Расколотая цивилизация

сторінка №44

...я за
расточительное использование ресурсов и направляться на решение
природоохранных проблем в "третьем мире" (а не там ли наблюдается как раз
наиболее эффективное использование энергоносителей и сырья?); кроме того,
именно последние десятилетия со всей яркостью показали, что политические
трансформации, которые ранее не могли даже предполагаться, становятся
реальностью.
Мы не можем сегодня пытаться заглянуть еще дальше в будущее, однако
представляется, что в ближайшей перспективе концепция "обновленного
колониализма" способна оказаться исключительно действенной. В современных
условиях развитые страны представляют собой достаточно тесно сплоченный блок
держав, не раздираемых непреодолимыми противоречиями и сознающих, что
основная опасность исходит сегодня от непредсказуемых политических режимов
"третьего мира", а также от гуманитарной и экологической катастроф, которые
могут произойти в беднейших регионах планеты. С первой проблемой можно
пытаться справиться исключительно политическими методами, вторая же, на наш
взгляд, требует радикального и незамедлительного вмешательства. В настоящее
время для этого существуют необходимые материальные ресурсы, а общественное
мнение западных стран достаточно одобрительно воспримет подобную политику,
как подтверждающую особую миссию постиндустриального мира и
свидетельствующую о его приверженности устойчивому развитию человечества.
Если она окажется успешной, постепенно сформируются новые по своим
очертаниям и значению политические союзы, что фактически исключит проведение
враждебной по отношению к постиндустриальному миру политической линии в
любом регионе мира.
В заключение подчеркнем, что наша книга отнюдь не обосновывает ту точку
зрения, что политика "обновленного колониализма" представляет собой комплекс
оптимальных или единственно возможных мер по реформированию современного
мирового порядка; вместе с тем мы твердо убеждены, что современные методы
распространения ценностей "открытого общества" остаются гораздо более
уязвимыми и менее действенными, нежели изложенные.
* * * * *
Драматические события последних тридцати лет, особенно те из них, что
произошли в 90-е годы, зримо свидетельствуют о наличии всех предпосылок для
становления однополюсного мира, где доминирующая роль будет принадлежать
сообществу стран, формирующих постэкономическую цивилизацию. Этот факт можно
приветствовать, можно им возмущаться — вопреки любым эмоциям современная
реальность не позволяет сомневаться в том, что постиндустриальный социальный
порядок предоставил развитым странам такие возможности хозяйственного,
политического и даже чисто военного влияния на остальной мир, о каких ранее
даже невозможно было помыслить.
Анализ проблем, с которыми столкнулись государства, пытавшиеся
посредством ускоренного развития обеспечить себе место среди первых в
хозяйственном отношении мировых держав, показывает, что они весьма сильно
отличались друг от друга по целому ряду важнейших параметров. Некоторые
стремились к национальному возрождению, другие находились в плену
идеологических догм, третьи добивались политического и военного
доминирования в своих регионах. Однако все они допустили на своем
историческом пути (и не могли не допустить!) одну принципиальную ошибку,
заключавшуюся в безусловной недооценке роли личности и ее творческого
потенциала. Именно поэтому прогресс в данном случае ассоциировался прежде
всего с индустриальной экспансией, богатство — с накоплением финансовых
резервов, а хозяйственный потенциал — с массой основных производственных
фондов и доступных естественных ресурсов. Именно поэтому предполагалось, что
благополучное общество можно построить по заранее предначертанному плану,
подчиняя ему все возможности государства и его граждан. Именно поэтому ни в
одной исповедующей принцип "догоняющего" развития не сложилось
демократической системы, уважающей права и свободы собственного народа.
Именно с таких позиций можно понять как успехи "догоняющего" развития в
создании развитых индустриальных структур, так и их неспособность обеспечить
переход общества на более высокую ступень развития, где ни прямое
принуждение, ни деньги не могут заменить ту одухотворенность и
самодостаточность деятельности человека, которая присуща постэкономическому
типу цивилизации.
Сегодня, однако, наиболее принципиальным является вопрос не о том,
могли ли шедшие по пути ускоренного развития государства влиться в
постиндустриальный мир, — отрицательный ответ на него представляется
очевидным, — а о том, к чему пришли эти страны и какой тип взаимодействия
между ними и зарождающимся постэкономическим миром будет характеризовать
наступающее столетие. В этой части нашего исследования мы рассмотрели только
одну сторону данной проблемы и показали, что в современных условиях
фактически ни одна страна "третьего", а тем более "четвертого" мира не
способна к динамичному развитию на основе только лишь собственного
ресурсного, промышленного и человеческого потенциала. Но это не только не
снимает вопроса о характере их взаимодействия с постиндустриальным миром,
но, напротив, ставит его в ряд наиболее актуальных.

