статьи и корреспонденции, опубликованные в западной
прессе, выписки из передач зарубежных радиостанций, где есть ссылки на меня
как на источник информации. Запись этих передач зачастую прерывается, и
следует стандартная фраза: "Далее не прослушивается: сильное глушение".
— Тяжелая у вас работа, что и говорить, — смеялся я над
следователями. — Один отдел КГБ глушит передачи, другой от этого страдает!
Были в деле и приятные для меня неожиданности, среди них — фотопленка,
"изъятая у гражданина США Гулда при его выезде из СССР". Несколько кадров
проявили и отпечатали; это оказались фотографии заявлений в мою защиту,
собранных, как я определил по почерку, Диной; не все слова удалось прочесть,
не все подписи разобрать, но я испытывал глубочайшую признательность к
органам за такой дорогой подарок. В части этих заявлений отказники
рассказывают о том, как их допрашивали в КГБ, и я извлек немалую пользу из
сопоставления их слов с официальными протоколами допросов. На одном из
снимков — сопроводиловка Дины к собранным ею материалам, где она не только
перечисляет их, но и сообщает все, что было на допросах наших товарищей:
какие основные вопросы задавали им, какими документами интересуется КГБ, как
формулируется обвинение...
Молодец Дина! Она довольно точно восстановила главные направления моего
дела, и теперь осталось одно — чтобы на воле знали: никаких других
преступлений, кроме наших заявлений и списков отказников, встреч и
пресс-конференций, мне не вменяется в вину. Я тогда, конечно, и представить
себе не мог, какую титаническую работу проделала Дина, кромсая паутину
страха, которой КГБ в те дни опутал евреев; чего ей стоило убедить людей
пренебречь угрозами охранки и рассказать обо всем, что происходило на
допросах; как непросто было при постоянной плотной слежке собрать всю
необходимую информацию и передать ее на Запад.
Но впереди меня ждал еще более потрясающий сюрприз. Одним из главных
моих прегрешений КГБ считал участие в документальном фильме английской
телекомпании "Гранада" "Рассчитанный риск". Теперь я мог убедиться в том,
насколько большое значение они придавали ему. Еще до моего ареста в
Министерство иностранных дел поступил с Лубянки соответствующий запрос, и
вскоре из генерального консульства СССР в Нью-Йорке в Москву прибыли
видеозапись фильма и официальная справка за подписью дипломата Велемирова о
том, какой огромный вред престижу СССР нанесла его демонстрация. Аналогичные
отчеты поступили из советских посольств в Англии, Франции и Дании. В
обвинении по этому поводу говорилось: "Подследственный принял участие в
нелегальной съемке иностранцами фильма, содержащего его клеветнические
измышления о положении национальных меньшинств в СССР". Мне, естественно,
было интересно посмотреть эту ленту, вспомнить, что именно я там измышлял.
Так как следствие обязано знакомить меня со всеми документами, используемыми
обвинением, я потребовал показать мне "Рассчитанный риск".
Возражений не последовало, но оператор — специалист по видеоаппаратуре
— находился в отпуске, и надо было ждать. Между тем я наткнулся на кое-что
поинтереснее: оказывается, после моего ареста та же "Гранада" сняла новый
фильм, на сей раз посвященный мне, под названием "Человек, который зашел
слишком далеко", и он тоже был приобщен к делу как "имеющий доказательную
силу для характеристики враждебной деятельности подследственного". В
частности, в деле цитировались отрывки из интервью, взятого "Гранадой" для
этого фильма у Майкла Шерборна, где он, среди прочего, говорит: "Щаранский
— убежденный сионист. За три года я около ста раз беседовал с ним по
телефону и получил от него множество писем и документов о положении евреев в
СССР".
Я, понятно, заявил, что хочу посмотреть оба фильма, но на это
следователи почему-то согласились не сразу. Пришлось опять конфликтовать с
ними, отказываться подписывать бумагу о том, что с делом ознакомился...
Наконец они пошли на попятный, оператор вернулся из отпуска, и вскоре я уже
сидел в кабинете Губинского перед японским видеомагнитофоном в компании
Володина, Солонченко и Илюхина и смотрел "Рассчитанный риск".
Я увидел на экране Володю, Александра Яковлевича, себя... Думал ли я
тогда, в семьдесят шестом году, давая это интервью для фильма, что увижу его
впервые ровно через два года в Лефортовской тюрьме!.. Но потом оператор
поставил следующую кассету — и у меня перехватило дыхание. Начинался фильм
с показа демонстрации в мою защиту у советского посольства в Лондоне; еще
несколько секунд — и на экране крупным планом появилась Авиталь! Она
говорила на прекрасном иврите — и как говорила!
