Жанр: Политика
Экспорт революции. Ющенко, Саакашвили...
... теме недавних
этнических беспорядков в Южной Азии, я все более утверждался во мнении, что то,
как организуются политические выборы и события, происходящие до, во время и
после выборов, можно в известной степени обозначить через понятие рутинизации и
ритуализации коллективного насилия".
Автор изложил репертуар "ритуала" коллективного насилия как перечень
"организованных, ожидаемых, запрограммированных и повторяющихся черт и фаз
внешне спонтанных, хаотических и необузданных действий толпы как агрессора и
преследователя".
Государства "переходного типа", такие как недавно освободившиеся от колониальной
зависимости или перенесшие катастрофический слом прежней государственности
(постсоветские), имеют систему институтов и норм в крайне неравновесном
состоянии. По структуре эта система напоминает постмодернистский текст, в
котором смешаны архаика и современность с их несовместимыми стилями. В качестве
примера один автор приводит для РФ "феноменальную госсимволику (в частности,
систему государственных наград, в которой орден Красной Звезды существует вместе
с орденом Андрея Первозванного), отсутствие общих воззрений на собственное
прошлое. Яркий пример - недавнее открытие в Иркутске памятника Колчаку под звуки
советского гимна. Вместо государства в России возник комплекс случайных
политических институтов, лишенных фундамента и собранных всухую, без раствора".
В таких государствах ряд черт, присущих демократической системе, проявляется не
в форме выработанных на Западе условных театрализованных ритуалов, а в жесткой,
иногда абсурдной форме. К числу таких черт относится предусмотренное сценарием
демократических выборов открытое выражение взаимной враждебности кандидатов и
партий45. В государствах "переходного типа" сцены этой враждебности играются с
применением реального или очень жесткого условного (как это было на Украине)
насилия.
С. Тамбиа пишет: "Демократические" политические выборы в недавно получивших
независимость странах представляют собой один из основных компонентов саги о
коллективном насилии. Более того, поскольку в рассматриваемых нами обществах
ставки на выборах и их результаты представляются очень высокими и важными, и
поскольку выборы позволяют и, фактически, поощряют преднамеренное выражение и
осуществление поляризующей враждебности, постольку они вполне могут затмить все
ранее имевшиеся случаи периодических вспышек рутинного насилия"46.
"Бархатных" революций, уничтожающих стабильное жизнеустройство с большим
потенциалом развития, не могло бы произойти, если бы образованный слой стран
"реального социализма" не воспринял бы мыслительных норм постмодерна. Вот
культурологические описания и общества, и человека восточноевропейских стран
времени "бархатных" революций: "В молодой восточноевропейской интеллигенции
реализовалась специфика "неэкономического" типа цивилизационого развития.
Восточноевропейское общество первым дало миру образец "человека постмодерна",
опередив Запад, который двигался к той же цели иным путем... Оппозицию
коммунистическому режиму в Польше, как впоследствии и в других странах региона,
составляли не конкретные социальные силы и не интересы отдельных групп общества,
а эмоционально окрашенные идеалы и ценности. Приоритет ценностей над интересами
отличает человека традиционного общества, как до известной степени и общества
постмодерна, от материалистически и рационалистически ориентированного человека
эпохи модерна"47.
В Польше "Солидарность", втянув большую часть общества в большой и длительный
спектакль, превратила массы людей в зрителей, которые оторвались от почвы
социальной реальности и были очарованы зрелищем войны призраков. Вот к каким
выводам, согласно Н.Коровицыной, приходят теперь социологи, изучавшие ту
революцию: "Мало кто, наверное, в то время серьезно задумывался о реальных
экономических последствиях происходившего. Вся общественная жизнь была пронизана
мифологизмом, а массовые протесты имели характер преимущественно символический.
Причем изначально существовало явное противоречие между декларативным принятием
идеи общественной трансформации и отсутствием реальной, деятельной поддержки ее
реализации. Преобладало мнение, что рано или поздно ситуация исправится
автоматически как "естественное вознаграждение за принесенные народом жертвы".
Сам протест выражался языком "морального сюрреализма". Для общественных
конфликтов в Восточной Европе в целом характерна театральная, ритуальная
атмосфера. Особенно это относится к Польше, где наиболее сильны традиции
политического символизма".
