Жанр: Политика
Воспоминания бывшего секретаря Сталина
... ясно, что это не имеет ни малейшего смысла - сейчас же
будет избрано другое Политбюро, другой состав ЦК, и будут они не хуже
и не лучше, чем этот, - систему бомбой убить нельзя. К разным фракциям
правящей верхушки я равнодушен: и троцкие, и Сталины одинаково
проводят коммунизм.
Наконец, подбирать и организовывать свою группу в партийной
верхушке - дело совершенно безнадежное - пятый или десятый побежит
докладывать Сталину. Да кроме того, - я лишен возможности делать
что-либо скрытое - ГПУ внимательно следит за каждым моим шагом в
надежде найти что-либо против меня.
Что же я могу сделать? Только одно - продолжать скрывать мои
взгляды и продолжать делать большевистскую карьеру с надеждой стать
наследником Сталина и тогда все повернуть. Дальнейшее показало, что
это совсем не фикция: Маленков, заняв после меня место секретаря
Политбюро, именно это и проделывает: то есть проделывает первую часть
программы - нормально выходит в наследники Сталина (к смерти Сталина -
он второй человек в стране, первый секретарь ЦК и председатель Совета
Министров); наоборот, будучи достойным учеником Сталина и сталинцем,
совершенно чужд второй части моей программы - заняв место Сталина, все
повернуть.
И эту возможность я отвергаю. Я знаю Сталина и вижу, куда он
идет. Он еще мягко стелет, но я вижу, что это аморальный и жестокий
азиатский сатрап. Сколько он будет еще способен совершить над страной
преступлений - и надо будет во всем участвовать. Я уверен, что у меня
это не выйдет. Чтобы быть при Сталине и со Сталиным, надо в высокой
степени развить в себе все большевистские качества - ни морали, ни
дружбы, ни человеческих чувств - надо быть волком. И затратить на это
жизнь. Не хочу. И тогда что мне остается в этой стране делать? Быть
винтиком машины и помогать ей вертеться? Тоже не хочу.
Остается единственный выход: уйти за границу; может быть, там я
найду возможности борьбы против этого социализма с волчьей мордой. Но
и это не так просто.
Сначала надо уйти из Политбюро, сталинского секретариата и из ЦК.
Это решение я принимаю твердо. На мое желание уйти Сталин отвечает
отказом. Но я понимаю, что дело совсем не в том, что я незаменим - для
Сталина незаменимых или очень нужных людей нет; дело в том, что я знаю
все его секреты, и если я уйду, надо вводить во все эти секреты нового
человека; именно это ему неприятно.
Для техники ухода я нахожу помощь у Товстухи: он очень рад моему
желанию уйти. Он хочет прибрать к рукам весь секретариат Сталина, но
пока я секретарь Политбюро, у меня все важнейшие функции, и аппарат,
канцелярия Политбюро, которые мне подчинены. Товстуха видит, как для
него все устраивается с моим уходом. Правда, он не способен
секретарствовать на заседаниях Политбюро, но с моим уходом он возьмет
в свое подчинение канцелярию Политбюро, и функции секретаря Политбюро
будут реорганизованы так, что хозяин аппарата будет он. Это происходит
так. Когда я ухожу в летний отпуск, меня замещает секретарь Оргбюро
Тимохин. Чтобы замещать секретаря Оргбюро, умная жена Маленкова, Лера
Голубцова, работающая в Орграспреде, Пользуясь своим знакомством с
Германом Тихомирновым (вторым секретарем Молотова - я об этом говорил
в начале книги) продвигает на место временного секретаря Оргбюро
своего мужа. Товстуха, изучив Маленкова, решает взять его в Политбюро.
Маленков назначается протокольным секретарем Политбюро - только чтобы
секретарствовать на заседаниях; в помощь ему вводится стенографистка.
Функции его ограничены: и он, и аппарат подчинены Товстухе. Контроль
за исполнением постановлений Политбюро, слишком связанный со мной,
прекращается. Доступа к сталинским секретам Маленков пока не имеет и
еще долго не будет иметь, что Сталина вполне устраивает, и поэтому
реформа никаких его возражений не вызывает.
