Жанр: Политика
Добыча
...орошо знал англичан; он был у них послом.
"Я уверяю
вас, они и хорошие, и плохие, а чаще всего - средние", - сказал Гарриман.
Мосаддык
наклонился, взял Гарримана за руку и просто улыбнулся. В дальнейшей беседе
Мосаддык
как-то упомянул, что его внук, зеница его ока, учится в школе за границей.
"Где?" - спросил
Гарриман. "Конечно, в Англии, - ответил Мосаддык. - Где же еще?"
Вскоре установился определенный порядок ведения дискуссий: Мосаддык или
сидел, или
лежал в постели с руками, сложенными на груди; подполковник Уолтере сидел, как
йог, на
полу в ногах кровати; Гарриман восседал на стуле почти вплотную к кровати, между
ними. Это
позволяло Мосаддыку лучше слышать. Уолтере Леви тоже часто к ним присоединялся.
И вот
здесь-то, на этой нелепой сцене, решалась судьба послевоенного нефтяного порядка
и
политической ориентации Ближнего Востока. Так велико было чувство нереальности
происходящего, что Уолтере выписал из Вашингтона томик "Алисы в Стране чудес",
чтобы с
помощью этого неформального путеводителя понять, что их ждет впереди.
День за днем Гарриман с помощью Леви пытался обучить Мосаддыка реалиям
нефтяного
бизнеса. "В мире его фантазий, - телеграфировал Гарриман Трумэну и Ачесону, -
простая
статья закона о национализации нефтяной промышленности создает прибыльный
бизнес, и
ожидается, что все должны помогать Ирану на условиях, определяемых им самим".
Гарриман и
Леви пытались объяснить Мосаддыку необходимость рынков сбыта, чтобы продавать
нефть, но
безуспешно. Они говорили, что название компании "Англо-иранская" не означает,
что вся
нефть производится в Иране. Доходы получаются также от переработки нефти, ее
транспортировки во многие страны. Однажды Мосаддык даже потребовал большую долю
дохода с барреля нефти, чем цена всех продуктов, получаемых из него. "Доктор
Мосаддык, -
сказал Гарриман, - если мы собираемся говорить об этих вещах разумно, то нам
нужно
договориться об определенных принципах". Мосаддык пронзил Гарримана взглядом:
"Каких
именно?" - "Например, что целое не может быть больше суммы его частей". Мосаддык
уставился на Гарримана и ответил по-французски: "Это неверно". Гарриман, хотя и
не говорил
по-французски, догадался, что сказал Мосаддык, но он не поверил самому себе.
"Что вы имеете
в виду, говоря "неверно"?" - недоверчиво спросил он. "Ну, возьмем лису, - сказал
Мосаддык. - Ее хвост часто намного длиннее ее самой". Выдав эту шутку, премьерминистр,
прижав к голове подушку, стал кататься по постели, корчась от смеха.
Впрочем, бывало, что к концу дня переговоров Мосаддык, казалось, соглашался
принять
документ в основном. Но на следующее утро американцы приходили снова только для
того,
чтобы услышать от Мосаддыка, что он не сможет довести соглашение до конца. Он не
выживет. Важнее, чем нефтяной рынок и международная политика, для Мосаддыка была
ситуация в стране, реакция его соперников справа и слева, а также сторонников
шаха. Особенно
он боялся мусульманских экстремистов, которые были против любых связей с
зарубежными
странами. Ведь только несколько месяцев назад мусульманский фундаменталист убил
генерала
Размару.
Гарриман, почувствовав, насколько этот страх сковывал Мосаддыка, отправился
к аятолле
Кашани, лидеру религиозных правых. За сочувствие странам Оси во время Второй
мировой
войны он был в заключении. Мулла заявил,что он ничего не знает о британцах кроме
того, что
это самые плохие люди в мире. Фактически, все иностранцы были плохи, и с ними
надо
соответственно также и обращаться. Аятолла стал рассказывать историю об одном
американце,
который несколько десятилетий назад приехал в Иран и занялся нефтью. Его ранили
на улице
Тегерана, и он был отправлен в больницу. Толпа, идя по его следу, ворвалась в
больницу и,
обнаружив американца на операционном столе, растерзала его.