Более того, "Солидарность" превратила страну не просто в общество спектакля, но
в театр абсурда. Рабочие своими руками уничтожали какой-никакой, а все же
социализм, открывали путь самому тупому и лишенному перспектив капитализму,
будучи фундаменталистски привержены именно ценностям солидарного общества,
ценностям социализма. Вот анализ Н.Коровицыной, напоминающий протокол вскрытия:
"Ценности революции "Солидарности" характеризуются польскими авторами как
фундаменталистские. Я.Станицкис назвала сам феномен этой революции "красивым, но
политически опасным". "Красивая болезнь" 1980-1981 гг., связанная с появлением и
крахом "Солидарности" обернулась "польской драмой"... Радикальные оппоненты режима
одновременно принадлежали к числу приверженцев его фундаментальных черт. Период
"нормализации", начавшийся в Польше с введения военного положения,
характеризуется как ситуация интеллектуального, когнитивного хаоса. Большинство
людей в те годы подтверждало существование социального конфликта, но лишь
немногие могли определить свое место в нем, понять по какую сторону баррикад они
находятся".
Особое внимание философов привлекла совершенно невероятным сценарием Тимишоара -
спектакль, поставленный для свержения и убийства Чаушеску в ходе "полубархатной"
революции в Румынии в 1989 г. 48 Изучающий "общество спектакля" итальянский
культуролог Дж. Агамбен так пишет о глобализации спектакля, т.е. объединении
политических элит Запада и бывшего соцлагеря в серии "бархатных" революций
того времени: "Тимишоара представляет кульминацию этого процесса, до такой
степени, что ее имя следовало бы присвоить всему новому курсу мировой политики.
Потому что там секретная полиция, организовавшая заговор против себя самой,
чтобы свергнуть старый режим, и телевидение, показавшее без ложного стыда и
фиговых листков реальную политическую функцию СМИ, смогли осуществить то, что
нацизм даже не осмеливался вообразить: совместить в одной акции чудовищный
Аушвиц и поджог рейхстага.
Впервые в истории человечества похороненные недавно трупы были спешно выкопаны,
а другие собраны по моргам, а затем изуродованы, чтобы имитировать перед
телекамерами геноцид, который должен был бы легитимировать новый режим. То, что
весь мир видел в прямом эфире на телеэкранах как истинную правду, было
абсолютной неправдой. И, несмотря на то, что временами фальсификация была
очевидной, это было узаконено мировой системой СМИ как истина - чтобы всем
стало ясно, что истинное отныне есть не более чем один из моментов в
необходимом движении ложного. Таким образом, правда и ложь становятся
неразличимыми, и спектакль легитимируется исключительно через спектакль. В
этом смысле Тимишоара есть Аушвиц эпохи спектакля, и так же, как после Аушвица
стало невозможно писать и думать, как раньше, после Тимишоары стало невозможно
смотреть на телеэкран так же, как раньше".
В телерепортажах из Тимишоары было видно, что перед камерами выкапывают не тела
"расстрелянных секуритате" людей, а трупы, привезенные из моргов - со швами,
наложенными после вскрытия. Люди видели эти швы, но верили комментариям
дикторов. Этот опыт показал, что при бьющей на эмоции картинке ложь можно не
скрывать, люди все равно поверят манипулятору49. В самые последние годы для
постановки кровавых спектаклей привлекаются (неважно, прямо или косвенно)
организации террористов. Сам современный терроризм остается плохо изученным, и
контролировать его наличными средствами государственные службы пока не могут.
Тимишоара - крайний случай, в последних версиях "бархатных" революций -
"оранжевых" - режиссеры ставят спектакли радостные, толпу соединяют чувством
восторга. В одной редакционной статье о событиях на Майдане в Киеве сказано:
"Апельсиновые гуманитарные технологи показали, как можно эффективно использовать
революционную романтику, столь милую сердцам интеллектуалов и молодёжи".
Московский культуролог В.Осипов очарован режиссурой "оранжевой революции" на
Украине: "Оранжевая революция" осуществлялась мотивированным и хорошо
тренированным активом, в подготовку которого были инвестированы немалые
средства. Кроме того, она имела постоянное музыкальное сопровождение.
