Жанр: Политика
Воспоминания бывшего секретаря Сталина
... спрашивая советов у людей, которые всего ждали от него. Я
был человек со стороны, и моя работа в советском правительстве дала.
мне государственный опыт; кроме того, я этими вопросами много
занимался; поэтому разговор со мной по проблемам, которые перед
Маннергеймом стояли, был для него интересен. В этот день советская
авиация три раза бомбила Сен-Микеле. Начальник Генерального штаба
приходил упрашивать Маннергейма, чтоб он спустился в убежище.
Маннергейм спрашивал меня: "Предпочитаете спуститься?" Я предпочитал
не спускаться - бомбардировка мне не мешала. Мы продолжали
разговаривать. Начальник штаба смотрел на меня чуть ли не с
ненавистью. Я его понимал: бомба, случайно упавшая на наш дом,
окончила бы сопротивление Финляндии - она вся держалась на старом
несгибающемся маршале. Но в этот момент я был уже военным: было
предрешено, что я буду командовать своей армией, и Маннергейм должен
был чувствовать, что я ни страха, ни волнения от бомб не испытываю.
В лагере для советских военнопленных произошло то, чего я ожидал.
Все они были врагами коммунизма. Я говорил с ними языком, им понятным.
Результат - из 500 человек 450 пошли добровольцами драться против
большевизма. Из остальных пятидесяти человек сорок говорили: "Я всей
душой с тобой, но я боюсь, просто боюсь". Я отвечал: "Если боишься, ты
нам не нужен, оставайся в лагере для пленных".
Но все это были солдаты, а мне нужны были еще офицеры. На
советских пленных офицеров я не хотел тратить времени: при первом же
контакте с ними я увидел, что бывшие среди них два-три
получекиста-полусталинца уже успели организовать ячейку и держали
офицеров в терроре - о малейших их жестах все будет известно кому
следует в России, и их семьи будут отвечать головой за каждый их шаг.
Я решил взять офицеров из белых эмигрантов. Общевоинский Союз приказом
поставил в мое распоряжение свой Финляндский отдел. Я взял из него
кадровых офицеров, но нужно было потратить немало времени, чтобы
подготовить их и свести политически с солдатами. Они говорили на
разных языках, и мне нужно было немало поработать над офицерами, чтобы
они нашли нужный тон и нужные отношения со своими солдатами. Но в
конце концов все это прошло удачно.
Было еще много разных проблем. Например, армии живут на основах
уставов и известного автоматизма реакций. Наша армия должна была
строиться не на советских уставах, а на новых, которые нужно было
создавать заново. Например, такая простая вещь: как обращаться друг к
другу. "Товарищ" - это советчина; "господин" - политически невозможно
и нежелательно. Значит, "гражданин", к чему солдаты достаточно
привыкли; а к офицерам "гражданин командир" - это вышло. Я назывался
"гражданин командующий".
Была еще одна психологическая проблема. Мои офицеры - капитан
Киселев, штабс-капитан Луговой и другие были кадровые офицеры. Они
были полны уважения к моей политической силе, но в их головах плохо
укладывалось, как гражданский человек будет ими командовать в бою.
Ведь в бою все держится на твердости души командира. Следовательно,
все будет держаться на моей. А есть ли она? Им это было неясно. Я это
видел по косвенному признаку; во время наших занятий капитан Киселев
говорил мне: "господин Бажанов", а не "гражданин командующий". Случай
позволил решить и эту проблему.
Мы вели наши занятия в Гельсингфорсе на пятом этаже большого
здания. Советская авиация несколько раз в день бомбардировала город.
Причем, так как это была зима, облака стояли очень низко. Советские
аэропланы подымались высоко в воздух в Эстонии, приближались к
Гельсингфорсу до дистанции километров в тридцать, останавливали моторы
и спускались до города бесшумно планирующим спуском. Вдруг выходили из
низких облаков, и одновременно начинался шум моторов и грохот падающих
бомб. У нас не было времени спускаться в убежище, и мы продолжали
заниматься.
Аэропланы летят над нашим домом. Мы слышим "з-з-з..." падающей
бомбы и взрыв. Второй "з-з-з...", и взрыв сейчас же перед нами. Куда
упадет следующая? На нас или перелетит через нас? Я пользуюсь случаем
и продолжаю спокойно свою тему. Но мои офицеры все обратились в слух.
