Жанр: Политика
Экспорт революции. Ющенко, Саакашвили...
...и одновременное во времени и географическом пространстве".
Главное действующее лицо в установлении или подрыве гегемонии - интеллигенция.
Именно создание и распространение идеологий, установление или подрыв гегемонии
того или иного класса - главный смысл существования интеллигенции в современном
обществе. Это нагляднее всего видно как раз на примере "бархатных" революций
конца ХХ века. Например, основную роль в подрыве легитимности политической
системы ПНР сыграла участвующая в движении "Солидарность" специфическая польская
интеллигенция.
Вот к какому выводу пришли польские ученые, изучая эту историю: "Автор и
исполнитель программы "Солидарности" - образованный класс. Он сформировался под
влиянием национального, политического и культурного канона польского романтизма,
культа трагического героя, подчинения политической активности моральным
требованиям и приоритета эмоций над рационалистическим типом поведения.
Мифологизация политики, сведение ее к этической сфере, подмена политической
конкретики абстракциями - результат огромного влияния художественной литературы
на формирование политической традиции страны в ХIХ в. Это влияние сохранилось и
даже усилилось во время войн и общественных кризисов ХХ в. Оно характерно и для
1948-1989 гг., когда литература выполняла роль "невидимого правительства", а
"польским героем" был, по выражению И.Курчевской, ангелоподобный член идеального
с моральной точки зрения сообщества, католик, защитник наследия национальной
культуры, но не гражданин в представлении западной демократии"14.
Учение Грамши о гегемонии стало важной главой в современной политологии. С
использованием предложенной им методологии ведется много прикладных исследований
и разработок. Во многих случаях противостоящие политические силы сознательно
планировали свою кампанию как борьбу за гегемонию в общественном сознании по
конкретному вопросу. Так было, например, в Великобритании во время кампании
Тэтчер по приватизации в 1984-1985 гг. - английские профсоюзы,
противодействующие приватизации, пытались склонить на свою сторону общественное
мнение, но проиграли соревнование за гегемонию. В результате англичане дали
согласие на приватизацию и отшатнулись от тэтчеризма только, когда испытали ее
последствия на своей шкуре.
Исходя из положений этой теории была "спроектирована" и гласность в СССР как
программа по подрыву гегемонии советского строя. Когда "кризис гегемонии" созрел
и возникает ситуация "войны", нужны уже, разумеется, не только "молекулярные"
воздействия на сознание, но и быстрые целенаправленные операции, особенно такие,
которые наносят сильный удар по сознанию, вызывают шок (типа провокации в
Румынии в 1989 г. или "путча" в Москве в августе 1991 г.). Эти открытые действия
по добиванию власти, утратившей культурную гегемонию, ведут, согласно концепции
Грамши (в отличие от Маркса), не классовые организации, а исторические блоки -
временные союзы внутренних и внешних сил, объединенных конкретной краткосрочной
целью свержения власти. Эти блоки собираются не по классовым принципам, а
ситуативно, и имеют динамический характер. Их создание и обновление - важная
часть политической деятельности.
Теория революции Грамши развивается множеством авторов, на ее основе пишутся
даже учебники. К ним относится, например, книга Дж.Шарпа "От диктатуры к
демократии. Концептуальные основы освобождения". Она издана в 1993 году и
является учебным пособием для активистов "оранжевых революций". Лежащая в основе
этого текста доктрина управления сознанием масс и идеология экспорта демократии
отчетливо проявились в уже произошедших грузинских и украинских событиях15.
Текст Дж.Шарпа размещен на сайте его собственного института (www.aeinstein.org),
а также на сайтах грузинской "Кмары" и молодежной организации белорусской
оппозиции "Зубр", созданной для борьбы с "диктатурой Лукашенко". Имеется он и на
российских сайтах16.
В логике учения Грамши велся подрыв гегемонии социалистических сил в СССР и
странах Восточной Европы в 70-80-е годы. Этому служил и самиздат, и передачи
специально созданных на Западе радиостанций, и массовое производство анекдотов,
и работа популярных юмористов или студенческое движение КВН в СССР. Массовая
"молекулярная" агрессия в сознание велась непрерывно и подтачивала культурное
ядро.