Едва ли сегодняшние знания об этом предмете позволяют дать
исчерпывающий ответ на такой вопрос, однако некоторые тезисы могут быть
сформулированы вполне определенно.
Во-первых, следует отметить, что традиционные экономические меры
совершенно не адекватны решению основных проблем, встающих перед современной
цивилизацией, и это выступает одной из главных причин разделенности
современного мира. Те средства, которые могут дать быстрое развитие
индустриальным хозяйственным системам или способствовать восстановлению
временно нарушенной целостности общественных структур, несущих в себе
постиндустриальные начала, не могут быть применены для непосредственной
трансформации индустриальных социумов в постиндустриальные.
Во-вторых, при всей условности подобной формулировки, укрепляется
тенденция непредсказуемого поведения стран "третьего мира". Все чаще
развивающиеся там кризисные явления трактуются в качестве ошибок западного
мира, навязывающего им собственную модель хозяйственного прогресса. Нельзя
исключить, что в ближайшие десятилетия западный мир окажется для тех стран,
в развитие которых он вложил значительные финансовые и материальные ресурсы,
мишенью не только критики и поношения, но и вполне осязаемых враждебных
акций, как политических, так и военных. Значит ли это, что развитые
государства должны вечно спонсировать остальной мир только ради поддержания
относительно ровных отношений с ним? Такой вопрос мог игнорироваться
несколько лет назад, когда эксперты ожидали первого с довоенных времен
синхронизированного экономического роста во всех регионах мира; сегодня же
он со всей очевидностью выходит на первый план.
В таких условиях, и это будет третий наш тезис, активизация финансовой
и иной хозяйственной помощи, а также наращивание инвестиционных потоков
оказываются действительно эффективными только при условии политической
интеграции тех или иных стран в структуру западного мира, только при
передаче центральным наднациональным органам, которые надлежит создать,
пользуясь опытом ООН, части суверенных прав данных государств. Хотя на
первый взгляд подобное предложение выглядит излишне радикально, оно тем не
менее реализуется сегодня (причем достаточно успешно) в Старом Свете, где
Европейский Союз в первом десятилетии следующего века намерен решительно
продвинуться на восток. Нет большого риска в предположении, что
хозяйственные и социальные перспективы стран Восточной Европы, интегрируемых
в ЕС, окажутся гораздо более предпочтительными, чем перспективы бурно
развивавшихся на протяжении нескольких десятилетий азиатских "драконов", а
положительный эффект, приносимый всему континенту продуманной инвестиционной
политикой, не только в количественном, но и в качественном отношении
превзойдут результаты финансовых вливаний в терпящие бедствие экономики
Азии, Латинской Америки и бывшего Советского Союза.
Однако, какой бы ни была опасной хозяйственная нестабильность
развивающегося мира, сколь ни значительной оказывалась бы экологическая
проблема и, наконец, какая бы враждебность ни порождалась в мире действиями
самих западных стран, главная угроза цивилизации исходит не из этих
направлений. Таким образом, наш четвертый, и, пожалуй, наиболее важный,
тезис гласит, что максимальная опасность дестабилизации современного
мирового порядка заключена в недрах самого Запада. Сегодня, когда
осуществляется переход от индустриального типа хозяйства к информационному,
когда знания становятся основным производственным ресурсом, порождаемое
этими процессами неравенство раскалывает не только мир в целом, но и сами
развитые нации. Но если в планетарном масштабе этот раскол происходит
достаточно открыто и зримо (в первую очередь в силу фактической
невозможности воздействия на политику тех или иных национальных
правительств, действия которых обнажают хозяйственную несостоятельность их
стран), то в постиндустриальных нациях они протекают гораздо менее заметно,
так как вся мощь государства оказывается направленной если не на преодоление
негативных тенденций, то, по крайней мере, на снижение их деструктивного
эффекта. Между тем противостоять до конца подобному объективному процессу
вряд ли возможно. Уже сегодня масштабы перераспределения средств,
необходимых для поддержания социального равновесия, превосходят все разумные
пределы, и с каждым годом их объем должен будет лишь нарастать. Все это
настоятельно требует определиться в вопросе о том, что представляется
наиболее важным: сдерживать возможности социального взрыва в собственных
странах или оказывать помощь "третьему миру". Для ответа на этот вопрос мы
должны обратиться к более глубокому анализу источников и современного
состояния проблемы социального неравенства в западных обществах, чему и
посвящена следующая часть этой книги.