Вот следующий "з-з-з...", и взрыв уже за нами. Все облегченно
вздыхают. Я смотрю на них довольно холодно и спрашиваю, хорошо ли они
поняли, то, что я только что говорил. И капитан Киселев отвечает: "Так
точно, гражданин командующий". Теперь уже у них не будет сомнений, что
в бою они будут держаться на моей твердости души.
Все, что можно было сделать в две недели, занимает почти два
месяца. Перевезти всех в другой лагерь ближе к фронту, организоваться,
все идет черепашьим шагом. Советская авиация безнаказанно каждый день
бомбардирует все железнодорожные узлы. К вечеру каждый узел -
кошмарная картина торчащих во все стороны рельс и шпал вперемешку с
глубокими ямами. Каждую ночь все это восстанавливается, и поезда
кое-как ходят в оставшиеся часы ночи; но не днем, когда бы их
разбомбила авиация. Только в первые дни марта мы кончаем организацию и
готовимся к выступлению на фронт. Первый отряд, капитана Киселева,
выходит; через два дня за ним следует второй. Затем третий. Я
ликвидирую лагерь, чтобы выйти с оставшимися отрядами. Я успеваю
получить известие, что первый отряд уже в бою и что на нашу сторону
перешло человек триста красноармейцев. Я не успеваю проверить это
сведение, как утром 14 марта мне звонят из Гельсингфорса от генерала
Вальдена (он уполномоченный маршала Маннергейма при правительстве):
война кончена, я должен остановить всю акцию и немедленно выехать в
Гельсингфорс.
Я прибываю к Вальдену на другой день утром. Вальден говорит мне,
что война проиграна, подписано перемирие. "Я вас вызвал срочно, чтобы
вы сейчас же срочно оставили пределы Финляндии. Советы, конечно, знают
о вашей акции, и вероятно, поставят условие о вашей выдаче. Выдать вас
мы не можем; дать вам возможность оставить Финляндию потом - Советы об
этом узнают, обвинят нас во лжи; не забудьте, что мы у них в руках и
должны избегать всего, что может ухудшить условия мира, которые и так
будут тяжелыми; если вы уедете сейчас, на требование о вашей выдаче мы
ответим, что вас в Финляндии уже нет, и им легко будет проверить дату
вашего отъезда".
"Но мои офицеры и солдаты? Как я их могу оставить?" - "О ваших
офицерах не беспокойтесь: они все финские подданные, им ничего не
грозит. А солдатам, которые вопреки вашему совету захотят вернуться в
СССР, мы, конечно, помешать в этом не можем, это их право; но те,
которые захотят остаться в Финляндии, будут рассматриваться как
добровольцы в финской армии, и им будут даны все права финских
граждан. Ваше пребывание здесь им ничего не даст - мы ими займемся".
Все это совершенно резонно и правильно. Я сажусь в автомобиль, еду в
Турку и в тот же день прибываю в Швецию. И без приключений возвращаюсь
во Францию. О моей финской акции я делаю доклады: 1) представителям
эмигрантских организаций; 2) на собрании русских офицеров генерального
штаба; собрание происходит на квартире у начальника 1-го Отдела
Общевоинского Союза генерала Витковского; на нем присутствуют и
адмирал Кедров, и бывший русский посол Маклаков со своей слуховой
трубкой, и один из великих князей, если не ошибаюсь, Андрей
Владимирович. Вскоре после этого развертывается французская кампания,
и в июне немцы входят в Париж.
Почти год я спокойно живу в Париже. В середине июня 1941 года ко
мне неожиданно является какой-то немец в военном мундире (впрочем, они
все в военных мундирах, и я мало что понимаю в их значках и нашивках;
этот, кажется, приблизительно в чине майора). Он мне сообщает, что я
должен немедленно прибыть в какое-то учреждение на авеню Иена. Зачем?
Этого он не знает. Но его автомобиль к моим услугам - он может меня
отвезти. Я отвечаю, что предпочитаю привести себя в порядок и
переодеться и через час прибуду сам. Я пользуюсь этим часом, чтобы
выяснить по телефону у русских знакомых, что это за учреждение на
авеню Иена. Оказывается, что парижский штаб Розенберга. Что ему от
меня нужно?