"Вы понимаете?" - спросил аятолла. Гарриман сразу понял, что его
запугивают. Сжав
зубы, он старался не дать волю гневу. "Ваше Преосвященство, - ответил он
стальным
голосом, - вы должны понять, что в моей жизни было много опасных ситуаций, и
меня
нелегко запугать". - "Ну что же, - пожал плечами аятолла, - попытаться
невредно".
В ходе разговора аятолла Кашани обвинил Мосаддыка в худшем из грехов - в
том, что
он был настроен пробритански. "Если Мосаддык сдастся, - сказал Кашани, - его
кровь
прольется так же, как кровь Размару". Не было сомнения, что Кашани был
неумолимым и
опасным противником. Но в отношении Мосаддыка у Гарримана были другие чувства.
Он даже
привязался к этому в своем роде любезному человеку, забавному и театральному. Он
стал
называть его Мос-си, хотя и за глаза8.
Гарриман считал, что он нащупал выход, наметил возможный способ действия.
Он
вылетел в Лондон, где рекомендовал Британии отправить на переговоры своего
собственного
представителя. Выбор пал на социалиста -миллионера Ричарда Стоукса, с которым
Гарриман
вернулся в Тегеран. Сто-укс уверенно и смело объявил о цели своего приезда -
сделать
Мосаддыку "очень хорошее предложение".
Стоукса в Тегеран сопровождал сэр Дональд Фергюссон, влиятельный
несменяемый
заместитель министра топлива и энергетики. Фергюссон был последовательным
критиком
"Англо-иранской нефтяной компании" и ее председателя сэра Уильяма Фрейзера,
которого он
считал узколобым диктатором, неспособным уловить крупные политическое течения.
Но он так
же скептически относился к возможности соглашения и боялся, что всем британским
зарубежным вложениям угрожает экспроприация со стороны ненасытных местных
правительств, и с этим ничего нельзя будет поделать. "Британские
предприимчивость, талант и
энергия, - заявил он, - открыли нефть в Персии, добыли ее, построили
нефтеперерабатывающий завод, создали рынки сбыта для Персии в тридцати или
сорока
странах, с причалами, хранилищами и насосами, дорогами и железнодорожными
цистернами и
другим оборудованием, а также могучий танкерный флот". По этой причине, призыв
религиозного лидера Ага-Ханна к сделке по принципу пятьдесят на пятьдесят из
моральных
соображений "вздор, и следует показать, что это вздор".
Во всяком случае, Фергюссон понял, что цель Мосаддыка "не улучшить
финансовые
условия, а избавиться от иностранной компании с ее доминирующим влиянием вне
Персии". У
Мосаддыка не было намерения позволить "Англо-иранской компании" возвратиться.
Более
того, он попал в плен тех страстей, которые сам же и вызвал. Таким образом, в
этом втором
раунде переговоров не было возможности договориться по решающему вопросу: кто
будет
управлять нефтяной промышленностью Ирана в случае заключения сделки. "Вечерние
перего
воры в саду дворца, где мы жили, были похожи на последнее действие "Фигаро", -
вспоминал
Питер Рамсботам, бывший одним из главных в команде Сто-укса. - Неизвестные,
неясные
фигуры таились за кустами роз. Все шпионили друг за другом. Люди прятались
повсюду. Мы
никогда не знали, с кем имеем дело. Мосаддык тоже не знал". Строукс решил
покончить с этим.
Его миссия, подобно более длительным переговорам Гарримана, провалилась.
Гарриман сделал
вывод: "У Мосаддыка за душой лишь борьба с Британией. Любое решение спора
означало бы
конец его политической власти". Все же, возвращаясь из Тегерана, Гарриман был
вынужден с
болью признать: "Я просто не привык к поражениям". Но ведь еще никогда не
приходилось
иметь дело с кем-либо вроде "Старика Мосси".