Попав в Политбюро, будучи все время в контакте с членами
Политбюро, все время на виду у Сталина, Маленков делает постепенную,
но верную карьеру. К тому же он верный и стопроцентный сталинец. В
1934 году он становится помощником Сталина, в 1939 году секретарем ЦК,
в 1947 году кандидатом Политбюро, в 1948 году членом Политбюро, а в
последние годы перед сталинской смертью первым заместителем Сталина, и
как первый секретарь ЦК, и как председатель Совета Министров, то есть
формально вторым человеком в стране и наследником Сталина. Правда, по
смерти Сталина наследство не вышло, в наследники Политбюро его не
приняло, и он остался только председателем Совета Министров. Через три
года - в 1956 при попытке сбросить Хрущева он власть потерял и стал
где-то в провинции директором электрической станции.
Уйдя из Политбюро, я продолжаю все же числиться за секретариатом
Сталина, стараясь делать в нем как можно меньше и делая вид, что
основная моя работа теперь в Наркомфине. Но до конца 1925 года я
продолжаю секретарствовать в ряде комиссий ЦК, главным образом
постоянных. Меня от них долго не освобождают - от секретаря в них
спрашивается солидное знакомство со всем прошлым содержанием их
работы. Только в начале 1926 года я могу сказать, что я из ЦК
окончательно ушел. Сталин к моему уходу равнодушен.
Забавно, что никто не знает толком, продолжаю ли я быть за
сталинским секретариатом или нет, ушел я или не ушел, а если ушел, то
вернусь ли, (так бывало с другими - например, Товстуха как будто ушел
в Институт Ленина, ан смотришь, снова в сталинском секретариате, и
даже прочнее, чем раньше). Но я-то хорошо знаю, что ушел окончательно;
и собираюсь уйти и из этой страны.
Теперь я смотрю на все глазами внутреннего эмигранта. Подвожу
итоги.
В большевистской верхушке я знал многих людей, и среди них людей
талантливых и даровитых, немало честных и порядочных. Последнее я
констатирую с изумлением. Я не сомневаюсь в будущей незавидной судьбе
этих людей - они по сути к этой системе не подходят (правда, мне бы
следовало также допустить, что и судьба всех остальных будет не
лучше). Они втянуты, как и я, в эту огромную машину по ошибке и сейчас
являются ее винтиками. Но у меня уже глаза широко открыты, и я вижу
то, чего почти все они не видят: что неминуемо должно дать дальнейшее
логическое развитие применения доктрины.
Как я вижу и понимаю происходящую эволюцию и пути развития власти
и ее аппарата?
Здесь два разных вопроса. Во-первых, механизм власти, истинный
механизм, а не то, что выдается за власть по тактическим соображениям.
Переворот произведен ленинской группой профессиональных
революционеров. Захватив власть и взяв на себя управление страной,
национализировав и захватив все, она нуждается в огромном и
многочисленном аппарате управления, следовательно, в многочисленных
кадрах партии. Двери в партию широко открыты, и интенсивная
коммунистическая пропаганда легко завоевывает и привлекает массы
людей. Страна политически девственна; первые же фразы партийных
агитаторов и пропагандистов, произнесенные перед простыми людьми,
никогда не размышлявшими над политическими вопросами, кажутся им
откровением, вдруг открывающим глаза на все важнейшее. Всякая другая
пропаганда, говорящая что-то иное, закрывается и преследуется как
контрреволюционная. Партия быстро растет за счет новых верующих
политически неискушенных людей. Ими наполняются все органы
разнообразной власти - гражданской, военной, хозяйственной,
профсоюзной и т. д. В центре - ленинская группа, возглавляющая
многочисленные ведомства и организации. Формально она правит через
органы власти, носящей для публики название советской, - народные
комиссариаты, исполкомы, их отделы и разветвления. Но их много, и
центр должен охватить не только всю их гамму, но и все, что в них не
вмещается; коминтерны и профинтерны, армию, газеты, профсоюзы,
пропагандный аппарат, хозяйство и т. д. и т. д. Это возможно только в
Центральном Комитете партии, куда входят все главные руководители
всего. А Центральный Комитет громоздок и широк, нужна небольшая
руководящая группа, и вот уже выделяется для этого Политбюро, которое
заменяет Ленина с его двумя-тремя помощниками, правившими первые два
года (Ленин, Свердлов, Троцкий). Политбюро, избранное в марте 1919
года, быстро становится настоящим правительством. В сущности, для
Ленина и его группы это пока еще ничего не меняет, только
упорядочивает дело государственного управления. По-прежнему управление
происходит через органы, называемые советской властью. Во все время
гражданской войны в этой схеме происходит мало изменений. Партийный
аппарат еще в зачатке, и функции у него обслуживающие, а не
управительные. Дело начинает меняться с окончанием гражданской войны.
