Жанр: Политика

Экспорт революции. Ющенко, Саакашвили...

сторінка №3

и одновременное во времени и географическом пространстве".

Главное действующее лицо в установлении или подрыве гегемонии - интеллигенция.
Именно создание и распространение идеологий, установление или подрыв гегемонии
того или иного класса - главный смысл существования интеллигенции в современном
обществе. Это нагляднее всего видно как раз на примере "бархатных" революций
конца ХХ века. Например, основную роль в подрыве легитимности политической
системы ПНР сыграла участвующая в движении "Солидарность" специфическая польская
интеллигенция.

Вот к какому выводу пришли польские ученые, изучая эту историю: "Автор и
исполнитель программы "Солидарности" - образованный класс. Он сформировался под
влиянием национального, политического и культурного канона польского романтизма,
культа трагического героя, подчинения политической активности моральным
требованиям и приоритета эмоций над рационалистическим типом поведения.
Мифологизация политики, сведение ее к этической сфере, подмена политической
конкретики абстракциями - результат огромного влияния художественной литературы
на формирование политической традиции страны в ХIХ в. Это влияние сохранилось и
даже усилилось во время войн и общественных кризисов ХХ в. Оно характерно и для
1948-1989 гг., когда литература выполняла роль "невидимого правительства", а
"польским героем" был, по выражению И.Курчевской, ангелоподобный член идеального
с моральной точки зрения сообщества, католик, защитник наследия национальной
культуры, но не гражданин в представлении западной демократии"14.

Учение Грамши о гегемонии стало важной главой в современной политологии. С
использованием предложенной им методологии ведется много прикладных исследований
и разработок. Во многих случаях противостоящие политические силы сознательно
планировали свою кампанию как борьбу за гегемонию в общественном сознании по
конкретному вопросу. Так было, например, в Великобритании во время кампании
Тэтчер по приватизации в 1984-1985 гг. - английские профсоюзы,
противодействующие приватизации, пытались склонить на свою сторону общественное
мнение, но проиграли соревнование за гегемонию. В результате англичане дали
согласие на приватизацию и отшатнулись от тэтчеризма только, когда испытали ее
последствия на своей шкуре.

Исходя из положений этой теории была "спроектирована" и гласность в СССР как
программа по подрыву гегемонии советского строя. Когда "кризис гегемонии" созрел
и возникает ситуация "войны", нужны уже, разумеется, не только "молекулярные"
воздействия на сознание, но и быстрые целенаправленные операции, особенно такие,
которые наносят сильный удар по сознанию, вызывают шок (типа провокации в
Румынии в 1989 г. или "путча" в Москве в августе 1991 г.). Эти открытые действия
по добиванию власти, утратившей культурную гегемонию, ведут, согласно концепции
Грамши (в отличие от Маркса), не классовые организации, а исторические блоки -
временные союзы внутренних и внешних сил, объединенных конкретной краткосрочной
целью свержения власти. Эти блоки собираются не по классовым принципам, а
ситуативно, и имеют динамический характер. Их создание и обновление - важная
часть политической деятельности.

Теория революции Грамши развивается множеством авторов, на ее основе пишутся
даже учебники. К ним относится, например, книга Дж.Шарпа "От диктатуры к
демократии. Концептуальные основы освобождения". Она издана в 1993 году и
является учебным пособием для активистов "оранжевых революций". Лежащая в основе
этого текста доктрина управления сознанием масс и идеология экспорта демократии
отчетливо проявились в уже произошедших грузинских и украинских событиях15.
Текст Дж.Шарпа размещен на сайте его собственного института (www.aeinstein.org),
а также на сайтах грузинской "Кмары" и молодежной организации белорусской
оппозиции "Зубр", созданной для борьбы с "диктатурой Лукашенко". Имеется он и на
российских сайтах16.

В логике учения Грамши велся подрыв гегемонии социалистических сил в СССР и
странах Восточной Европы в 70-80-е годы. Этому служил и самиздат, и передачи
специально созданных на Западе радиостанций, и массовое производство анекдотов,
и работа популярных юмористов или студенческое движение КВН в СССР. Массовая
"молекулярная" агрессия в сознание велась непрерывно и подтачивала культурное
ядро.