"ДЕРЖИТЕСЬ КРЕПКО, ГРУБИЯНЫ!" ПРОЩАНИЕ С АБАДАНОМ
Между тем на месторождениях и нефтеперерабатывающем заводе останавливалось
производство. Британия объявила эмбарго, запретив владельцам танкеров под
угрозой
преследования по закону вывозить "краденую нефть". К тому же Британия объявила
эмбарго на
поставку товаров Ирану, а английский банк приостановил финансовые и торговые
льготы,
ранее предоставленные Ирану. Короче говоря, экспроприацию встретили
экономической
войной.
Меджлис нанес ответный удар, приняв закон о "саботаже и халатности"; лица,
виновные в
этом, подвергались смертной казни. Эрику Дрейку, главному управляющему "Англоиранской
компанией" в Иране, было послано письмо с обвинениями в саботаже и халатности.
По совету
британского посла, Дрейк спешно покинул страну на борту небольшого самолета. С
этого
момента он управлял делами компании из офиса в Басре в Ираке, а затем с борта
корабля,
стоявшего в Персидском заливе. После встречи с британскими начальниками штабов в
Суэце
он был отправлен в Британию под чужим именем. По прибытии его вызвал к себе
Эттли. Это
приглашение возмутило автократа сэра Уильяма Фрейзера, которого не пригласили, и
который
сам был слишком занят, чтобы повидаться с Дрейком; в конце концов Дрейк всего
лишь
местный представитель "Англо-иранской компании". Несмотря на гнев Фрейзера,
Дрейк
отправился на встречу, войдя в резиденцию премьер-министра на Даунинг-стрит с
черного
хода, чтобы ускользнуть от ожидающих репортеров. Дрейк сказал кабинету
министров, что
если Британия ничего не предпримет по поводу Абадана, то она в итоге потеряет
еще больше, в
том числе Суэцкий канал. Затем ему устроили встречу с лидером оппозиции Уинстоном
Черчиллем, который после расспросов о переговорах в кабинете министров
неожиданно
прорычал: "У вас есть пистолет, Дрейк?" Дрейк объяснил, что отдал свой пистолет
иранским
властям из-за нового закона, устанавливающего смертную казнь за незаконное
владение
оружием. "Дрейк, вы можете застрелить человека из пистолета, - заметил Черчилль.
- Я
знаю, потому что я смог".
В результате провала переговоров Гарримана и Стоукса британское
правительство снова
начало дебаты по поводу использования военной силы для захвата Абадана.
Секретные
военные приготовления зашли так далеко, что к сентябрю 1951 года операцию по
захвату
Абадана можно было бы подготовитьменее чем за двенадцать часов. Но чего бы они
достигли?
Разве не объединился бы весь Иран для борьбы против Британии? А риск разрыва с
США? Во
всяком случае, фактор внезапности был потерян. "Для нашей страны было бы
унижением, если
бы оставшихся в Абадане британских рабочих выгнали из Ирана", -сказал Эттли
кабинету
министров. Но британское правительство решило не использовать силу для
предотвращения
этого. Многие увидели начало конца британского господства на Ближнем Востоке в
этой угрозе
применения силы и фактического неприменения ее в первые месяцы кризиса.
25 сентября 1951 года Мосаддык дал последним из остававшихся в Абадане
британских
служащих неделю на сборы. Через несколько дней аятолла Кашани объявил
специальный
национальный праздник - "День гнева к британскому правительству". На
нефтеперерабатывающем комплексе в Абадане британские нефтяники и медицинский
персонал
решили устроить вечеринку с песнями и шутками, назвав ее "Держитесь крепко,
грубияны!".