Создается и быстро начинает расти настоящий партийный аппарат. Тут
централизаторски объединяющую деятельность в деле управления, которую
выполняет Политбюро в центре, начинают брать на себя в областях
областные и краевые Бюро ЦК, в губерниях Бюро губкомов. А в губкомах
на первое место выходит секретарь - он начинает становиться хозяином
своей губернии вместо председателя губисполкома и разных
уполномоченных центра. Новый устав 1922 года дает окончательную форму
этой перемене. Начинается период "секретародержавия". Только в Москве
во главе всего не генеральный секретарь партии, а Ленин. Но в 1922
году болезнь выводит Ленина из строя; центральной властью становится
Политбюро без Ленина. Это означает борьбу за наследство. Зиновьев и
Каменев, подхватившие власть, считают, что их власть обеспечена тем,
что у них в руках Политбюро. Сталин и Молотов видят дальше. Политбюро
избирается Центральным Комитетом. Имейте в своих: руках большинство
Центрального Комитета, и вы выберете Политбюро, как вам нужно.
Поставьте всюду своих секретарей губкомов, и большинство съезда и ЦК
за вами.
Почему-то Зиновьев этого не хочет видеть. Он так поглощен борьбой
за уничтожение Троцкого по старым ленинским рецептам - грызни внутри
ЦК, что сталинскую работу по подбору всего своего состава в партийном
аппарате (а она длится и 1922, и 1923, и 1924, и 1925 годы) он не
видит. В результате в 1922, 1923 и 1924 годах страной правит тройка, а
в 1925 году, с ее разрывом, - Политбюро. Но с января 1926 года Сталин
после съезда пожинает плоды своей многолетней работы - свой ЦК, свое
Политбюро - и становится лидером (еще не полновластным хозяином, члены
Политбюро еще имеют вес в партии, члены ЦК еще кое-что значат). Но
пока шла борьба в центре секретародержавие на местах окончательно
укрепилось. Первый секретарь губкома - полный хозяин своей губернии,
все вопросы губернии решаются на Бюро Губкома. Страной правит уже не
только партия, но партийный аппарат.
А дальше? Куда это растет?
Я хорошо знаю Сталина - теперь он на верном пути к усилению своей
единоличной власти. Теоретически свержение его возможно только через
съезд партии - он прекратит созывать съезды, когда вся власть будет в
его руках. Тогда будет только одна власть в стране: уже не партия и не
партийный аппарат, а Сталин и только Сталин. А управлять он будет
через того, кого найдет более удобным. Через Политбюро или через своих
секретарей.
Но какова будет судьба всех этих масс партийцев. которую партия
впитала после революции и о которых была речь выше. Мы сможем о ней
гадать, разобравшись во втором вопросе.
Второй вопрос - о сути власти и эволюции этой сути.
Когда вы хорошо знакомитесь с личностью Ленина или Сталина, вас
поражает потрясающее, казалось бы маниакальное стремление к власти,
которому все подчинено в жизни этих двух людей. На самом деле ничего
особенно удивительного в этой жажде власти нет. И Ленин, и Сталин -
люди своей доктрины, марксистской доктрины, их системы мысли,
определяющей всю их жизнь. Чего требует доктрина? Переворота всей
жизни общества, который может и должен быть произведен только путем
насилия. Насилия, которое совершит над обществом какое-то активное,
организованное меньшинство, но при одном непременном, обязательном
условии - взявши предварительно в свои руки государственную власть. В
этом альфа и омега: ничего не сделаешь, говорит доктрина, не взявши
власть. Все сделаешь, все переменишь, взяв в свои руки власть. На этой
базе построена вся их жизнь.
Власть приходит в руки Ленина, а потом Сталина не только потому,
что они маниакально, безгранично к ней стремятся, но и потому, что они
в партии являются и наиболее полными, наиболее яркими воплощениями
этой основной акции партийной доктрины. Власть - это все, начало и
конец. Этим живут Ленин и Сталин всю жизнь. Все остальные вынуждены
идти за ними следом.