Особое значение имел театр. В США сделаны диссертации о роли театра в разрушении
культурного ядра социалистических стран17. Так, например, рассмотрена работа
известного в ГДР театра Хайнера Мюллера, который в своих пьесах ставил целью
"подрыв истории снизу". Это - типичный пример явления, названного "антиинституциональный
театр", то есть театр, подгрызающий общественные институты.
Согласно выводам исследования, постановщики сознательно "искали трещины в
монолите гегемонии и стремились расширить эти трещины - в перспективе вплоть до
конца истории". Концом истории издавна было названо желаемое крушение
противостоящего Западу "советского блока".
Вершиной этой "работы по Грамши" была, конечно, перестройка в СССР
("грамшианская революция"). Она представляла собой интенсивную программу по
разрушению идей-символов, которыми легитимировалось идеократическое советское
государство. Мир символов упорядочивает историю народа, общества, страны,
связывает в нашей коллективной жизни прошлое, настоящее и будущее. В отношении
прошлого символы создают нашу общую память, благодаря которой мы становимся
народом. В отношении будущего символы соединяют нас в народ, указывая, куда
следовало бы стремиться и чего следовало бы опасаться. Тем свойством, благодаря
которому символы выполняют свою легитимирующую роль, является авторитет. Символ,
лишенный авторитета, становится разрушительной силой - он отравляет вокруг себя
пространство, поражая целостность сознания людей.
Как писал известный католический богослов Р.Гвардини, "разрушение авторитета
неизбежно вызывает к жизни его извращенное подобие - насилие". Огромным
экспериментом был тот "штурм символов", которым стала Реформация в Западной
Европе. Ее опыт глубоко изучил Грамши при разработке учения о гегемонии.
Результатом Реформации была такая вспышка насилия, что Германия потеряла 2/3
населения.
Поскольку советское государство было идеократическим, его легитимация и
поддержание гегемонии опирались именно на авторитет символов и священных идей, а
не на политический рынок индивидуального голосования. Во время перестройки
идеологи перешли от "молекулярного" разъедания мира символов, который вели
"шестидесятники", к его открытому штурму. Этот штурм был очень эффективным.
Важное отличие теории революции Грамши от марксистской и ленинской теорий было и
то, что Грамши преодолел свойственный историческому материализму прогрессизм. И
Маркс, и Ленин отвергали саму возможность революций регресса. Такого рода
исторические процессы в их концепциях общественного развития выглядели как
реакция или контрреволюция. Как видно из учения о гегемонии, любое государство,
в том числе прогрессивное, может не справиться с задачей сохранения своей
культурной гегемонии, если исторический блок его противников обладает новыми,
более эффективными средствами агрессии в культурное ядро общества.
У Грамши перед глазами был опыт фашизма, который применил средства манипуляции
сознанием, относящиеся уже к эпохе постмодерна и подорвал гегемонию буржуазной
демократии - совершил типичную революцию регресса. Но теория истмата оказалась
не готова к такому повороту событий. Недаром немецкий философ Л.Люкс после опыта
фашизма писал: "Благодаря работам Маркса, Энгельса, Ленина было гораздо лучше
известно об экономических условиях прогрессивного развития, чем о регрессивных
силах". При этом, опять же, подрыв культурных устоев, которые могли бы
противостоять соблазнам фашизма, проводился силами интеллигенции. Л.Люкс
замечает: "Именно представители культурной элиты в Европе, а не массы, первыми
поставили под сомнение фундаментальные ценности европейской культуры. Не
восстание масс, а мятеж интеллектуальной элиты нанес самые тяжелые удары по
европейскому гуманизму, писал в 1939 г. Георгий Федотов".