Утром 4 октября нефтяники и их семьи собрались у клуба "Джимхана", который
был их
культурным центром. Они несли удочки, теннисные ракетки и клюшки для игры в
гольф,
некоторые были с собаками, хотя большинство домашних животных было уничтожено. В
группе находились не только нефтяники, но и неукротимая леди, которая была
администратором гостиницы. Тремя днями ранее она прославилась тем, что с помощью
зонтика
хотела помешать иранскому танку проехать по ее лужайке. Священник присоединился
к
остальным уже около клуба, заперев на замок маленькую церквушку, в которой
умещалась вся
история общины острова - "сведения о тех, кто родился, крестился, женился или
умер в
Абадане".
Британский крейсер "Маврикий", ожидавший нефтяников, должен был доставить
их
вверх по реке в безопасную гавань Басры в Ираке. Корабельный оркестр из-за
прихоти
дипломатического этикета играл национальный гимн Ирана, а катера военно-морского
флота
Ирана сновали между кораблем и берегом. К полудню все были на борту, и
"Маврикий",
выпуская пар, пошел вверх по реке к Басре. Оркестр продолжал играть, но теперь
это был марш
"Полковник Боуги". Пассажиры запели, огромный хор под жарким солнцем исполнял
непечатный и непристойный вариант этого старого военного марша. Таким
музыкальным
протестом Британия попрощалась со своим самым большим зарубежным предприятием и
самым большим нефтеперерабатывающим заводом в мире, который теперь был
остановлен. Это
стало кульминацией унизительного отступления Британии со своих имперских позиций
в
течение шести послевоенных лет. Первая из крупных ближневосточных нефтяных
концессий
стала и первой из аннулированных.
"РУЖЕЙНЫЕ ЗАЛПЫ"
Нефть из Ирана не поступала благодаря эффективности британского эмбарго и
особенно
юридическим мерам "Англо-иранской компании" против нефтепереработчиков и
транспортировщиков иранской нефти. Но эмбарго привело к изъятию значительной
части
нефти с мирового рынка в критическое время Корейской войны. Кое-где в Азии было
введено
нормирование, полеты к востоку от Суэца, кроме самых необходимых, были
прекращены.
Комитет по нефти министер ства обороны США дал неутешительную оценку положению
дел,
заявив, что к концу 1951 года мировые потребности в нефти превысят возможные
поставки.
Был немедленно задействован механизм погашения дефицита. Как и в годы
Второй
мировой войны он основывался на сотрудничестве США и Англии. В соответствии с
постановлением министерства обороны 1950 года и разрешением не соблюдать
антитрестовское законодательство девятнадцать американских нефтяных компаний
объединились в Добровольный комитет, чтобы координировать свою деятельность и
объединить в общий фонд поставки нефти и производственные мощности. Этот комитет
тесно
сотрудничал с таким же британским комитетом, распределяя поставки по всему миру,
компенсируя дефицит и устраняя узкие места там, где они были. Сами компании
старались
увеличить производство в США, Саудовской Аравии, Кувейте и Ираке. Как оказалось,
сама
скорость послевоенного развития производства нефти была такова, что дефицита,
вызванного
британским эмбарго и которого так все боялись, не было. К 1952 году производство
нефти в
Иране упало до 20000 баррелей в день по сравнению с 666000 в 1950 году, а объем
мирового
производства вырос с 10,9 миллиона баррелей в день в 1950 году до 13 миллионов в
1952 году
- прирост, в три раза превысивший объем производства в Иране в 1950 году!11
Британская политика в отношении Ирана ужесточилась в октябре 1951 года,
когда
лейбористское правительство сменили консерваторы во главе с Уинсто-ном
Черчиллем,
которому было уже семьдесят семь лет, т.е. он был старше Мо-саддыка более чем на
пять лет.
Черчилль не скрывал свой возраст, и часто жаловался на свои "старые мозги,
которые уже не
работают так, как прежде". Но у него был четко определенный взгляд на иранскую
национализацию: правительство лейбористов было слишком нерешительным и слабым.