Особое значение имел театр. В США сделаны диссертации о роли театра в разрушении
культурного ядра социалистических стран17. Так, например, рассмотрена работа
известного в ГДР театра Хайнера Мюллера, который в своих пьесах ставил целью
"подрыв истории снизу". Это - типичный пример явления, названного "антиинституциональный
театр", то есть театр, подгрызающий общественные институты.
Согласно выводам исследования, постановщики сознательно "искали трещины в
монолите гегемонии и стремились расширить эти трещины - в перспективе вплоть до
конца истории". Концом истории издавна было названо желаемое крушение
противостоящего Западу "советского блока".


Вершиной этой "работы по Грамши" была, конечно, перестройка в СССР
("грамшианская революция"). Она представляла собой интенсивную программу по
разрушению идей-символов, которыми легитимировалось идеократическое советское
государство. Мир символов упорядочивает историю народа, общества, страны,
связывает в нашей коллективной жизни прошлое, настоящее и будущее. В отношении
прошлого символы создают нашу общую память, благодаря которой мы становимся
народом. В отношении будущего символы соединяют нас в народ, указывая, куда
следовало бы стремиться и чего следовало бы опасаться. Тем свойством, благодаря
которому символы выполняют свою легитимирующую роль, является авторитет. Символ,
лишенный авторитета, становится разрушительной силой - он отравляет вокруг себя
пространство, поражая целостность сознания людей.

Как писал известный католический богослов Р.Гвардини, "разрушение авторитета
неизбежно вызывает к жизни его извращенное подобие - насилие". Огромным
экспериментом был тот "штурм символов", которым стала Реформация в Западной
Европе. Ее опыт глубоко изучил Грамши при разработке учения о гегемонии.
Результатом Реформации была такая вспышка насилия, что Германия потеряла 2/3
населения.

Поскольку советское государство было идеократическим, его легитимация и
поддержание гегемонии опирались именно на авторитет символов и священных идей, а
не на политический рынок индивидуального голосования. Во время перестройки
идеологи перешли от "молекулярного" разъедания мира символов, который вели
"шестидесятники", к его открытому штурму. Этот штурм был очень эффективным.

Важное отличие теории революции Грамши от марксистской и ленинской теорий было и
то, что Грамши преодолел свойственный историческому материализму прогрессизм. И
Маркс, и Ленин отвергали саму возможность революций регресса. Такого рода
исторические процессы в их концепциях общественного развития выглядели как
реакция или контрреволюция. Как видно из учения о гегемонии, любое государство,
в том числе прогрессивное, может не справиться с задачей сохранения своей
культурной гегемонии, если исторический блок его противников обладает новыми,
более эффективными средствами агрессии в культурное ядро общества.

У Грамши перед глазами был опыт фашизма, который применил средства манипуляции
сознанием, относящиеся уже к эпохе постмодерна и подорвал гегемонию буржуазной
демократии - совершил типичную революцию регресса. Но теория истмата оказалась
не готова к такому повороту событий. Недаром немецкий философ Л.Люкс после опыта
фашизма писал: "Благодаря работам Маркса, Энгельса, Ленина было гораздо лучше
известно об экономических условиях прогрессивного развития, чем о регрессивных
силах". При этом, опять же, подрыв культурных устоев, которые могли бы
противостоять соблазнам фашизма, проводился силами интеллигенции. Л.Люкс
замечает: "Именно представители культурной элиты в Европе, а не массы, первыми
поставили под сомнение фундаментальные ценности европейской культуры. Не
восстание масс, а мятеж интеллектуальной элиты нанес самые тяжелые удары по
европейскому гуманизму, писал в 1939 г. Георгий Федотов".