Часть четвертая.
Социальные противоречия постэкономического общества

Постэкономическое общество вызывается к жизни преобладанием творчества
в общественном производстве; в основе экономического же общества лежит труд.
Таким образом, главные характеристики этих двух типов общества не просто
различны; они различаются так, как никогда ранее не различались
фундаментальные черты двух сменяющих друг друга исторических состояний.

Важнейшие социальные противоречия прошлых эпох определялись хозяйственными
закономерностями и воплощались в отношениях по поводу распределения
производимых в обществе материальных благ. Формирование постэкономического
строя означает перемену основных принципов организации нового общества; из
сферы производства и распределения благ они перемещаются в область
социопсихологии, ведающей законами формирования самосознания людей. Одно
только это обусловливает потенциально конфликтный характер перехода к
постэкономическому обществу: так как становление личности не происходит
мгновенно, а усвоение ценностей нового типа и укоренение мотивов,
побуждающих к творческому отношению к жизни, зависит от принадлежности людей
к различным социальным стратам, в течение продолжительного периода неизбежно
сосуществование в рамках единого общественного организма как минимум двух
социальных групп, чьи ценностные установки - отличаются самым принципиальным
образом.
Можно ли назвать эти социальные группы классами, а конфликт между ними
— имеющим классовую природу? Этот вопрос чрезвычайно сложен. С одной
стороны, современное социальное развитие протекает в форме, не затрагивающей
непосредственным образом основные классы индустриального общества.
Становление ценностных ориентации, характерных для постэкономического
общества, происходит подспудно и не порождает нового класса в его
традиционном, правильнее даже сказать — марксистском, — понимании. С
другой стороны, определение класса как социальной группы, отличающейся от
других общественных групп особым отношением к средствам производства, не
является в современных условиях исчерпывающим. Общественные классы могут
отличаться и по их функциональным признакам, по месту в организации
общественного производства, по принятым в их среде ценностям, по степени их
исторического динамизма и открытости в будущее, по тем производственным
ресурсам, с которыми они ассоциируются. Понятие класса настолько широко
применяется в социологии, что им охотно пользуются для обозначения
общественных групп, отличающихся друг от друга по названным признакам, --
без оглядки на строгость классических определений, данных в работах К.Маркса
и М.Вебера. С этими оговорками картина современной социальной трансформации
безусловно может восприниматься как масштабное изменение классовой структуры
общества.
Может ли постэкономическое общество быть названо классовым обществом?
Едва ли; скорее его можно было бы, под этим углом зрения, определять как
общество максимальной социальной гармонии. Однако при переходе к этому
новому социальному устройству страта, воспринявшая постматериалистические
ценности в качестве основных, оказывается противостоящей материалистически
ориентированной части общества, и это противостояние можно рассматривать как
классовое. Новый постматериалистически мотивированный класс обретает на этом
этапе решающий контроль над общественным производством, так как фактически
устанавливает монополию на основной хозяйственный ресурс, которым являются
информация и знания. Принадлежность к этому новому классу не определяется
наследственным происхождением человека, и потому он более мобилен, однако
грань, отделяющая его от остального общества, оказывается исключительно
жесткой, так как основой отнесения к высшему классу становятся хотя и не
передаваемые по наследству, но при этом неотъемлемые свойства и качества
человека. Таким образом, доминирующая роль этого класса в обществе
базируется на неотчуждаемой собственности его представителей на их знания и
навыки; поэтому новое классовое разделение оказывается гораздо более
принципиальным, нежели все предшествующие. Напротив, для представителей
низшего класса из-за ограниченности их способностей оказывается невозможным
войти в интеллектуальную элиту или найти себе применение в наукоемких
отраслях производства. Следовательно, в силу их роли в общественном
производстве, они вынуждены будут руководствоваться материалистическими
мотивами и соображениями, конкурировать за сокращающиеся рабочие места в
традиционном секторе и бороться против увеличения пропасти, разделяющей
стандарты качества жизни двух этих классов.
Проблема адаптации низшего класса к реалиям постэкономического строя,
социального обустройства этой "экологической" ниши будущей общественной
жизни выходит за рамки нашего исследования. Мы можем лишь утверждать, что на
этапе перехода к постэкономическому обществу социальный конфликт будет иметь
ярко выраженный материалистический оттенок. С развитием информационного
сектора хозяйства, усилением доминирующей роли высшего класса в его пользу
перераспределяется все большая часть общественного достояния; это
достигается уже не ужесточением эксплуатации класса наемных работников, а
отделением производства от труда, соответствующим самой сути информационной
экономики. Низшие же классы, напротив, сталкиваются с постоянным сокращением
своей доли в национальном доходе на фоне роста собственной численности.
Таким образом, объективное развитие постиндустриального типа хозяйства
усугубляет социальный раскол и наращивает потенциал конфликтности в
общественных отношениях. Еще раз подчеркнем, что мы говорим здесь о
классовом конфликте постэкономического общества не потому, что он имманентно
присущ развитым его формам, но потому, что он вызывается к жизни сложнейшим
процессом постэкономической трансформации, рассмотренным выше. В современных
же условиях этот конфликт приобретает вполне конкретное экономическое