Более того, элита советских коммунистов, получившая в 30-е годы образование,
основанное на прогрессистских постулатах Просвещения (в версии исторического
материализма), долго не могла поверить, что в Европе может произойти такой сдвиг
в сфере сознания. Это не позволило осознать угрозу фашизма в полном объеме. Это
особо подчеркивает Л.Люкс: "После 1917 г. большевики попытались завоевать мир и
для идеала русской интеллигенции - всеобщего равенства, и для марксистского
идеала - пролетарской революции. Однако оба эти идеала не нашли в
"капиталистической Европе" межвоенного периода того отклика, на который
рассчитывали коммунисты. Европейские массы, прежде всего в Италии и Германии,
оказались втянутыми в движения противоположного характера, рассматривавшие идеал
равенства как знак декаданса и утверждавшие непреодолимость неравенства рас и
наций. Восхваление неравенства и иерархического принципа правыми экстремистами
было связано, прежде всего у национал-социалистов, с разрушительным стремлением
к порабощению или уничтожению тех людей и наций, которые находились на более
низкой ступени выстроенной ими иерархии. Вытекавшая отсюда политика уничтожения,
проводившаяся правыми экстремистами, и в первую очередь национал-социалистами,
довела до абсурда как идею национального эгоизма, так и иерархический принцип".
Оптимизм, которым было проникнуто советское мировоззрение, затруднил понимание
причин и глубины того кризиса Запада, из которого вызрела фашистская революция.
Л.Люкс пишет по этому поводу: "Коммунисты не поняли европейского пессимизма, они
считали его явлением, присущим одной лишь буржуазии... Теоретики Коминтерна
закрывали глаза на то, что европейский пролетариат был охвачен пессимизмом почти
в такой же мере, как и все другие слои общества. Ошибочная оценка европейского
пессимизма большевистской идеологией коренилась как в марксистской, так и в
национально-русской традиции".
Опыт фашизма показал ограниченность тех теорий общества, в которых не
учитывалась уязвимость надстройки, общественного сознания. Крупнейший психолог
нашего века Юнг, наблюдая за пациентами-немцами, написал уже в 1918 г., задолго
до фашизма: "Христианский взгляд на мир утрачивает свой авторитет, и поэтому
возрастает опасность того, что "белокурая бестия", мечущаяся ныне в своей
подземной темнице, сможет внезапно вырваться на поверхность с самыми
разрушительными последствиями".
Потом он внимательно следил за фашизмом и все же в 1946 г. в эпилоге к своим
работам об этом массовом психозе ("немецкой психопатии") признал: "Германия
поставила перед миром огромную и страшную проблему". Он прекрасно знал все
"разумные" экономические, политические и пр. объяснения фашизма, но видел, что
дело не в реальных "объективных причинах". Загадочным явлением был именно
массовый, захвативший большинство немцев психоз, при котором целая разумная и
культурная нация, упрятав в концлагеря несогласных, соединилась в проекте,
который вел к краху.
Иррациональные установки владели умами интеллигенции и рабочих во время
"бархатных" революций в странах Восточной Европы. Они ломали структуры надежно
развивавшегося общества и расчищали дорогу капитализму, вовсе того не желая.
Польские социологи пишут об этом явлении: "Противостояние имело
неотрадиционалистский, ценностно-символический характер ("мы и они"), овеяно
ореолом героико-романтическим - религиозным и патриотическим.
"Нематериалистическим" был сам феномен "Солидарности", появившийся и
исчезнувший... Он активизировал массы, придав политический смысл чисто моральным
категориям, близким и понятным "простому" человеку - таким, как "борьба добра со
злом"... Широко известно изречение А.Михника: "Мы отлично знаем, чего не хотим, но
чего мы хотим, никто из нас точно не знает".
Подобный слом произошел в СССР в конце 80-х годов. Поведение огромных масс
населения нашей страны стало на время обусловлено не разумным расчетом, не
"объективными интересами", а именно всплеском коллективного бессознательного.
Это поведение казалось той части народа, которая психозом не была захвачена,
непонятным и необъяснимым. В некоторых частях сломанного СССР раскачанное
идеологами коллективное бессознательное привело к крайним последствиям. Возьмите
Армению начала 90-х годов. Нет смысла искать разумных расчетов в ее войне с
Азербайджаном - шансов на успех в такой изнурительной войне почти не было. Это -
массовый психоз, вызванный политиками для свержения советского строя и
разрушения СССР.