Приезжаю. Меня принимает какое-то начальство в генеральской
форме, которое сообщает мне, что я спешно вызываюсь германским
правительством в Берлин. Бумаги будут готовы через несколько минут
прямой поезд в Берлин отходит вечером, и для меня задержано в нем
спальное место. Для чего меня вызывают? Это ему неизвестно.
До вечера мне надо решить, еду я в Берлин или нет. Нет - это
значит, надо куда-то уезжать через испанскую границу. С другой
стороны, приглашают меня чрезвычайно вежливо, почему не поехать
посмотреть, в чем дело. Я решаю ехать. В Берлине меня на вокзале
встречают и привозят в какое-то здание, которое оказывается домом
Центрального Комитета Национал-социалистической партии. Меня принимает
Управляющий делами Дерингер, который быстро регулирует всякие
житейские вопросы (отель, продовольственные и прочие карточки, стол и
т. д.). Затем он мне сообщает, что в 4 часа за мной заедут - меня
будет ждать доктор Лейббрандт. Кто такой доктор Лейббрандт? Первый
заместитель Розенберга.
В 4 часа доктор Лейббрандт меня принимает. Он оказывается
"русским немцем" - окончил в свое время Киевский политехникум и
говорит по-русски, как я. Он начинает с того, что наша встреча должна
оставаться в совершенном секрете и по содержанию разговора, который
нам предстоит, и потому, что я известен как антикоммунист, и если
Советы узнают о моем приезде в Берлин, сейчас же последуют всякие
вербальные ноты протеста и прочие неприятности, которых лучше
избежать. Пока он говорит, из смежного кабинета выходит человек в
мундире и сапогах, как две капли воды похожий на Розенберга, большой
портрет которого висит тут же на стене. Это - Розенберг, но Лейббрандт
мне его не представляет. Розенберг облокачивается на стол и начинает
вести со мной разговор. Он тоже хорошо говорит по-русски - он учился в
Юрьевском (Дерптском) университете в России. Но он говорит медленнее,
иногда ему приходится искать нужные слова.
Я ожидаю обычных вопросов о Сталине, о советской верхушке - я
ведь считаюсь специалистом по этим вопросам. Действительно, такие
вопросы задаются, но в контексте очень специальном: если завтра вдруг
начнется война, что произойдет, по моему мнению, в партийной верхушке?
Еще несколько таких вопросов, и я ясно понимаю, что война - вопрос
дней. Но разговор быстро переходит на меня. Что я думаю по таким-то
вопросам и насчет таких-то проблем и т. д. Тут я ничего не понимаю -
почему я являюсь объектом такого любопытства Розенберга и Лейббрандта?
Мои откровенные ответы, что я отнюдь не согласен с их идеологией, в
частности, считаю, что их ультранационализм очень плохое оружие в
борьбе с коммунизмом, так как производит как раз то, что коммунизму
нужно: восстанавливает одну страну против другой и приводит к войне
между ними, в то время как борьба против коммунизма требует единения и
согласия всего цивилизованного мира, это мое отрицание их доктрины
вовсе не производит на них плохого впечатления, и они продолжают
задавать мне разные вопросы обо мне. Когда они наконец кончили, я
говорю: "Из всего, что здесь говорилось, совершенно ясно, что в самом
непродолжительном будущем вы начинаете войну против Советов".
Розенберг спешит сказать: "Я этого не говорил". Я говорю, что я
человек политически достаточно опытный и не нуждаюсь в том, чтобы мне
рассказывали и вкладывали в рот. Позвольте и мне поставить вам вопрос:
"Каков ваш политический план войны?" Розенберг говорит, что он не
совсем понимает мой вопрос. Я уточняю: "Собираетесь ли вы вести войну
против коммунизма или против русского народа?" Розенберг просит
указать, где разница. Я говорю: разница та, что если вы будете вести
войну против коммунизма, то есть, чтобы освободить от коммунизма
русский народ, то он будет на вашей стороне, и вы войну выиграете;
если же вы будете вести войну против России, а не против коммунизма,
русский народ будет против вас, и вы войну проиграете.