Но власть взята активным меньшинством при помощи насилия и
удерживается этим же активным меньшинством при помощи насилия над
огромным большинством населения. Меньшинство (партия) признает только
силу. Население может как угодно плохо относиться к установленному
партией социальному строю, власть будет бояться этого отрицательного
отношения и маневрировать (Ленин - НЭП) только пока будет считать, что
ее полицейская система охвата страны недостаточно сильна и что есть
риск потерять власть. Когда система полицейского террора зажимает
страну целиком, можно применять насилие, не стесняясь (Сталин -
коллективизация, террор 30-х годов), и заставить страну жить по указке
партии, хотя бы это стоило миллионов жертв.
Суть власти - насилие. Над кем? По доктрине, прежде всего над
каким-то классовым врагом. Над буржуем, капиталистом, помещиком,
дворянином, бывшим офицером, инженером, священником, зажиточным
крестьянином (кулак), инакомыслящим и не адаптирующимся к новому
социальному строю (контрреволюционер, белогвардеец, саботажник,
вредитель, социал-предатель, прихлебатель классового врага, союзник
империализма и реакции и т. д. и т. д.); а по ликвидации и по
исчерпании всех этих категорий можно создавать все новые и новые:
середняк может стать подкулачником, бедняк в деревне - врагом
колхозов, следовательно, срывателем и саботажником социалистического
строительства, рабочий без социалистического энтузиазма - агентом
классового врага. А в партии? Уклонисты, девиационисты, фракционеры,
продажные троцкисты, правые оппозиционеры, левые оппозиционеры,
предатели, иностранные шпионы, похотливые гады - все время надо
кого-то уничтожать, расстреливать, гноить в тюрьмах, в концлагерях - в
этом и есть суть и пафос коммунизма.
Но в начале революции сотни тысяч людей вошли в партию не для
этого, а поверив, что будет построено какое-то лучшее общество.
Постепенно (но не очень скоро) выясняется, что в основе всего обман.
Но верующие продолжают еще верить; если кругом творится черт знает
что, это, вероятно, вина диких и невежественных исполнителей, а идея
хороша, вожди хотят лучшего, и надо бороться за исправление
недостатков. Как? Протестуя, входя в оппозиции, борясь внутри партии.
Но путь оппозиций в партии - гибельный путь. И вот уже все эти
верующие постепенно становятся людьми тех категорий, которые власть
объявляет врагами (или агентами классовых врагов); и все эти верующие
тоже обречены - их путь в общую гигантскую мясорубку, которой со
знанием дела будет управлять товарищ Сталин.
Постепенно партия (и в особенности ее руководящие кадры) делится
на две категории: те, кто будет уничтожать, и те, кого будут
уничтожать. Конечно, все, кто заботится больше всего о собственной
шкуре и о собственном благополучии, постараются примкнуть к первой
категории (не всем это удается: мясорубка будет хватать направо и
налево, кто попадет под руку); те, кто во что-то верил и хотел для
народа чего-то лучшего, рано или поздно попадут во вторую категорию.
Это, конечно, не значит, что все шкурники и прохвосты
благополучно уцелеют; достаточно сказать, что большинство чекистских
расстрельных дел мастеров тоже попадут в мясорубку (но они - потому,
что слишком к ней близки). Но все более или менее приличные люди с
остатками совести и человеческих чувств наверняка погибнут.
По моей должности секретаря Политбюро я сталкивался со всей
партийной верхушкой. Должен сказать, что в ней было очень много людей
симпатичных (я не выношу окончательного суждения - я говорю о том, как
я их видел в тот момент). Черт толкнул талантливого организатора и
инженера Красина к ленинской банде профессиональных паразитов. Редко я
встречал более талантливого организатора, на лету все схватывающего и
все понимающего, чем Сырцов. А за что бы ни брался присяжный
поверенный Бриллиант (Сокольников), со всем он блестяще справлялся.
Другие были менее блестящи, но порядочны, приятны и дружелюбны.
Орджоникидзе был прям и честен. Рудзутак - превосходный работник,
скромный и честный, Станислав Коссиор, твердо хранивший свою наивную
веру в коммунизм (когда был арестован чекистами, несмотря ни на какие
пытки, не хотел возводить на себя ложные обвинений; чекисты привели
его шестнадцатилетнюю дочь и изнасиловали у него на глазах; дочь
покончила с собой; Коссиор сломался и подписал все, что от него
требовали).
Почти со всеми членами партийной верхушки у меня превосходные
личные отношения, дружелюбные и приятные. Даже сталинских сознательных
бюрократов - Молотова, Кагановича, Куйбышева не могу ни в чем
упрекнуть, они всегда были очень милы.