"Процесс начавшихся на постсоветском пространстве народно-демократических
революций обрел облик, характерный для неустойчивых эмоционально-психологических
состояний. Вчера по отношению к властям - высочайший рейтинг политического
доверия и симпатии, завтра - катастрофический провал, антагонизм, приводящий
вчерашних кумиров практически к свержению. Так случилось с Шеварднадзе, Кучмой,
Акаевым"18.
Перестройка и начальная фаза рыночной реформы в СССР - чистый случай революции
регресса, и его совершенно не могло предсказать советское обществоведение исходя
из теорий революции Маркса и Ленина. Кто в 90-е годы поддержал Ельцина, если не
считать ничтожную кучку "новых русских" с их разумным, даже циничным расчетом, и
сбитую с толку либеральную интеллигенцию? Поддержали именно те, в ком взыграло
обузданное советским строем антицивилизационное коллективное бессознательное.
Эти внеклассовые массы людей, освобожденные от рациональности заводов и КБ,
правильно поняли клич Ельцина "я дал вам свободу!" В самом понятии рынок их слух
ласкал эпитет: стихийный регулятор. А понятие плана отталкивало неизбежной
дисциплиной. И к этим людям, как запорожцы босым, но пьяным и веселым, КПРФ
взывала: выберите нас, мы восстановим производство и вернем вас к станку и за
парты.
Когда такая революция регресса происходит с половиной народа и он начинает "жечь
костры и в церковь гнать табун", то это - национальная катастрофа. Это вовсе не
возврат к досоветской российской цивилизации ("контрреволюция через 70 лет"), а
"революция гунна", имеющая цивилизационное измерение. В РФ оно выражается в
демонтаже главных структур современной цивилизации - промышленности, науки,
образования, больших технических систем (типа Единой энергетической системы).
Революция может иметь причиной глубокий конфликт в отношении всех
фундаментальных принципов жизнеустройства, всех структур цивилизации, а вовсе не
только в отношении способа распределения произведенного продукта ("прибавочной
стоимости"). Например, многие немецкие мыслители первой половины ХХ в. считали,
что та революция в Германии, которая возникла в результате Первой мировой войны,
имела в своем основании отношение к государству. О.Шпенглер приводит слова
видного консерватора И.Пленге о том, что это была "революция собирания и
организации всех государственных сил ХХ века против революции разрушительного
освобождения в ХVIII веке". О.Шпенглер поясняет: "Центральной мыслью Пленге было
то, что война привела к истинной революции, причем революции социалистической.
"Социализм есть организация", он предполагает плановое хозяйство и дисциплину,
он кладет конец эпохе индивидуализма"19.
Понятно, что такая революция совершенно противоречит теории Маркса, ибо для
марксизма государство - лишь паразитический нарост на обществе. О.Шпенглер
отмечает: "Маркс и в этом отношении превратился в англичанина: государство не
входит в его мышление. Он мыслит при помощи образа society -
безгосударственно"20.
Главным предметом данной книги является специфический тип революций, который
иногда обозначается словом "цветные", а чаще словом "оранжевые" - по названию
самой крупной из них, которая произошла на Украине в конце 2004-начале 2005 г.
Две другие сходные революции имели место в 2000 г. в Югославии и в 2003 г. в
Грузии. Описание и анализ "оранжевых" революций предваряет краткий очерк их
предшественниц, особенно "бархатных" революций 80-х годов в восточноевропейских
социалистических странах.
"Оранжевые" революции - это революции, не просто приводящие к смене властной
верхушки государства и его геополитической ориентации, а и принципиально
меняющие основание легитимности всей государственности страны. Более того,
меняется даже местонахождение источника легитимности, он перемещается с
территории данного государства в метрополию, в ядро мировой системы капитализма.
Такое глубокое изменение государственности имеет цивилизационное измерение.