Розенберг морщится и говорит, что самое неблагодарное ремесло -
политической Кассандры. Но я возражаю, что в данном случае можно
предсказать события. Скажем иначе: русский патриотизм валяется на
дороге, и большевики четверть века попирают его ногами. Кто его
подымет, тот и выиграет войну. Вы подымете - вы выиграете; Сталин
подымет - он выиграет. В конце концов Розенберг заявляет, что у них
есть фюрер, который определяет политический план войны, и что ему,
Розенбергу, пока этот план неизвестен. Я принимаю это за простую
отговорку. Между тем, как это ни парадоксально, потом оказывается, что
это правда (я выясню это только через два месяца в последнем разговоре
с Лейббрандтом, который объяснит мне, почему меня вызвали и почему со
мной разговаривают).
Дело в том, что в этот момент, в середине июня, и Розенберг, и
Лейббрандт вполне допускают, что после начала войны, может быть,
придется создать антибольшевистское русское правительство. Никаких
русских для этого они не видели. То ли в результате моей финской
акции, то ли по отзыву Маннергейма, они приходят к моей кандидатуре, и
меня спешно вызывают, чтобы на меня посмотреть и меня взвесить (по
словам Лейббрандта, они меня как будто принимали). Но через несколько
дней начинается война, и Розенберг получает давнее предрешенное
назначение - министр оккупированных на Востоке территорий; и
Лейббрандт - его первый заместитель. В первый же раз, как Розенберг
приходит к Гитлеру за директивами, он говорит: "Мой фюрер, есть два
способа управлять областями, занимаемыми на Востоке, первый - при
помощи немецкой администрации, гауляйтеров; второй - создать русское
антибольшевистское правительство, которое бы было и центром притяжения
антибольшевистских сил в России". Гитлер его перебивает: "Ни о каком
русском правительстве не может быть и речи; Россия будет немецкой
колонией и будет управляться немцами". После этого Розенберг больше ко
мне не испытывает ни малейшего интереса и больше меня не принимает.
После разговора с Розенбергом и Лейббрандтом я живу несколько
дней в особом положении - я знаю секрет капитальной важности и живу в
полном секрете. Утром 22 июня, выйдя на улицу и видя серьезные лица
людей, читающих газеты, я понимаю, в чем дело. В газете - манифест
Гитлера о войне. В манифесте ни слова о русском государстве, об
освобождении русского народа; наоборот, все о пространстве,
необходимом для немецкого народа на Востоке и т. д. Все ясно. Фюрер
начинает войну, чтобы превратить Россию в свою колонию. План этот для
меня совершенно идиотский; для меня Германия войну проиграла - это
только вопрос времени; а коммунизм войну выигрывает. Что тут можно
сделать?
Я говорю Дерингеру, что хочу видеть Розенберга. Дерингер мне
вежливо отвечает, что он о моем желании доктору Розенбергу передаст.
Через несколько дней он мне отвечает, что доктор Розенберг в связи с
организацией нового министерства занят и принять меня не может. Я сижу
в Берлине и ничего не делаю. Хотел бы уехать обратно в Париж, но
Дерингер мне говорит, что этот вопрос может решить только Розенберг
или Лейббрандт. Я жду.
Через месяц меня неожиданно принимает Лейббрандт. Он уже ведет
все министерство, в приемной куча гауляйтеров в генеральских мундирах.
Он меня спрашивает, упорствую ли я в своих прогнозах в свете событий,
- немецкая армия победоносно идет вперед, пленные исчисляются
миллионами. Я отвечаю, что совершенно уверен в поражении Германии;
политический план войны бессмысленный; сейчас уже все ясно - Россию
хотят превратить в колонию, пресса трактует русских как унтерменшей,
пленных морят голодом. Разговор кончается ничем, и на мое желание
вернуться в Париж Лейббрандт отвечает уклончиво - подождите еще
немного. Чего?