Практически все популярные украинские рок-команды непрерывно выступали на
Майдане, задавая всему происходящему возбуждающую, восторженную атмосферу,
поддерживая дух праздника... Меня поразило, что организаторам удалось несколько
недель сохранять в людях состояние энтузиазма и восторга. С активом палаточного
городка всё было проще - они жили на Майдане постоянно, получали деньги; но
держать в заведённом состоянии толпы киевлян и приезжих, ежедневно приходивших
на площадь - сложная и важная гуманитарно-технологическая задача. "Оранжевые"
решили её на "хорошо". Им удалось мобилизовать массовое народное движение. В том
числе - у тысяч людей, ставших инструментом производства этой иллюзии".
Вот - свойство хорошо поставленного спектакля эпохи постмодерна - сами зрители
становятся "инструментом производства иллюзии". Достаточно сравнительно
небольших начальных инвестиций, чтобы запустить двигатель спектакля, а затем он
работает на энергии эмоций, самовоспроизводящихся в собранную на площади толпу.
Объект манипуляции сам становится топливом, горючим материалом - идет цепная
реакция в искусно созданном человеческом "реакторе".
Квалификация режиссеров видна и в том, что в правильной дозировке
стимулировались сильные эмоции, вступавшие в резонанс и дающие кооперативный
эффект подавления рационального сознания - эмоции восторга и страха. В.Осипов
делает такое наблюдение: "Поддерживалась особая атмосфера приподнятости,
сдобренной страхом. Лидерам оппозиции нужно было удерживать актив в напряжении
известиями о промежуточных победах и всё новых угрозах. И они делали это очень
искусно"50.
Важным результатом этих революций-спектаклей становится не только изменение
власти (а затем также и других важных в цивилизационном отношении институтов
общества), но и порождение, пусть на короткий срок, нового народа. Возникает
масса людей, в сознании которых как будто стерты исторически сложившиеся
ценности культуры их общества, и в них закладывается, как дискета в компьютер,
пластинка с иными ценностями, записанными где-то вне данной культуры.
Р.Шайхутдинов пишет о том, что происходило на Майдане и на что с остолбенением
смотрела и старая власть, и здравомыслящая (не подпавшая под очарование
спектакля) масса украинцев: "Этот новый народ (народ новой власти) ориентирован
на иной тип ценностей и стиль жизни. Он наделён образом будущего, который
действующей власти отнюдь не присущ. Но действующая власть не видит, что она
имеет дело уже с другим - не признающим её - народом!"
Создание "нового народа" (или даже новой нации) в ходе подобных революций - один
из ключевых постулатов их доктрины. Так при разрушении государственности всего
СССР в массовое сознание было запущено понятие-символ "новые русские". Вот как
объясняли появление этого "нового народа" идеологи, которые готовили большую
"бархатную" революцию 1991 г. в Москве. В газете "Утpо России" (органе
Демократического союза) в марте того года Вадим Кушниp пишет в статье "Война
объявлена, претензий больше нет": "Вот почему я за войну. Война лучше худого
лживого мира. После взрыва, находясь в эпицентре сверхситуации, ведя войну всех
со всеми, мы сумеем стать людьми. Страна должна пройти через испытания... Война
очищает воздух ото лжи и трусости.
Нынешняя "гpажданка" скорее будет напоминать американскую, между Севеpом и Югом...
Сражаться будут две нации: новые русские и старые русские. Те, кто смогут
прижиться к новой эпохе и те, кому это не дано. И хотя говорим мы на одном
языке, фактически мы две нации, как в свое время американцы Северных и Южных
штатов... Скоро, очень скоро у нас у всех появится свобода выбора. Поверьте, это
очень увлекательное занятие".
Таким образом, "оранжевые" революции, как революции эпохи постмодерна,
отличаются от революций эпохи модерна очень важным и трудно осознаваемым
свойством. Они "включают" и в максимально возможной степени используют
сплачивающий и разрушительный ресурс этничности. Революции индустриальной эпохи,
даже будучи мотивированы задачами национального освобождения, сплачивали своих
сторонников рациональными идеалами социальной справедливости. Они шли под
лозунгами классовой борьбы, под знаменем интернационализма людей труда и, можно
сказать, маскировали этничность социальной риторикой.