Наблюдатели, следующие представлениям о революциях, принятым в историческом
материализме (революция как смена формации), отрицают за "бархатными" и
"оранжевыми" операциями по смене власти статус революций. Российские политологи
О. Маслов, А. Прудник так пишут об "оранжевой" революции в Грузии и на Украине:
"События 1991 года не могут быть названы бархатной революцией по той простой
причине, что в стране произошла смена общественно-экономической формации. Но
зададимся простым вопросом: произошла ли смена общественно-экономической
формации на Украине, в Грузии и в Киргизии? Безусловно, нет. Это и позволяет
говорить о том, что необходимо отделить классическое понятие революции,
исторически сложившееся в массовом сознании граждан России, от понятия бархатной
революции, которая, по сути дела, революцией не является.
Объективный анализ событий на Украине, Грузии и Киргизии позволяет утверждать,
что данные бархатные революции - это форма смены элит на постсоветском
пространстве. Не более того... Будущая оранжевая революция в Москве - это не более
чем смена элит. Причем значительная часть нынешней федеральной властной элиты в
состоянии реально сохранить свои позиции во власти. Так стоит ли из-за этого
проливать кровь тех молодых ребят, которые в скором времени будут приезжать в
Москву из сотен российских больших и малых городов?..
Более того, будущая оранжевая революция призвана аккумулировать в себе
значительную часть негативной энергии общества, и это позволит сформировать
новый спектр позитивных общественных ожиданий. Таким образом, оранжевая
революция в состоянии отодвинуть на вполне определенное время новую классическую
российскую революцию. Если за победой оранжевой революции не последует реальная
трансформация политической и экономической системы общества, ведущая к
позитивным изменениям в жизни граждан страны, то новая классическая революция не
заставит себя ждать. В XXI веке тоже будет свой "1917 год"21.
Действительно, в данной книге не идет речи о классических революциях. Но
общественные явления вообще, а революции в частности, и не ограничиваются
классикой. Смена власти и в Грузии, и на Украине сопровождалась глубокими
структурными изменениями не только в государстве и обществе этих стран, но и в
структуре мироустройства. Две постсоветские территории резко изменили свой
цивилизационный тип и траекторию развития - они вырваны из той страны, которая
еще оставалась на месте СССР, хотя и с расчлененной государственностью. Они
перестали быть постсоветскими. Будущее покажет, будет ли это новое состояние
устойчивым, но в данный момент приходится признать, что свершилась именно
революция.
Разумеется, эти неклассические революции по многим своим важнейшим признакам
отличаются от прежних и классовых, и цивилизационных революций. В том числе и по
той роли, которую играют внешние силы. М.Ремизов пишет: "Революции всегда в той
или иной степени служили целям внешних агентов (хотя бы потому, что в
краткосрочном плане они ослабляют общественный организм) и как-то
инспирировались извне. Но в великих революциях "внешний фактор" был именно
внешним, привходящим по отношению к самому революционному акту. В случае
"бархатных революций" все иначе: поддержка извне является их внутренней чертой,
входит в онтологию события, становится краеугольным камнем новой
легитимности"22.
Для нашей цели - описания и анализа "бархатных" и "оранжевых" революций, которые
сложились как специфическая политическая технология свержения государственной
власти в самые последние десятилетия (на пороге постмодерна) - нет необходимости
вдаваться в детальную классификацию множества революций второй половины ХХ века.
Главное - принять и осмыслить тот факт, что реально имевшие место в ХХ веке
революции вызваны необходимостью решать задачи не столько формационного
характера, сколько цивилизационного.
Мы видели революции, в которых часть общества добивалась изменения главных
структур жизнеустройства в соответствии со своими представлениями о благой
жизни, но при этом формационные изменения имели для этой части общества
второстепенное значение, были лишь инструментами изменения. Таковы были и
революция кадетов, и революция либеральной интеллигенции в СССР, и массовый
порыв части украинского общества в 2003-2004 гг. Но мы видели и революции,
которые другая часть общества производила, чтобы предотвратить эти изменения,
противоречащие ее представлениям о благой жизни - и для этого приходилось
переделывать общественно-экономические структуры.