А в то же время разве мягкий, культурный и приятный Сокольников,
когда командовал армией, не провел массовых расстрелов на Юге России
во время гражданской войны? А Орджоникидзе на Кавказе?
Страшное дело - волчья доктрина и вера в нее. Только когда хорошо
разберешься во всем этом и хорошо знаешь всех этих людей, видишь, во
что неминуемо превращает людей доктрина, проповедующая насилие,
революцию и уничтожение "классовых" врагов.
ГЛАВА 14. ПОСЛЕДНИЕ НАБЛЮДЕНИЯ. БЕЖАТЬ ИЗ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО РАЯ
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА. МАЯКОВСКИЙ. ЭЙЗЕНШТЕЙН. СОСТЯЗАНИЕ С
"БУРЖУАЗНЫМИ СПОРТСМЕНАМИ". ПОЕЗДКА В НОРВЕГИЮ. ПЕРВАЯ ПОПЫТКА БЕЖАТЬ.
АЛЕНКА. ЗА ГРАНИЦУ УЕХАТЬ НОРМАЛЬНО НЕЛЬЗЯ
В июне 1925 года Политбюро решило навести порядок в
художественной литературе. Была выделена комиссия ЦК, сформулировавшая
резолюцию "О политике партии в области художественной литературы".
Суть резолюции. которую Политбюро утвердило, была та, что "нейтральной
литературы нет" и советская литература должна быть средством
коммунистической пропаганды. Забавен состав комиссии: председателем ее
был глава Красной Армии Фрунзе (до этих пор ни в каких отношениях с
литературой не уличенный), членами - Луначарский и Варейкис. Варейкис
был человек не весьма культурный. Но будучи секретарем какого-то
губкома (кажется, воронежского), в местной губернской партийной газете
он написал передовую, направленную против очередной оппозиции; и он
заканчивал статью, обращаясь к этой оппозиции цитатой из "Скифов"
Блока: "Услышите, как хрустнет ваш скелет в тяжелых наших нежных
лапах". Зиновьев на заседании Политбюро привел этот случай, как
анекдотическую вершину бездарности аппаратчика. Этого было достаточно,
чтобы Сталин выдвинул Варейкиса на пост заведующего Отделом Печати ЦК,
на котором Варейкис некоторое время и пробыл.
Став внутренним эмигрантом, я был бы не прочь познакомиться с
лучшими писателями и поэтами страны, не принимавшими коммунизма, и к
которым я чувствовал глубокое уважение: Булгаковым, Ахматовой. Но,
увы, я уже предрешил мое бегство за границу, и мое близкое знакомство
с ними могло бы им причинить большие неприятности после моего бегства.
Наоборот, с коммунистическими литераторами я мог свободно знакомиться
- они ничем не рисковали.
Маяковского первого периода, дореволюционного и футуристского, я,
конечно, не знал. Энциклопедии согласно утверждают, что он стал
большевиком с 1908 года. В это время ему было четырнадцать лет. Судя
по его стихотворениям этого, дореволюционного периода, он во всяком
случае был на правильном пути, чтобы стать профессиональным
революционером и настоящим большевиком. Он писал, что его очень
занимал вопрос:
"...как без труда и хитрости
Карманы ближнему вывернуть и вытрясти".
Точно так же у него уже сформулировано было нормальное для
профессионального революционера отношение к труду:
А когда мне говорят о труде, и еще, и еще.
Словно хрен натирают на заржавленной терке,
Я отвечаю, ласково взяв за плечо:
А вы прикупаете к пятерке?
Я узнал поэта лишь во второй период, послереволюционный, когда
он, с партбилетом в кармане, бодро и одушевленно направлял поэзию по
коммунистическому руслу. В 1921 году прошла чистка партии, и
Маяковский "объявил чистку современной поэзии". Это было пропагандное,
не лишенное остроумия издевательство над поэтами, не осененными
благодатью коммунизма. Я в то время был студентом Высшего
Технического. "Чистка" происходила в аудитории Политехнического Музея.
Публика была почти поголовно студенческая. Проводя "чистку" в
алфавитном порядке и разделавшись по дороге с Ахматовой, которая будто
бы в революции увидела только, что "все разграблено, продано,
предано", Маяковский дошел до Блока, который незадолго до этого умер.