Постмодерн отверг эту рациональность, уходящую корнями в Просвещение и
представленную в данном случае прежде всего марксизмом и близкими к нему
идеологиями. Отвергая ясные и устойчивые структуры общества и общественных
противоречий, постмодерн заменяет класс этносом, что и позволяет ставить
насыщенные эмоциями политические спектакли, из которых исключается сама проблема
истины. Здесь открывается пространство для ничем не ограниченной мифологии,
ценность которой определяется только ее эффективностью.
Опыт показал, что политизированная этничность может быть создана буквально "на
голом месте" в кратчайшие сроки, причем одновременно с образом врага, которому
разбуженный этнос обязан отомстить или от которого должен освободиться.
Достигаемая таким образом сплоченность и готовность к самопожертвованию по своей
интенсивности не идут ни в какое сравнение с тем, что обеспечивают мотивы
социальной справедливости или повышения благосостояния. При этом большие массы
образованных людей могут прямо на глазах сбросить оболочку цивилизованности и
рациональности и превратиться в архаичную фанатичную толпу. Власть, действующая
в рамках рациональности Просвещения, с такой толпой в принципе не способна
конструктивно взаимодействовать (что и показали, например, события конца 80-х и
90-х годов в Средней Азии, на Кавказе и в Югославии).
В ряде случаев сдвиг к рациональности постмодерна провоцирует нежелательную
этнизацию и архаизацию обществ, как это происходит, например, в развивающихся
странах, переживающих новый всплеск трайбализма, усиления родо-племенного
сознания и организации. Не менее сложные проблемы обещает неожиданный возврат
казалось бы навсегда ушедшего в прошлое этнического сознания в странах Запада.
Но чаще всего агрессивное этническое сознание разжигается в государствах
переходного типа в политических или преступных целях.
На эту способность духовной матрицы постмодерна провоцировать и искусственно
интенсифицировать этногенез, указывают и антропологи. Дж. Комарофф задается
вопросом, не используется ли эта способность как средство утопить борьбу за
разрешение социальных противоречий в хаосе межэтнических столкновений. Он пишет:
"О нашем времени часто говорят как о периоде множественности форм субъектности,
расплывчатости чувства индивидуальности, как о времени антитоталитарных сил,
благодаря которым многое в нашей жизни оказывается непредсказуемым,
непоследовательным и полифоничным. Однако неомодернистская политика
самоосознания обнаруживает прямо противоположную направленность на такое
устройство мира, при котором от Узбекистана до Юкатана, от Анкориджа до
Карфагена и от Порт-Морсби до Порт-Элизабет этничность и национальный статус
используются как основы для складывания тоталитарных, сплоченных и высоко
централизованных субъектов как на индивидуальном, так и на коллективном уровнях.
Возможно ли считать, что постмодернистское увлечение полиморфизмом является
всего лишь извращением, то есть что оно - некий результат этноцентричного евроамериканского
буржуазного сознания, отражающего собственную политику безразличия
по отношению к требованиям и защите прав обездоленных?"51
Не будем здесь углубляться в этот вопрос, но отметим лишь, что антисоветские
революции в СССР и в Европе, сходная по типу операция против Югославии в
огромной степени и с большой эффективностью опирались на искусственное
разжигание агрессивной этничности. Технологии, испытанные в этой большой
программе, в настоящее время столь же эффективно применяются против
постсоветских государств и всяких попыток постсоветской интеграции. Видимо, в
недалеком будущем с крупномасштабным применением этого оружия придется
столкнуться и Российской Федерации.