Более того, элита советских коммунистов, получившая в 30-е годы образование,
основанное на прогрессистских постулатах Просвещения (в версии исторического
материализма), долго не могла поверить, что в Европе может произойти такой сдвиг
в сфере сознания. Это не позволило осознать угрозу фашизма в полном объеме. Это
особо подчеркивает Л.Люкс: "После 1917 г. большевики попытались завоевать мир и
для идеала русской интеллигенции - всеобщего равенства, и для марксистского
идеала - пролетарской революции. Однако оба эти идеала не нашли в
"капиталистической Европе" межвоенного периода того отклика, на который
рассчитывали коммунисты. Европейские массы, прежде всего в Италии и Германии,
оказались втянутыми в движения противоположного характера, рассматривавшие идеал
равенства как знак декаданса и утверждавшие непреодолимость неравенства рас и
наций. Восхваление неравенства и иерархического принципа правыми экстремистами
было связано, прежде всего у национал-социалистов, с разрушительным стремлением
к порабощению или уничтожению тех людей и наций, которые находились на более
низкой ступени выстроенной ими иерархии. Вытекавшая отсюда политика уничтожения,
проводившаяся правыми экстремистами, и в первую очередь национал-социалистами,
довела до абсурда как идею национального эгоизма, так и иерархический принцип".

Оптимизм, которым было проникнуто советское мировоззрение, затруднил понимание
причин и глубины того кризиса Запада, из которого вызрела фашистская революция.
Л.Люкс пишет по этому поводу: "Коммунисты не поняли европейского пессимизма, они
считали его явлением, присущим одной лишь буржуазии... Теоретики Коминтерна
закрывали глаза на то, что европейский пролетариат был охвачен пессимизмом почти
в такой же мере, как и все другие слои общества. Ошибочная оценка европейского
пессимизма большевистской идеологией коренилась как в марксистской, так и в
национально-русской традиции".

Опыт фашизма показал ограниченность тех теорий общества, в которых не
учитывалась уязвимость надстройки, общественного сознания. Крупнейший психолог
нашего века Юнг, наблюдая за пациентами-немцами, написал уже в 1918 г., задолго
до фашизма: "Христианский взгляд на мир утрачивает свой авторитет, и поэтому
возрастает опасность того, что "белокурая бестия", мечущаяся ныне в своей
подземной темнице, сможет внезапно вырваться на поверхность с самыми
разрушительными последствиями".

Потом он внимательно следил за фашизмом и все же в 1946 г. в эпилоге к своим
работам об этом массовом психозе ("немецкой психопатии") признал: "Германия
поставила перед миром огромную и страшную проблему". Он прекрасно знал все
"разумные" экономические, политические и пр. объяснения фашизма, но видел, что
дело не в реальных "объективных причинах". Загадочным явлением был именно
массовый, захвативший большинство немцев психоз, при котором целая разумная и
культурная нация, упрятав в концлагеря несогласных, соединилась в проекте,
который вел к краху.

Иррациональные установки владели умами интеллигенции и рабочих во время
"бархатных" революций в странах Восточной Европы. Они ломали структуры надежно
развивавшегося общества и расчищали дорогу капитализму, вовсе того не желая.
Польские социологи пишут об этом явлении: "Противостояние имело
неотрадиционалистский, ценностно-символический характер ("мы и они"), овеяно
ореолом героико-романтическим - религиозным и патриотическим.
"Нематериалистическим" был сам феномен "Солидарности", появившийся и
исчезнувший... Он активизировал массы, придав политический смысл чисто моральным
категориям, близким и понятным "простому" человеку - таким, как "борьба добра со
злом"... Широко известно изречение А.Михника: "Мы отлично знаем, чего не хотим, но
чего мы хотим, никто из нас точно не знает".

Подобный слом произошел в СССР в конце 80-х годов. Поведение огромных масс
населения нашей страны стало на время обусловлено не разумным расчетом, не
"объективными интересами", а именно всплеском коллективного бессознательного.
Это поведение казалось той части народа, которая психозом не была захвачена,
непонятным и необъяснимым. В некоторых частях сломанного СССР раскачанное
идеологами коллективное бессознательное привело к крайним последствиям. Возьмите
Армению начала 90-х годов. Нет смысла искать разумных расчетов в ее войне с
Азербайджаном - шансов на успех в такой изнурительной войне почти не было. Это -
массовый психоз, вызванный политиками для свержения советского строя и
разрушения СССР.