"Маяковский, - пищит какая-то курсистка, - о мертвых либо хорошо, либо
ничего". "Да, да, - говорит Маяковский, - так я и сделаю: скажу о
покойнике то, что почти ничего собой не представляет и в то же время
очень хорошо его характеризует. Жил я в то время, о котором идет
рассказ, на Гороховой, недалеко от Блока. Собрались мы печь блины.
Заниматься кухней мне не хотелось, и я пошел на пари, что пока блины
будут готовы, я успею сбегать к Блоку и взять у него книгу его стихов
с посвящением. Побежал. Прихожу к Блоку. Так и так, уважаемый
Александр Александрович; высоко ценя ваш изумительный талант (вы уж
знаете, я, если захочу, могу такого залить) и т. д. и т. д., вы бы
мне, конечно, книжечку Ваших стихов с посвящением. - Хорошо, хорошо, -
говорит Блок; берет книжку своих стихов, выходит в соседнюю комнату,
садится и думает. Десять минут, двенадцать минут... А у меня пари и
блины. Я просовываю в дверь голову и говорю: "Александр Александрович,
мне бы что-нибудь..." Наконец написал. Я схватил книжку и бегом
помчался домой. Пари я выиграл. Смотрю, что Блок написал: "Владимиру
Маяковскому, о котором я много думаю". И над этим надо было семнадцать
минут думать!
То ли дело я: попросил у меня присутствующий здесь поэт Кусиков
мою книгу с посвящением. Пожалуйста. Тотчас я взял "Все, сочиненное
Владимиром Маяковским" и надписал:
Много есть на свете больших вкусов
и маленьких вкусиков;
Кому нравлюсь я, а кому Кусиков.
Владимир Маяковский."
С поэтом я познакомился позже. Был он бесспорно талантлив. Был
хамоват и циничен. Во время НЭПа сочинял для советских торговых
органов за мзду рекламные лозунги:
"Нигде кроме, как в Моссельпроме",
"Прежде чем пойти к невесте,
побывай в Резинотресте".
Но, увлеченный жанром, сочинял в этом же роде для друзей и
знакомых:
Нечаянный сон - причина пожаров.
Не читайте на ночь Уткина и Жарова.
Уткина вообще не выносил. В доме поэтов Уткин читал свое
последнее, чрезвычайно благонамеренное стихотворение:
Застлало пряжею туманной
Весь левый склон, береговой.
По склону поступью чеканной
Советский ходит часовой.
Советского часового на берегу Днестра убивает
стрелок-белогвардеец с румынского берега. Уткин топит белогвардейца в
советском патриотическом негодовании.
Уткин кончил. Сейчас будет пора похлопать. Вдруг раздается
нарочито густой бас Маяковского: "Старайся, старайся, Уткин, Гусевым
будешь" (член ЦК Гусев заведовал в это время Отделом Печати ЦК).
В последний раз я встретился с поэтом в ВОКСе, куда зашел по
какому-то делу к Ольге Давыдовне Каменевой. За границу на очередную
подкормку поэта выпускали, но экономя валюту, снабжали его, по его
мнению, недостаточно, и поэт высказывал свое неудовольствие в терминах
не весьма литературных.
Встречал я и Эйзенштейна, которого западноевропейские
прогрессисты облыжно и упорно производят в гении. С ним я познакомился
уже в 1923 году. Эйзенштейн в то время руководил Театром Пролеткульта.
Взяв пьесу Островского "На всякого мудреца довольно простоты",
Эйзенштейн превратил ее в разнообразный балаган: текст к Островскому
не имел почти никакого отношения, артисты паясничали, ходили по
канату, вели политическую и антирелигиозную агитацию. Не только
постановка, но и текст были Эйзенштейна. К сожалению, ничем, кроме
большевистской благонадежности, текст не блистал. Повергая
антисоветских эмигрантов, артисты распевали:
Париж на Сене,
И мы на Сене.
В Пуанкаре нам
Одно спасенье.
Мы были люди,
А стали швали,
Когда нам зубы
Повышибали.
А для антирелигиозной пропаганды на сцену выносили на большом
щите актера, одетого муллой, который пел на мотив "Аллы Верды":
Иуда коммерсант хороший:
Продал Христа, купил калоши.
У меня уже тогда создалось впечатление, что к коммерческим
талантам Иуды у Эйзенштейна не столько уважение, сколько зав
...Закладка в соц.сетях