Будь он
у власти, говорил он Трумэну, "возможно, немного постреляли бы", но Британию "из
Ирана не
вышибли бы". По иронии судьбы, будучи Первым лордом адмиралтейства, Черчилль
тридцать
семь лет назад выкупил у "Англо-персидской компании", как она тогда называлась,
правительственную долю. Он оставался в политике так долго, что теперь вернулся и
вновь
возглавил правительство во время величайшего кризиса компании за всю ее историю.
Он будет
защищать ее, насколько сможет.
Министром иностранных дел стал сэр Энтони Идеи, который был по-своему
связан с этим
вопросом. В Оксфорде после Первой мировой войны Идеи изучал восточные языки, он
был
лучшим знатоком персидского языка среди студентов и восхищался красотой
персидской
литературы. Идеи не растерял свои персидские связи.
Как заместитель министра иностранных дел он играл ведущую роль в разрешении
в 1933
году кризиса, связанного с экспроприацией "Англо-персидской компании",
предпринятой
Реза-шахом. Восемь лет спустя, в 1941 году, уже министра иностранных дел Идена
очень
беспокоило заигрывание Реза-шаха с нацистами, и он принял активнейшее участие в
обсуждении решения об интервенции и свержении шаха. Идеи любил Персию и часто
туда
ездил. Вновь став министром иностранных дел в 1951 году, он все еще мог
цитировать
персидские пословицы. На этот раз его ожидал более глубокий кризис в результате
национализации и изгнания британцев из Абадана. "Наш авторитет на всем Ближнем
Востоке
сильно поколеблен", - сказал он. Кризис поставил перед Иденом и болезненную
проблему
личного выбора. Значительная часть его личных капиталовложений была связана с
"Англо-иранской компанией", цена на акции которой резко упала. После долгого
размышления
он решил, что, несмотря на значительную долю правительственного участия и хотя
правила или
законы этого не требовали, ему не подобает иметь акции компании. Он продал их по
самым
низким ценам, потеряв свой единственный шанс обеспечить себе финансовое
благополучие. В
конечном итоге это решение ему многого стоило, в том числе дома.
Когда консерваторы вернулись к власти, коренные разногласия между Лондоном
и
Вашингтоном стали еще яснее очерчиваться. Американцы боялись, что если Мосаддык
падет,
на его место придут коммунисты, лучше попытаться работать с ним, как бы это ни
раздражало,
чем против него. Британцы, напротив, считали возможным, что после падения
правительства
Мосаддыка к власти придет более разумное правительство, и чем скорее, тем лучше.
Уступки в
Иране безнаказанность Мосаддыка неизбежно соблазнят другие страны по всему миру
и
приведет к эпидемии национализации и экспроприации. Британия не могла себе
позволить
рисковать другими капиталовложениями за рубежом. "Мы должны заявить США на самом
высоком уровне, - заявил сэр Дональд Фергюссон, заместитель министра топлива и
энергетики, - что, если даже предположить, что они правы и Мосаддыка надо
поддерживать,
чтобы спасти Персию от коммунизма, придется выбирать между спасением Персии и
гибелью
нашей страны". В британском правительстве было много заходящих в тупик споров о
том, что
делать и кто виноват. Терпение лопалось, и закипала злость от невежества, как
считали
чиновники, самой "Англо-иранской компании". Даже Идеи жаловался, что
председатель
компании сэр Уильям Фрейзер витает в "заоблачной стране дураков".
Осенью 1951 года, через несколько недель после исхода британцев из Абадана,
Мосаддык
поехал в США защищать дело Ирана в ООН. Он отправился к Трумэну и Ачесону
доказывать
свою правоту и просить экономической помощи. Американское правительство хотело
стабильности в Иране, но не было готово ради этого выручать Мосаддыка. Когда
Мосаддык
начал объяснять Трумэну и Ачесону, что он "говорит от имени очень бедной страны,
где только
пустыня, песок...", Ачесон прервал: "и нефть совсем как в Техасе!" Премьерминистр
получил
только минимальную экономическую помощь.