"Процесс начавшихся на постсоветском пространстве народно-демократических
революций обрел облик, характерный для неустойчивых эмоционально-психологических
состояний. Вчера по отношению к властям - высочайший рейтинг политического
доверия и симпатии, завтра - катастрофический провал, антагонизм, приводящий
вчерашних кумиров практически к свержению. Так случилось с Шеварднадзе, Кучмой,
Акаевым"18.

Перестройка и начальная фаза рыночной реформы в СССР - чистый случай революции
регресса, и его совершенно не могло предсказать советское обществоведение исходя
из теорий революции Маркса и Ленина. Кто в 90-е годы поддержал Ельцина, если не
считать ничтожную кучку "новых русских" с их разумным, даже циничным расчетом, и
сбитую с толку либеральную интеллигенцию? Поддержали именно те, в ком взыграло
обузданное советским строем антицивилизационное коллективное бессознательное.
Эти внеклассовые массы людей, освобожденные от рациональности заводов и КБ,
правильно поняли клич Ельцина "я дал вам свободу!" В самом понятии рынок их слух
ласкал эпитет: стихийный регулятор. А понятие плана отталкивало неизбежной
дисциплиной. И к этим людям, как запорожцы босым, но пьяным и веселым, КПРФ
взывала: выберите нас, мы восстановим производство и вернем вас к станку и за
парты.

Когда такая революция регресса происходит с половиной народа и он начинает "жечь
костры и в церковь гнать табун", то это - национальная катастрофа. Это вовсе не
возврат к досоветской российской цивилизации ("контрреволюция через 70 лет"), а
"революция гунна", имеющая цивилизационное измерение. В РФ оно выражается в
демонтаже главных структур современной цивилизации - промышленности, науки,
образования, больших технических систем (типа Единой энергетической системы).

Революция может иметь причиной глубокий конфликт в отношении всех
фундаментальных принципов жизнеустройства, всех структур цивилизации, а вовсе не
только в отношении способа распределения произведенного продукта ("прибавочной
стоимости"). Например, многие немецкие мыслители первой половины ХХ в. считали,
что та революция в Германии, которая возникла в результате Первой мировой войны,
имела в своем основании отношение к государству. О.Шпенглер приводит слова
видного консерватора И.Пленге о том, что это была "революция собирания и
организации всех государственных сил ХХ века против революции разрушительного
освобождения в ХVIII веке". О.Шпенглер поясняет: "Центральной мыслью Пленге было
то, что война привела к истинной революции, причем революции социалистической.

"Социализм есть организация", он предполагает плановое хозяйство и дисциплину,
он кладет конец эпохе индивидуализма"19.

Понятно, что такая революция совершенно противоречит теории Маркса, ибо для
марксизма государство - лишь паразитический нарост на обществе. О.Шпенглер
отмечает: "Маркс и в этом отношении превратился в англичанина: государство не
входит в его мышление. Он мыслит при помощи образа society -
безгосударственно"20.

Главным предметом данной книги является специфический тип революций, который
иногда обозначается словом "цветные", а чаще словом "оранжевые" - по названию
самой крупной из них, которая произошла на Украине в конце 2004-начале 2005 г.
Две другие сходные революции имели место в 2000 г. в Югославии и в 2003 г. в
Грузии. Описание и анализ "оранжевых" революций предваряет краткий очерк их
предшественниц, особенно "бархатных" революций 80-х годов в восточноевропейских
социалистических странах.

"Оранжевые" революции - это революции, не просто приводящие к смене властной
верхушки государства и его геополитической ориентации, а и принципиально
меняющие основание легитимности всей государственности страны. Более того,
меняется даже местонахождение источника легитимности, он перемещается с
территории данного государства в метрополию, в ядро мировой системы капитализма.
Такое глубокое изменение государственности имеет цивилизационное измерение.