Глава одиннадцатая.

Формирование основ новой социальной структуры

Становление постэкономического общества представляет собой самое
масштабное социальное изменение из всех, что выпадали человечеству на
протяжении последних столетий. Переход к этому новому состоянию предполагает
радикальные перемены во всех сферах общественной жизни, и, разумеется,
важнейшими среди них являются изменения в социальной структуре и основных
общественных институтах.
В отличие от прежних социальных преобразований — а единственным
достаточно подробно документированным среди них является становление
индустриального общества, — переход к постэкономическому состоянию не
сопровождается радикальной ломкой классовой структуры. В ходе этой
трансформации прежде всего происходят, как мы неоднократно отмечали,
изменения в отношениях личности и общества, поэтому на начальных ее этапах
поверхностные формы общественной жизни остаются на первый взгляд, в
неприкосновенности.
Между тем уже на этих этапах теоретические аспекты проблемы
взаимодействия между традиционными классами индустриального общества и
новыми социальными группами, порожденными информационной революцией,
оказались в центре внимания философов и социологов. При этом характерно, что
в течение продолжительного времени, вплоть до 90-х годов, анализ социальной
стороны этого вопроса проводился относительно изолированно от его
экономической составляющей, в результате чего многие развивавшиеся в
постиндустриальном обществе процессы не получали адекватной оценки. Даже
сегодня, когда стала признанной недостаточность такого подхода, в западной
философской и социологической литературе все же не принято связывать
наиболее
острые социальные проблемы постиндустриального общества со становлением
адекватной постэкономическому строю классовой стратификации.
В силу этих обстоятельств мы начнем наш анализ с рассмотрения тех
подходов к данным проблемам, которые появились в литературе в 60-е годы и с
определенными модификациями сохраняются по сей день.

Становление концепции новой социальной стратификации

Проблема изменяющейся социальной структуры попала в поле зрения
социологов уже в первые послевоенные годы; именно тогда была предпринята
попытка в той или иной мере объяснить ее посредством апелляции к новой роли
политической верхушки общества. Наблюдая резкое снижение хозяйственного и
политического влияния традиционного класса буржуа, власть которого
основывалась на чисто экономических факторах, Р.Дарендорф в конце 50-х годов
одним из первых начал анализировать место управляющего класса, бюрократии и
высших менеджеров, определяя их в качестве элиты будущего общества. "Так кто
же составляет правящий класс посткапиталистического общества?" — спрашивал
автор и отвечал: "Очевидно, его представителей следует искать на верхних
ступенях бюрократических иерархий, среди тех, кто отдает распоряжения
административному персоналу" [1]. В тот же период К.Райт Миллс
отметил, что в условиях постоянного усложнения социальной организации
основную роль играют не имущественные или наследственные качества человека,
а занимаемое им место в системе социальных институтов. В обществе, где
"власть в наибольшей степени сосредоточена в таких областях, как экономика,
политика, армия, прочие институты оттесняются на обочину современной истории
и в определенных обстоятельствах оказываются в полной зависимости от первых"
[2], вследствие чего новая социальная элита представляется не
элитой богатства, а элитой статуса, хотя, разумеется, обе черты зачастую
определяют и дополняют друг друга.
Исследователи, которые придерживались концепции постиндустриального
общества, исходили из того, что эта социальная организация основана на
доминирующей роли знания во всех сфе-

[1] - Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial
Society. Stanford, 1959. P. 301.
[2] - Wright Mills C. The Power Elite. Oxford-N.Y., 1956. P.
6.