— А от русской-то совсем уж ничего не осталось! — с удивлением
отметил Губинский.
Дальше пошли кадры с моим добрым другом Майклом Шерборном, Людмилой
Алексеевой, эмигрировавшей из СССР, знакомыми и незнакомыми английскими
евреями, но я плохо воспринимал их слова, все ждал, не появится ли Наташа...
Еще раз показали ее — и все, лента кончилась.
— Поставьте, пожалуйста, снова, — попросил я. Увидев меня в необычной
роли просителя, Илюхин с несвойственным ему ехидством сказал:
— Что, понравилось? Хватит с вас и одного раза. Подследственным
телевизор смотреть не положено.
Эти слова быстро вернули меня к реальности. Я сразу изменил тон:
— Я имею право знакомиться с материалами дела. Мне необходимо понять
каждую фразу, каждое слово из показанных фильмов. Это особенно важно в тех
условиях, в которые вы меня поставили, лишив возможности пригласить
адвоката. А сам я, как вам известно, не юрист и могу лишь догадываться о
том, как вы будете строить свое обвинение. Мои познания в английском и
иврите не настолько хороши, чтобы я мог понять в этом фильме все с первого
раза. Поэтому я настаиваю на том, чтобы мне дали возможность увидеть его
вторично.
После некоторого колебания они согласились, и вот уже снова на экране
моя Авиталь. Когда ее выступление кончилось, я потребовал:
— Верните пленку назад, в этом месте я не разобрал несколько слов.
Оператор не спорил. Прошел час, второй, третий. Кагебешники уже кипели
от злости, но я не уступал, снова и снова заставляя их возвращаться к
началу. Снова и снова Авиталь вела колонну к советскому посольству в Лондоне
— нет, к Лефортовской тюрьме! — требовать моего освобождения.
Наконец терпение Володина лопнуло, и полковник стал кричать на меня:
— Хватит! Вы что думаете — ваша судьба в руках этих людей, а не в
наших? Посмотрите внимательно: это всего лишь студенты и домохозяйки!
...Сегодня, выступая перед людьми в Иерусалиме и Нью-Йорке, Париже и
Лондоне, я благодарю их за поддержку и каждый раз цитирую слова Володина.
Спасибо вам, гражданин полковник, вы подсказали мне точную и эффектную
формулировку: армия студентов и домохозяек одолела в конце концов полчища
КГБ.
Прочитан пятьдесят один том дела. Заполнены моими записями пять толстых
папок. Теперь я должен был подписать протокол о том, что с делом ознакомлен,
после чего начнется подготовка к суду.
Я еще раз перечитал УПК, чтобы узнать все о своих правах на этом этапе.
Оказывается, у меня еще есть возможность заявить ходатайство о дополнении
материалов дела. Но стоит ли этим заниматься? Ведь суд почти наверняка будет
закрытым, и все мои усилия окажутся напрасными. И все же я решил такое
заявление написать: по крайней мере, в деле останутся доказательства
абсурдности и лживости их обвинений.
Двадцать шестое мая семьдесят восьмого года. На оформление закрытия
дела пришли Володин и Илюхин и объявили мне, что и где я должен подписать.
— Прежде я хочу сделать письменное заявление, которое будет включено в
протокол о закрытии, — сказал я.
— Что еще за заявление? — повысил голос Володин. — Хватит мудрить,
давайте действовать по закону. Вот двести первая статья, там все указано, --
и он протянул мне уголовно-процессуальный кодекс.
К счастью, я его заранее прочитал. Перелистав несколько страниц, я
показал полковнику другую статью: двести третью, где говорится об этом моем
праве.
— Да-а, вижу, что адвокат вам действительно не нужен, — раздраженно
заметил Володин. — Ладно, читайте ваше заявление и следователь запишет его
в протокол.
— Ну, нет! — сказал Илюхин, внимательно выслушав меня. — Такую
антисоветчину пишите сами, своей рукой, наш следователь этого делать не
станет.
Что ж, я с удовольствием записал в протокол, что следствие с самого
начала подгоняло дело к заранее вынесенным газетой "Известия" обвинениям,
что их цель — скомпрометировать еврейское эмиграционное движение, что
обвинения либо абсурдны, либо лживы, что дело засекречено, хотя никаких тайн
в его материалах нет, что подбор этих последних тенденциозен и существенно
неполон. Поэтому у меня есть ходатайство о включении в дело дополнительных
документов, и я представлю его в течение пяти дней.