Наблюдатели, следующие представлениям о революциях, принятым в историческом
материализме (революция как смена формации), отрицают за "бархатными" и
"оранжевыми" операциями по смене власти статус революций. Российские политологи
О. Маслов, А. Прудник так пишут об "оранжевой" революции в Грузии и на Украине:
"События 1991 года не могут быть названы бархатной революцией по той простой
причине, что в стране произошла смена общественно-экономической формации. Но
зададимся простым вопросом: произошла ли смена общественно-экономической
формации на Украине, в Грузии и в Киргизии? Безусловно, нет. Это и позволяет
говорить о том, что необходимо отделить классическое понятие революции,
исторически сложившееся в массовом сознании граждан России, от понятия бархатной
революции, которая, по сути дела, революцией не является.

Объективный анализ событий на Украине, Грузии и Киргизии позволяет утверждать,
что данные бархатные революции - это форма смены элит на постсоветском
пространстве. Не более того... Будущая оранжевая революция в Москве - это не более
чем смена элит. Причем значительная часть нынешней федеральной властной элиты в
состоянии реально сохранить свои позиции во власти. Так стоит ли из-за этого
проливать кровь тех молодых ребят, которые в скором времени будут приезжать в
Москву из сотен российских больших и малых городов?..

Более того, будущая оранжевая революция призвана аккумулировать в себе
значительную часть негативной энергии общества, и это позволит сформировать
новый спектр позитивных общественных ожиданий. Таким образом, оранжевая
революция в состоянии отодвинуть на вполне определенное время новую классическую
российскую революцию. Если за победой оранжевой революции не последует реальная
трансформация политической и экономической системы общества, ведущая к
позитивным изменениям в жизни граждан страны, то новая классическая революция не
заставит себя ждать. В XXI веке тоже будет свой "1917 год"21.

Действительно, в данной книге не идет речи о классических революциях. Но
общественные явления вообще, а революции в частности, и не ограничиваются
классикой. Смена власти и в Грузии, и на Украине сопровождалась глубокими
структурными изменениями не только в государстве и обществе этих стран, но и в
структуре мироустройства. Две постсоветские территории резко изменили свой
цивилизационный тип и траекторию развития - они вырваны из той страны, которая
еще оставалась на месте СССР, хотя и с расчлененной государственностью. Они
перестали быть постсоветскими. Будущее покажет, будет ли это новое состояние
устойчивым, но в данный момент приходится признать, что свершилась именно
революция.

Разумеется, эти неклассические революции по многим своим важнейшим признакам
отличаются от прежних и классовых, и цивилизационных революций. В том числе и по
той роли, которую играют внешние силы. М.Ремизов пишет: "Революции всегда в той
или иной степени служили целям внешних агентов (хотя бы потому, что в
краткосрочном плане они ослабляют общественный организм) и как-то
инспирировались извне. Но в великих революциях "внешний фактор" был именно
внешним, привходящим по отношению к самому революционному акту. В случае
"бархатных революций" все иначе: поддержка извне является их внутренней чертой,
входит в онтологию события, становится краеугольным камнем новой
легитимности"22.

Для нашей цели - описания и анализа "бархатных" и "оранжевых" революций, которые
сложились как специфическая политическая технология свержения государственной
власти в самые последние десятилетия (на пороге постмодерна) - нет необходимости
вдаваться в детальную классификацию множества революций второй половины ХХ века.
Главное - принять и осмыслить тот факт, что реально имевшие место в ХХ веке
революции вызваны необходимостью решать задачи не столько формационного
характера, сколько цивилизационного.

Мы видели революции, в которых часть общества добивалась изменения главных
структур жизнеустройства в соответствии со своими представлениями о благой
жизни, но при этом формационные изменения имели для этой части общества
второстепенное значение, были лишь инструментами изменения. Таковы были и
революция кадетов, и революция либеральной интеллигенции в СССР, и массовый
порыв части украинского общества в 2003-2004 гг. Но мы видели и революции,
которые другая часть общества производила, чтобы предотвратить эти изменения,
противоречащие ее представлениям о благой жизни - и для этого приходилось
переделывать общественно-экономические структуры.