Еще месяц я провожу в каком-то почетном плену. Вдруг меня
вызывает Лейббрандт. Он опять меня спрашивает: немецкая армия быстро
идет вперед от победы к победе, пленных уже несколько миллионов,
население встречает немцев колокольным звоном, настаиваю ли я на своих
прогнозах. Я отвечаю, что больше чем когда бы то ни было. Население
встречает колокольным звоном, солдаты сдаются; через два-три месяца по
всей России станет известно, что пленных вы морите голодом, что
население рассматриваете как скот. Тогда перестанут сдаваться, станут
драться, а население - стрелять вам в спину. И тогда война пойдет
иначе. Лейббрандт сообщает мне, что он меня вызвал, чтобы предложить
мне руководить политической работой среди пленных - я эту работу с
таким успехом проводил в Финляндии. Я наотрез отказываюсь. О какой
политической работе может идти речь? Что может сказать пленным тот,
кто придет к ним? Что немцы хотят превратить Россию в колонию и
русских в рабов и что этому надо помогать? Да пленные пошлют такого
агитатора к ..., и будут правы. Лейббрандт наконец теряет терпение:
"Вы в конце концов бесштатный эмигрант, а разговариваете как посол
великой державы". - "Я и есть представитель великой державы - русского
народа; так как я - единственный русский, с которым ваше правительство
разговаривает, моя обязанность вам все это сказать". Лейббрандт
говорит: "Мы можем вас расстрелять, или послать на дороги колоть
камни, или заставить проводить нашу политику". - "Доктор Лейббрандт,
вы ошибаетесь. Вы действительно можете меня расстрелять или послать в
лагерь колоть камни, но заставить меня проводить вашу политику вы не
можете". Реакция Лейббрандта неожиданна. Он подымается и жмет мне
руку. "Мы потому с вами и разговариваем, что считаем вас настоящим
человеком".
Мы опять спорим о перспективах, о немецкой политике, говоря о
которой я не очень выбираю термины, объясняя, что на том этаже
политики, на котором мы говорим, можно называть вещи своими именами.
Но Лейббрандт возражает все более вяло. Наконец, сделав над собой
усилие, он говорит: "Я питаю к вам полное доверие; и скажу вам вещь,
которую мне очень опасно говорить: я считаю, что вы во всем правы". Я
вскакиваю: "А Розенберг?" - "Розенберг думает то же, что и я". - "Но
почему Розенберг не пытается убедить Гитлера в полной гибельности его
политики?" - "Вот здесь, - говорит Лейббрандт, - вы совершенно не в
курсе дела. Гитлера вообще ни в чем невозможно убедить. Прежде всего,
только он говорит, никому ничего не дает сказать и никого не слушает.
А если бы Розенберг попробовал его убедить, то результат был бы
только такой: Розенберг был бы немедленно снят со своего поста как
неспособный понять и проводить мысли и решения фюрера, и отправлен
солдатом на Восточный фронт. Вот и все". - "Но если вы убеждены в
бессмысленности политики Гитлера, как вы можете ей следовать?" - "Это
гораздо сложнее, чем вы думаете, - говорит Лейббрандт, - и это не
только моя проблема, но и проблема всех руководителей нашего движения.
Когда Гитлер начал принимать свои решения, казавшиеся нам безумными, -
оккупация Рура, нарушение Версальского договора, вооружение Германии,
оккупация Австрии, оккупация Чехословакии, каждый раз мы ждали провала
и гибели. Каждый раз он выигрывал. Постепенно у нас создалось
впечатление, что этот человек, может быть, видит и понимает то, чего
мы не видим и не понимаем, и нам ничего не остается, как следовать за
ним. Так же было и с Польшей, и с Францией, и с Норвегией, а теперь в
России мы идем вперед и скоро будем в Москве. Может быть, опять мы не
правы, а он прав?"
"Доктор Лейббрандт, мне тут нечего делать, я хочу вернуться в
Париж". - "Но поскольку вы против нашей политики, вы будете работать
против нас". - "Увы, я могу вам обещать, что я ни за кого и ни против
кого работать не буду. С большевиками я работать не могу - я враг
коммунизма; с вами не могу - я не разделяю ни вашей идеологии, ни
вашей политики; с союзниками тоже не могу - они предают западную
цивилизацию, заключив преступный союз с коммунизмом, Мне остается
заключить, что западная цивилизация решила покончить самоубийством и
что во всем этом для меня нет места. Я буду заниматься наукой и
техникой".
Лейббрандт соглашается. Перед отъездом на квартире Ларионова я
рассказываю о своих переговорах с Розенбергом и Лейббрандтом
руководителям организации солидаристов (Поремскому, Рождественскому и
другим). Они просочились в Берлин, желая проникнуть в Россию вслед за
немецкой армией. Я им говорю, что это совершенно безнадежно -
население скоро будет все против немцев; быть с ними - значит,
вступить в партизанщину против немцев; для чего? Чтобы помогать
большевикам снова подчинить население своей власти? Ничего сделать
нельзя. Но солидаристы хотят все же что-то попробовать. Скоро они
убедятся, что положение безнадежно.