Отсюда видно, что эффективно проведенная "оранжевая революция" означает
фундаментальное событие в судьбе общества - разрыв непрерывности. Часть
населения, подчинившись гипнозу спектакля, выпадает из традиций и привычных норм
рациональности предыдущего общества - "перепрыгивает в постмодерн". Но при этом
она разрывает и свою связь с реальностью страны, ее новые ценности и "стиль
жизни" не опираются на прочную материальную и социальную базу. Будет ли эта
реальность меняться так, чтобы прийти в соответствие с новыми ценностями - или
всей этой "оранжевой" молодежи придется пройти через период тяжелой фрустрации и
вернуться на грешную землю в потрепанном виде? Проблема в том, что сама
"рациональность постмодерна" исключает сами эти вопросы и возможность
предвидения - один спектакль сменяется другим, и человек не замечает, как
становится зрителем-"бомжем", без традиций и без почвы.
Глава 4. "Бархатные революции" как программа манипуляции сознанием
"Бархатные" революции в качестве одного из главных своих этапов имеют уличное
действие невооруженной толпы, как правило в столице государства. Это - большой
политический спектакль, поставленный с применением специальных технических и
художественных средств. Он оказывает сильнейшее воздействие на сознание как
вовлеченных в толпу людей, так и на зрителей - жителей города и значительной
части населения страны, наблюдающих спектакль по телевидению. Практически всегда
эти революции становятся общемировым спектаклем, к трансляции которого
привлекаются мировые СМИ.
Из этого видно, что главной задачей постановщиков спектакля "бархатной"
революции является создание соответствующей их задачам толпы. Это означает, вопервых,
привлечение к действию достаточной массы людей, их концентрация в нужных
точках городского пространства, удержание их в нужных местах в течение
необходимого времени и такая обработка их сознания, чтобы толпа по сигналам
режиссеров точно выполняла именно те действия, которые требуются по сценарию.
Это достигается посредством манипуляции сознанием исходя из богатого опыта по
изучению толпы как особого типа человеческих коллективов. Сначала практические
политики и философы систематизировали эмпирический опыт, позже к этой работе
подключилась наука - социальная психология.
Социальная психология имеет в качестве объекта не отдельную личность, а группы
людей. С точки зрения возможности манипулировать поведением человеческих масс
большое значение для возникновения целого большого направления социальной
психологии имели книги Гюстава Лебона ("Макиавелли массового общества", как
назвали его недавно) "Психология масс" и "Душа толпы" (1895). Идеи, высказанные
Лебоном, дополняли и развивали многие психологи и философы (например, З.Фрейд в
книге "Массовая психология и анализ человеческого Я"). На прошедшей в середине
1990-х годов в США дискуссии о месте социальной психологии ее прикладная роль
был определена инициатором дискуссии четко - "разработка систематизированных
техник формирования образа мыслей и поведения людей в отношении друг друга, то
есть разработка поведенческих технологий"52. Начиная с 60-х годов ХХ века
социальная психология перешла к массированным экспериментальным исследованиям,
на базе которых и вырабатывались "поведенческие технологии".
Давно было подмечено, что у человека, который находится в тесном и прямом
контакте с большой массой людей, резко меняется сознание. Ницше писал: "Когда
сто человек стоят друг возле друга, каждый теряет свой рассудок и получает
какой-то другой". Лебон в своей книге "Психология масс" перечисляет подмеченные
им особенности толпы как краткоживущего человеческого коллектива. Приведем его
тезисы из раздела "Душа толпы".
В толпе "сознательная личность исчезает, причем чувства и идеи всех отдельных
единиц, образующих целое, принимают одно и то же направление. Образуется
коллективная душа, имеющая, конечно, временный характер, но и очень определенные
черты... Индивид, пробыв несколько времени среди действующей толпы, под влиянием
ли токов, исходящих от этой толпы, или каких-либо других причин - неизвестно,
приходит скоро в такое состояние, которое очень напоминает состояние
загипнотизированного субъекта".
Толпа - качественно новая система, а не конгломерат несвязанных единиц. В ней
"нет ни суммы, ни среднего входящих в ее состав элементов, но существует
комбинация этих элементов и образование новых свойств". Лебон пишет: "Индивид в
толпе приобретает сознание непреодолимой силы, и это сознание дозволяет ему
поддаваться таким инстинктам, которым он никогда не дает волю, когда бывает
один. В толпе же он менее склонен обуздывать эти инстинкты, потому что толпа
анонимна и не несет на себе ответственности. Чувство ответственности,
сдерживающее всегда отдельных индивидов, совершенно исчезает в толпе".