pax жизни. Так, Д.Белл, основатель данной теории, перечисляя
фундаментальные признаки постиндустриального общества, называет в числе
первых три характеристики, непосредственно связанные с прогрессом науки, --
центральную роль теоретической науки, создание новой интеллектуальной
технологии и рост класса носителей знания. "Совершенно очевидно, --
заключает он, — что постиндустриальное общество представляет собой общество
знания в двояком смысле: во-первых, источником инноваций во все большей мере
становятся исследования и разработки (более того, возникают новые отношения
между наукой и технологией ввиду центрального места теоретического знания);
во-вторых, прогресс общества, измеряемый возрастающей долей ВНП и
возрастающей частью занятой рабочей силы, все более однозначно определяется
успехами в области знания" [3]. В рамках этого методологического
направления вопрос о новой социальной структуре и новом господствующем
классе сопрягался с проблемой классового самоопределения работников, занятых
в тех отраслях хозяйства, которые могли быть отнесены в рамках трехсекторной
модели деления общественного производства к третичному, а позднее — к
четвертичному и пятеричному секторам. В 1962 году Ф.Махлуп ввел в научный
оборот не вполне корректный, но показательный термин "работник
интеллектуального труда (knowledge-worker)" [4], соединивший
различные характеристики нового типа работника: во-первых, его изначальную
ориентированность на оперирование информацией и знаниями; во-вторых,
фактическую независимость от внешних факторов собственности на средства и
условия производства; в-третьих, крайне высокую мобильность и, в-четвертых,
желание заниматься деятельностью, открывающей широкое поле для
самореализации и самовыражения, хотя бы и в ущерб сиюминутной материальной
выгоде. Уже в те годы было вполне очевидно, что появление таких работников в
качестве серьезной социальной группы не может не привести к радикальным
подвижкам в общественной структуре. Еще в 1958 году М.Янг в своей блестящей
фантастической повести "Возвышение меритократии" в гротескной форме
обрисовал конфликт между интеллектуалами и остальным обществом как опасное
противоречие следующего столетия[5]. Огромное значение,
придававшееся в этот период научному прогрессу, и некоторое доминирование
технократического подхода к оценке социального

[3] - BellD. The Coming of Post-Industrial Society. N.Y.,
1976. P. 212.
[4] - Подробнее см.: Hepworth Af.E. Georgaphyofthe
Information Economy. L., 1989. P. 15.
[5] - См.: Young M. The Rise of Meritocracy: 1958-2033. L.,
1958.

развития предопределили то, что исследование природы и характеристик
нового класса заняло в постиндустриальной теории одно из центральных мест.
В то время большинство социологов в наибольшей степени занимали два
процесса, которые оставались в центре их внимания вплоть до середины 80-х
годов.
С одной стороны, это было резкое снижение социальной роли рабочего
класса. Рассматривая пролетариат в его традиционном понимании, как фабричных
рабочих, ориентированных на массовое производство воспроизводимых благ,
исследователи рассматривали этот процесс как естественное следствие
становления сервисной экономики. Именно такое понимание позволяло Г. Маркузе
еще в начале 60-х годов утверждать, что депролетаризация общества
обусловлена тем, что мир новой высокотехнологичной деятельности резко
сокращает потребность в прежних категориях трудящихся; в результате рабочий
класс становится далеко не самой заметной социальной группой современного
общества[6], а большинство его представителей оказывается
разобщено и представляет собой весьма разнородную по образовательному
уровню, интересам, национальным и расовым признакам массу. В 1973 году
Д.Белл писал, что "вместо господства промышленного пролетариата мы наблюдаем
доминирование в рабочей силе профессионального и технического класса,
настолько значительное, что к 1980 году он может стать вторым в обществе по
своей численности, а к концу века оказаться первым", называя этот процесс
"новой революцией в классовой структуре общества" [7]. Он
рассматривал таковой как следствие того, что, в отличие от индустриального
строя, основой постиндустриального общества выступают информация и знания, и
потому считал его развертывание объективным и непреодолимым. В новых
условиях, как отмечал О.Тоффлер, "переход власти от одной личности, одной
партии, одной организации или одной нации к другой — это не самое важное;
главное — это скрытые сдвиги во взаимоотношениях между насилием, богатством
и знаниями, происходящие по мере ...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 37
• 38
• 39
• 40
• 41
• 42
• 43
• 44
• 45
• 46
• 47
• 48
• 49
• 50
• 51
• ...
• 58
• 59
• 60

Поділитися у соцмережах