Но помощник государственного секретаря Джордж Мак-Ги после восьмидесяти
часов
переговоров с Мосаддыком во время его визита пришел к выводу, что есть
возможность
наметить основы соглашения. Нефтеперерабатывающий комплекс в Абадане приобретет
"Ройял Датч/Шелл" (поскольку это голландская, а не британская компания), а
специальный
контракт с "Англо-иранской компанией" обеспечит равное распределение прибыли
(принцип
пятьдесят на пятьдесят). Но Мосаддык настаивал на дополнительном условии: никто
из
британских специалистов не будет работать в Иране. Ачесону предстояло лично
проверить
реакцию Энтони Идена на это предложение на официальном завтраке в Париже. В
государственном департаменте с нетерпением ждали звонка Аче-сона. Он позвонил
Мак-Ги и
сообщил, что дополнительное условие Мосаддыка разъярило Идена как унизительное.
Идеи
безапелляционно отверг предложение. Мак-Ги, питавший большие надежды, был
потрясен. Его
усилия разрешить иранский нефтяной кризис оказались тщетными. "Для меня это было
почти
концом света", - сказал он. Не было ясно, разделял ли Мосаддык его отчаяние и
вообще хотел
ли он хоть какого-то соглашения. "Разве вы не понимаете, что, возвращаясь в Иран
с пустыми
руками, - говорил Мосаддык одному американцу перед отлетом из США, - я
оказываюсь
сильнее, чем если бы я вернулся с соглашением, которое еще надо всучить моим
фанатикам?"
Все же администрация Трумэна продолжала надеяться на достижение соглашения
с
Мосси. В государственном департаменте и министерстве иностранных дел
Великобритании
были предложения создать консорциум компаний, который принял бы на себя
управление
иранской нефтяной промышленностью. Появился даже оригинальный план, по которому
Всемирный банк в качестве попечителя возьмет под свой контроль нефтяные операции
Ирана
до достижения окончательного соглашения. Но все попытки разбивались о нежелание
Ирана
идти на компромиссы, смягчающие национализацию и уменьшающие его контроль или
ведущие к повышению роли "Англо-иранской компании".
Кризис продолжался. Наступил 1952 год. Правительство Мосаддыка не могло
продать
нефть, у него не хватало денег, экономическая ситуация ухудшалась. Но это,
казалось, не имело
значения. Главным было то, что Мосаддык оставался популярным национальным
лидером,
достигшим исторической цели: он выгнал иностранцев и вернул национальное
богатство. Он
заявил, что, по его мнению, нефть пусть остается в земле, для блага будущих
поколений. Посол
США в Тегеране заметил глубокую антипатию Мосаддыка к шаху, которую он
приписывал
тайному презрению представителя старой аристократической фамилии к
"слабовольному
сынку самозванца-тирана". Мосаддык, будучи приверженцем конституции, прибегал к
неконституционным методам правления, включая использование городских масс для
политического манипулирования. Он брал на себя диктаторские функции. "Я всегда
считал
этого человека неподходящим для высоких государственных постов, - говорил один
из
лидеров оппозиции. - Но я никогда, даже в страшном сне, не мог вообразить, что
семидесятилетний старик превратится в подстрекателя толп. Человек, который
постоянно
окружает меджлис головорезами, не что иное, как угроза обществу". Мосаддык
оказался
новатором в области политики; он был первым ближневосточным лидером, который
использовал радио для обращения к своим последователям. Когда он призывал,
тысячи, а
иногда, казалось, сотни тысяч людей высыпали на улицы как безумные, скандировали
лозунги,
орали, громили редакции оппозиционных газет. Шах чувствовал себя бессильным
перед лицом
популярности Мосаддыка. "Что я могу сделать? - сказал он американскому послу. -
Я
беспомощен".