Для понимания и предвидения хода революций надо вглядываться не только в
противоречия, созревшие в базисе общества, но и в процессы, происходящие или
целенаправленно возбуждаемые в надстройке общества - в культуре, идеологии и
сфере массового сознания. Грамши дал сильную теорию таких революций, а в
последние полвека накапливается и систематизируется богатый эмпирический
материал. Эта работа достигла того уровня зрелости, когда появилась возможность
быстро разрабатывать технологии таких революций применительно к конкретной
социокультурной обстановке.

Глава 2. Ненасильственный характер - принцип "бархатных революций"


Как уже говорилось, основной формой организации жизни больших сообществ людей
является государство. Лишь оно позволяет обеспечить существование и развитие
целых народов в течение времени, во много раз превышающего срок человеческой
жизни. Задача государства - сохранение страны и народа23.

В разных типах общества набор функций государства несколько различен.
Либеральное государство западного общества сокращает свои функции, стремится
стать "маленьким", как можно меньше участвовать в экономической жизни и решении
социальных проблем. Патерналистское государство традиционных обществ берет на
себя многие из этих функций. Но существует минимум задач, которые должно
выполнять всякое государство.

Первая задача государства - защита народа и его территории от тех опасностей, от
которых люди не могут защититься самостоятельно или мелкими группами24. Это
защита и от внешнего врага, и от межгруппового насилия в социальных,
межнациональных и религиозных конфликтах, от преступников, от стихийных бедствий
и эпидемий. Без своего государства и правительства народ беззащитен.

Для выполнения функций обеспечения безопасности государство организует "силовые
структуры". Защита от внешнего врага осуществляется армиями, защита от
преступного насилия и принуждение к выполнению законов - правоохранительными
органами. Без легитимного государственного насилия не может существовать никакая
страна и никакой народ. Утрата, даже в небольшой степени, монополии государства
на легитимное насилие является первым признаком краха государственности. Даже до
совершения актов такого насилия (например, казней по приговору "народного" суда)
само возникновение незаконных вооруженных и даже невооруженных, но
организованных по военному типу формирований есть признак развала государства.

Понятно, что силовые структуры выполняют свою задачу лишь в том случае, если они
независимы от всех сил, создающих угрозу государству и народу - иностранных
государств, преступных сообществ, радикальных политических борцов против
государства. Армия и полиция, попадающие под теневой контроль этих сил (неважно,
по каким причинам - из-за коррупции, страха или из идейных соображений), сами
становятся одним из главных источников опасности для государства.

Важной составляющей государственной системы являются общественные организации,
прямо не включенные в аппарат государственной власти. Это политические партии и
средства массовой информации, профессиональные, культурные,
религиозные, благотворительные организации. Через них государство и
конкурирующие с ним силы насаждают свое мировоззрение и свою идеологию,
укрепляют свое влияние, добиваются поддержки своей политики со стороны союзников
и ослабляют влияние противостоящих социальных групп. Право - это система норм,
запрещающих силой закона определенные действия, а идеология - это система идей и
представлений о добре и зле, о правильных и запрещённых действиях.

Государство и все общественные силы исходят из более или менее устойчивых
представлений о грозящих им опасностях и угрозах. В момент единения власти и
общества эти представления в главном совпадают, в условиях раскола общества и
разброда во власти эти "карты опасностей" сильно различаются. В предельном
состоянии Смуты в умах царит хаос - государство и общество становятся
беззащитными, т.к. перестают видеть реальные угрозы и не могут соединиться для
их отражения.


"Карта опасностей", которую обязана составлять и регулярно обновлять власть, в
идеале должна совпадать с реальной системой опасностей. Представление об
угрозах, которое складывается в массовом сознании ("карта страхов") гораздо
более подвижно и целенаправленно деформируется с помощью идеологического
воздействия - и самой властью, и подрывными силами. Иногда власть, чтобы
избежать дестабилизации и панических настроений, преуменьшает реальные угрозы, а
иногда, наоборот, преувеличивает их, чтобы мобилизовать и сплотить общество.
Воздействие на чувство страха как особый срез духовной сферы - вещь очень
сложная. В этих действиях нередко совершаются тяжелые ошибки, в них легче
вклиниться враждебным государству силам и внедрить в сознание "ложные
программы"2

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.