Сознание толпы приобретает черты специфической рациональности постмодерна - из
этого сознания выпадает проблематика истины. Главным критерием, определяющим
восприятие толпы, становится привлекательность сообщений. Лебон пишет: "Толпа
никогда не стремилась к правде; она отворачивается от очевидности, не нравящейся
ей, и предпочитает поклоняться заблуждению, если только заблуждение это
прельщает ее. Кто умеет вводить толпу в заблуждение, тот легко становится ее
повелителем; кто же стремится образумить ее, тот всегда бывает ее жертвой".
Свойством сознания толпы является нетерпимость, отказ от рационального,
диалогического типа рассуждений. Лебон пишет: "Толпе знакомы только простые и
крайние чувства; всякое мнение, идею или верование, внушенные ей, толпа
принимает или отвергает целиком и относится к ним или как к абсолютным истинам,
или же как к столь же абсолютным заблуждениям. Так всегда бывает с верованиями,
которые установились путем внушения, а не путем рассуждения... Каковы бы ни были
чувства толпы, хорошие или дурные, характерными их чертами являются
односторонность и преувеличение... Сила чувств в толпе еще более увеличивается
отсутствием ответственности, особенно в толпе разнокалиберной".
Человек в толпе обладает удивительно высокой восприимчивостью к внушению. Лебон
пишет: "В толпе всякое чувство, всякое действие заразительно, и притом в такой
степени, что индивид очень легко приносит в жертву свои личные интересы интересу
коллективному. Подобное поведение, однако, противоречит человеческой природе, и
потому человек способен на него лишь тогда, когда он составляет частицу толпы...
Прежде чем он потеряет всякую независимость, в его идеях и чувствах должно
произойти изменение, и притом настолько глубокое, что оно может превратить
скупого в расточительного, скептика - в верующего, честного человека - в
преступника, труса - в героя. Отречение от всех своих привилегий, вотированное
аристократией под влиянием энтузиазма в знаменитую ночь 4 августа 1789 года,
никогда не было бы принято ни одним из ее членов в отдельности".
Лебон много места уделяет изменчивости толпы - ее удивительной способности
моментально, "все разом" реагировать на импульсы, получаемые от вожаков. Это
показывает, что человек в толпе действительно обладает новым качеством,
становится элементом новой системы. Он не обдумывает свои действия, а мгновенно
подчиняется полученному каким-то образом сигналу.
Наконец, Лебон выдвигает одно важное положение, которое, видимо, опережало его
время и, наверное, вызывало у современников удивление. Но сегодня, с развитием
радио и телевидения, оно стало очень актуальным. Суть его в том, что для
образования толпы не является необходимым физический контакт между ее частицами.
Лебон пишет: "Тысячи индивидов, отделенных друг от друга, могут в известные
моменты подпадать одновременно под влияние некоторых сильных эмоций или какогонибудь
великого национального события и приобретать, таким образом, все черты
одухотворенной толпы... Целый народ под действием известных влияний иногда
становится толпой, не представляя при этом собрания в собственном смысле этого
слова".
Именно это мы и наблюдаем в последние десятилетия: население, подверженное
постоянному воздействию масс-культуры и телевидения, превращается в огромную
виртуальную толпу. Эта толпа находится не на площади, а в уютных квартирах у
телевизоров, но вся она не структурирована и слушает одних и тех же лидеров и
пророков, не вступая с ними в диалог.
Все перечисленные свойства толпы оказываются присущи тем толпам, которые
организуются для совершения "бархатных" революций. О событиях на Украине
А.Чадаев пишет: "О прочих условиях, вроде международного давления, массового
выражения вдруг появившейся "гражданской позиции" звёздами искусства и спорта,
возникновения субкультуры народно-революционного творчества, ритуального
шельмования тех немногочисленных заметных одиночек, которые посмели выступить
против "восставшего народа" в поддержку "Страшного Кровавого Режима", не стоит и
говорить - это следствия [главного] условия: ситуации разгоревшегося пожара, на
который сбегаются все, кому не лень".
В обращении к толпе в ходе таких революций политики применяют все главные
средства манипуляции сознанием. Первым таким средством можно с
...Поділитися у соцмережах