"ПУСТЬ СЕГОДНЯ ПРАВИТ БАЛ УДАЧА"
В это время Ачесон вновь встретился с Иденом, который сказал, что когда-то
понадобится
убедить шаха в необходимости отстранить Мосаддыка от власти. Но ни Соединенные
Штаты,
ни Великобритания не оставили попыток чего-нибудь добиться от Мосаддыка
дипломатическим путем. Трумэн уговаривал Черчилля признать иранский закон о
национализации, "который, кажется, для иранцев стал так же священен, как
Коран... Если Иран
попадет в руки коммунистов, для нас малым утешением будет то, что мы защищали
букву
закона до последнего". Черчилль хотел, чтобы к Мосаддыку обратились все вместе.
О
Мосад-дыке он говорил: "Мы имеем дело с человеком, находящимся на грани
банкротства,
революции и смерти, но это настоящий мужчина. Наше совместное обращение может
убедить
его".
Трумэн нехотя согласился на предложение об арбитраже, чтобы определить
компенсацию
за национализированную собственность, но после многочисленных уверток и споров
Мосаддык
отверг предложение, потому что, по его словам, это был капкан, расставленный
"Англо-иранской нефтяной компанией".
К концу срока правления администрации Трумэна и американцы, и англичане
почти
оставили попытки вести переговоры с Мосаддыком. В конце 1952 года британцы
предложили
американцам найти возможность сменить иранское правительство, другими словами,
подготовить переворот. Американцы медлили с ответом, пока власть не перешла к
администрации Эйзенхауэра. Предложение было одобрено, его поддержали
государственный
секретарь Джон Фостер Даллес и его брат Аллен, новый директор ЦРУ.
Однако в последние недели работы администрации Трумэна и в первое время
работы
администрации Эйзенхауэра, США предприняли еще одну попытку разработать
соглашение
между Ираном и Великобританией. После долгих напряженных дискуссий Мосаддык еще
раз
ответил "нет". Тем временем экономическая ситуация в Иране ухудшилась еще
больше. До
национализации экспорт нефти обеспечивал две трети валютных поступлений страны и
половину доходов государства. В течение двух лет нефть не приносила дохода,
инфляция была
безудержной, экономика распадалась. Положение страны было намного хуже, чем до
национализации. Законности и порядка практически не было, в Тегеране был похищен
и убит
начальник полиции. Более того, Мосаддык не имел управленческого таланта. Он вел
заседания
кабинета лежа в постели. В начале 1953 года он попытался укрепить свои слабеющие
позиции в
стране, взяв в свои руки больше власти: объявил военное положение, правил,
издавая декреты,
контролировал назначение военных, заткнул рот оппозиции; упразднил верхнюю
палату
парламента и распустил нижнюю, провел плебисцит в советском стиле, получил 99
процентов
голосов. Многие националисты и реформаторы, ранее поддерживавшие Мосаддыка,
отошли от
него из-за его тяги к монополизации власти и все возрастающего расчета на
народные массы и
партию Туде. Религиозные фундаменталисты тоже выступали против расширения власти
Мосаддыка. Они стали считать его врагом ислама. Тот факт, что журнал "Тайм"
выбрал
Мосаддыка человеком года, в глазах некоторых означал, что он был американским
агентом.
Было также ощущение, что Мосаддык собирается убрать шаха. Происходило сближение
Мосаддыка с Советским Союзом, а шах, как всегда, казался беспомощным.
Сближение Мосаддыка с Москвой стало еще более зловещим, когда в Тегеран
прибыл
новый советский посол, тот, что был послом в Праге в 1948 году.
Иногда Ачесона и Идена путали друг с другом. Идеи точно не знал, почему.
"Ачесон, -
говорил он, - не похож на типичного американца". Он думал, что причиной этого
было то, что
мать Ачесона была канадкой. Однажды в самолете, когда Идеи летел из Нью-Йорка в
Вашингтон, один американский морской офицер прислал ему записку: "Вы или Дин
Ачесон,
или
...Закладка в соц.сетях