Для понимания и предвидения хода революций надо вглядываться не только в
противоречия, созревшие в базисе общества, но и в процессы, происходящие или
целенаправленно возбуждаемые в надстройке общества - в культуре, идеологии и
сфере массового сознания. Грамши дал сильную теорию таких революций, а в
последние полвека накапливается и систематизируется богатый эмпирический
материал. Эта работа достигла того уровня зрелости, когда появилась возможность
быстро разрабатывать технологии таких революций применительно к конкретной
социокультурной обстановке.
Глава 2. Ненасильственный характер - принцип "бархатных революций"
Как уже говорилось, основной формой организации жизни больших сообществ людей
является государство. Лишь оно позволяет обеспечить существование и развитие
целых народов в течение времени, во много раз превышающего срок человеческой
жизни. Задача государства - сохранение страны и народа23.
В разных типах общества набор функций государства несколько различен.
Либеральное государство западного общества сокращает свои функции, стремится
стать "маленьким", как можно меньше участвовать в экономической жизни и решении
социальных проблем. Патерналистское государство традиционных обществ берет на
себя многие из этих функций. Но существует минимум задач, которые должно
выполнять всякое государство.
Первая задача государства - защита народа и его территории от тех опасностей, от
которых люди не могут защититься самостоятельно или мелкими группами24. Это
защита и от внешнего врага, и от межгруппового насилия в социальных,
межнациональных и религиозных конфликтах, от преступников, от стихийных бедствий
и эпидемий. Без своего государства и правительства народ беззащитен.
Для выполнения функций обеспечения безопасности государство организует "силовые
структуры". Защита от внешнего врага осуществляется армиями, защита от
преступного насилия и принуждение к выполнению законов - правоохранительными
органами. Без легитимного государственного насилия не может существовать никакая
страна и никакой народ. Утрата, даже в небольшой степени, монополии государства
на легитимное насилие является первым признаком краха государственности. Даже до
совершения актов такого насилия (например, казней по приговору "народного" суда)
само возникновение незаконных вооруженных и даже невооруженных, но
организованных по военному типу формирований есть признак развала государства.
Понятно, что силовые структуры выполняют свою задачу лишь в том случае, если они
независимы от всех сил, создающих угрозу государству и народу - иностранных
государств, преступных сообществ, радикальных политических борцов против
государства. Армия и полиция, попадающие под теневой контроль этих сил (неважно,
по каким причинам - из-за коррупции, страха или из идейных соображений), сами
становятся одним из главных источников опасности для государства.
Важной составляющей государственной системы являются общественные организации,
прямо не включенные в аппарат государственной власти. Это политические партии и
средства массовой информации, профессиональные, культурные,
религиозные, благотворительные организации. Через них государство и
конкурирующие с ним силы насаждают свое мировоззрение и свою идеологию,
укрепляют свое влияние, добиваются поддержки своей политики со стороны союзников
и ослабляют влияние противостоящих социальных групп. Право - это система норм,
запрещающих силой закона определенные действия, а идеология - это система идей и
представлений о добре и зле, о правильных и запрещённых действиях.
Государство и все общественные силы исходят из более или менее устойчивых
представлений о грозящих им опасностях и угрозах. В момент единения власти и
общества эти представления в главном совпадают, в условиях раскола общества и
разброда во власти эти "карты опасностей" сильно различаются. В предельном
состоянии Смуты в умах царит хаос - государство и общество становятся
беззащитными, т.к. перестают видеть реальные угрозы и не могут соединиться для
их отражения.
"Карта опасностей", которую обязана составлять и регулярно обновлять власть, в
идеале должна совпадать с реальной системой опасностей. Представление об
угрозах, которое складывается в массовом сознании ("карта страхов") гораздо
более подвижно и целенаправленно деформируется с помощью идеологического
воздействия - и самой властью, и подрывными силами. Иногда власть, чтобы
избежать дестабилизации и панических настроений, преуменьшает реальные угрозы, а
иногда, наоборот, преувеличивает их, чтобы мобилизовать и сплотить общество.
Воздействие на чувство страха как особый срез духовной сферы - вещь очень
сложная. В этих действиях нередко совершаются тяжелые ошибки, в них легче
вклиниться враждебным государству силам и внедрить в сознание "ложные
программы"2
...Поділитися у соцмережах