До истечения этого срока я передал следствию более тридцати страниц
текста, в котором — вся "идейная" суть моей защиты. Я не вдавался в
подробности по поводу того, кто что делал, кто что говорил, кто что знал, а
лишь утверждал: деятельность активистов еврейского национального движения не
была инспирирована из-за рубежа, не противоречила ни международному праву,
ни советским законам. Она — результат существующего в СССР положения с
эмиграцией. Я просил представить копии правил, регулирующих выезд из
Советского Союза и дающих ответ на следующие вопросы: можно ли вообще
покинуть страну без приглашения от родственников; вправе ли человек знать,
почему ему отказано в выезде; существуют ли предельные сроки отказа. На
каждый из них должен был, естественно, последовать отрицательный ответ.
После этого на конкретных примерах, собранных нами, я просил объяснить, в
чем причина многолетних отказов футболисту, специалисту по китайской
философии, художнику, летчику, демобилизовавшемуся из армии сразу после
войны...
Следствие утверждает, что мы клеветали, говоря о положении евреев в
СССР. Я просил приобщить к делу справки о том, сколько в СССР школ, где
преподается иврит (ни одной!); сколько книг на этом языке выпущено с конца
двадцатых годов (ни одной, не считая нескольких антисионистских брошюр);
издавалась ли на иврите Тора (ни разу!); может ли человек, желающий
преподавать еврейский язык, зарегистрироваться в качестве частного учителя,
платить налоги и избежать тем самым уголовного преследования за незаконную
деятельность (нет!); преподается ли идиш в школах Еврейской автономной
области (ни в одной!); была ли издана хотя бы одна книга на русском языке по
еврейской истории или культуре (нет!). В доказательство тому, что в СССР
проводится антисемитская кампания, я просил приобщить к делу книгу В.Бегуна
"Ползучая контрреволюция", изданную в СССР совсем недавно, а также шедевр
черносотенного творчества начала двадцатого века "Протоколы сионских
мудрецов" — с тем, чтобы продемонстрировать духовное родство двух этих
произведений.
Я ходатайствовал об очных ставках с Адамским и Петуховым; требовал,
чтобы на суде получили возможность выступить в качестве свидетелей те, кого
мы защищали от преследований. "Так, например, — писал я, — в заявлении
Хельсинкской группы о положении в тюрьмах и лагерях приводятся фамилии около
ста заключенных, готовых дать показания, однако ни один из них не был
допрошен".
Для того, чтобы доказать открытый характер нашей деятельности по
составлению списков отказников, я потребовал приобщить к делу те из них,
которые мы посылали в советские официальные инстанции задолго до осени
семьдесят шестого года, когда мы якобы получили из-за рубежа соответствующее
задание ЦРУ.
Но как опровергнуть заключение экспертизы о том, что списки содержат
секретную информацию? Я обратил внимание адресата на туманность
формулировки, гласящей, что они "в совокупности и в целом" составляют
государственную тайну, и потребовал поставить перед экспертами следующий
вопрос: означает ли это, что в каждом отдельном случае секретности нет, а во
всем списке она присутствует? Если да, то я хочу видеть официальную
инструкцию, объясняющую такой парадокс. Если же нет, то пусть эксперты
приведут хотя бы один пример подобной информации, содержащейся в списках
отказников, и я попрошу очную ставку с тем, от кого ее получил, чтобы
выяснить, как она могла оказаться в заполненной им анкете. Тут расчет был
прост: если КГБ включил в наши списки какие-то секретные сведения, чего я
без Дины установить не мог, это выяснится в ходе очной ставки.
В начале июня ходатайство было подано и через неделю отклонено по всем
до единого пунктам. Дело ушло в суд. Мне оставалось лишь ждать, готовить
себя к предстоящему и развлекаться игрой в шахматы с сокамерником. Он у меня
теперь был новый.
В феврале здоровье Тимофеева резко ухудшилось. Переживания последних
лет не прошли бесследно, и с ним случился микроинфаркт, после чего его
забрали в тюремную больницу.
Недолго побыл я один в камере: уже в марте у меня появился новый сосед
и опять из советской элиты — бывший помощник министра автомобильной
промышленности СССР, атлетического сложения брюнет лет сорока, придавленный,
но, в отличие от Тимофеева, еще не сломленный судьбой.
— Леонид Иосифович Колосарь, — представился он. — Жертва клеветы и
махинаций в высшем аппарате министерства и в Прокуратуре СССР.
— Статья шестьдесят четвертая. Сионист, — кратко отрекомендовался я.
Замешательство его было недолгим.
— Ну, то, что вы еврей, понятно сразу, а вот сионистов я себе
представлял иначе. Неужели против советской власти боролись? — и тут же
поспешно добавил традиционное: — Я сам украинец, но у меня много
друзей-евреев.
— Якщо вы бажаетэ, то можэтэ розмовляты зи мною украиньскою мовою, --
предложил я, перейдя на его родн
...Закладка в соц.сетях