Вернувшись в Париж, я делаю также доклад представителям русских
организаций. Выводы доклада крайне неутешительные. Среди
присутствующих есть информаторы гестапо. Один из них задает мне
провокационный вопрос: "Так, по вашему, нужно или не нужно
сотрудничать с немцами?" Я отвечаю, что не нужно - в этом
сотрудничестве нет никакого смысла.
Конечно, это дойдет, до гестапо. К чести немцев должен сказать,
что до конца войны я буду спокойно жить в Париже, заниматься физикой и
техникой, и немцы никогда меня не тронут пальцем.
А в конце войны, перед занятием Парижа, мне приходится на время
уехать в Бельгию, и коммунистические бандиты, которые придут меня
убивать, меня дома не застанут.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Во время второй мировой войны я отошел от политики и в течение
следующих тридцати лет занимался наукой и техникой. Но мой опыт
пребывания в центре коммунистической власти и вытекающее из него
знание коммунизма позволило мне все следующие годы продолжать изучение
коммунизма и его эволюции. Это изучение, подтвердив наблюдения моего
активного коммунистического опыта, дает мне возможность заключить свою
книгу некоторыми выводами, которыми я и хочу поделиться с читателем.
Я говорил уже о никчемности марксистской экономической теории.
Так же ложно и бито жизнью оказалось марксистское предвидение событий.
Напомню анализ и прогноз Маркса: в мире, с его быстрой
индустриализацией, происходит жестокая пролетаризация и обеднение масс
и сосредоточение капиталов в немногих руках; пролетарская социальная
революция наступит поэтому в наиболее индустриальных странах.
На самом деле все произошло наоборот. В развитых индустриальных
странах произошли не пролетаризация и обеднение рабочих масс, а
чрезвычайный подъем уровня их жизни. Известен и процесс эволюции
капитала, который, например, в ведущей Америке давно оставил стадию
миллиардеров, прошел стадию огромных анонимных обществ с решающим
влиянием их директоров и сейчас находится в стадии широчайшей
демократизации капитала - огромное большинство акций крупных
предприятий рассеяно во всей массе рабочих и служащих, которые и
являются совладельцами и соучастниками предприятий. Америка идет на
десять-двадцать лет впереди, то, что происходит в ней, повторяется
затем в других развитых капиталистических странах.
А что касается социальной революции, то она не произошла ни в
одной из развитых индустриальных стран и, наоборот, широко залила
страны бедные, отсталые и малокультурные.
Оставим марксистскую теорию и перейдем к практике. Практика
коммунистической революции - это практика Ленина и ленинизма. Она
заключается в том, что чем более страна бедна, дика, отстала,
невежественна и некультурна, тем больше в ней шансов на
коммунистическую революцию. Если вдуматься, в этом нет ничего
удивительного. Суть коммунизма - возбуждение зависти и ненависти у
бедных против более богатых. Чем люди беднее, чем они проще, чем они
невежественнее, тем больше успех коммунистической пропаганды, тем
больше шансов на успех коммунистической революции. Он обеспечен в
странах Африки, в нищих человеческих муравейниках Азии; в развитые
страны Европы он до сих пор смог быть введен только на советских
танках - силой. Нечего и говорить, что зависть и ненависть
используются лишь для того, чтобы натравить одни слои населения на
другие, для социальной вражды, для подавления, для истребления, для
того, чтобы добиться власти. А затем все превращается в хорошо
организованную каторгу, в которую заключается вся страна, и узкая
коммунистическая верхушка ею командует.
Цель операции - мировое вооруженное ограбление и создание
мирового рабовладельческого общества, роботизация всего мира, которым
будут жестоко управлять, широко пользуясь абсолютной властью,
бездушные и тупые бюрократы "партии".
Это означает крушение нашей западной цивилизации. Цивилизации
смертны; варвары, которые хотят прийти на смену нашей, имеют имя -
коммунизм.
(Я представляю себе, какое негодование вызовут эти строки у
молодого верующего коммуниста. Когда в 1919 году я вступил в
к
...Закладка в соц.сетях
