Жанр: Политика
Воспоминания бывшего секретаря Сталина
...кетку увлекающегося
теоретика и догматика. На самом деле ему просто не повезло. Профессия
его - писать. То, что другие думали и говорили, он писал. То, что
делалось, изменили, а "то, что написано пером, того не вырубишь
топором". И оппозиционеры грубо острят: "Замечательное у нас
Политбюро: два заикало (это Молотов и Рыков, оба заикаются), один
ошибало (Бухарин) и один вышибало (это, конечно, товарищ Сталин)."
Между тем, Бухарин человек умный и способный. На заседаниях
Политбюро никаких марксистских глупостей он не произносит, а наоборот,
выступает толково и дельно. И дело говорит, и острит, и мыслию играет.
Что он умело скрывает, это глубину своих стремлений к власти. Здесь он
ленинский ученик, и ленинская школа не прошла для него бесследно. Но в
настоящем периоде, когда все решается взятием в руки партийного
аппарата, у него никаких шансов, кроме того, чтобы быть на вторых
ролях и участвовать в верхушечных партийных интригах. Во всяком
случае, первый трудный выбор (между Зиновьевым и Сталиным) удается ему
легко - он проходит это узкое место с успехом - в лагере победителя.
В Институте Красной профессуры, который Представляет собой резерв
молодых партийных карьеристов, чрезвычайно занятых решением проблемы,
на какую лошадь поставить, большинство склоняется в сторону Бухарина.
Он импонирует своей талантливостью. Троцкий тоже талантлив, но он явно
бит. Зиновьева не считают вождем, к Сталину не питают никакого ни
уважения, ни доверия. Вокруг Бухарина образуется группа молодых,
довольно культурных и часто способных членов партии. В течение
нескольких лет, пока Бухарин близок к вершинам, из них будут щедро
черпаться те кадры, где нужна некоторая культурность: отсюда выйдут и
заведующие Агитпропом и Отделом Печати ЦК, и редакторы "Правды", и
руководители советской истории философии и т. д. Это Стэн, братья
Слепковы, Астров, Марецкий, Стецкий, Карев, Ломинадзе, Поспелов, Митин
и другие. Оппозиция называет их презрительно и собирательно
"Стецкие-Марецкие". Несколько лет они будут задавать тон в печати, но
с падением Бухарина последует их безжалостная чистка, и в 1932 году
большинство их будет исключено из партии, а в 1937 - 1938 расстреляно.
Не приняв сторону Зиновьева в решающей борьбе 1925 - 1926 годов,
Бухарин вознаграждается тем, что он становится во главе Коминтерна
вместо Зиновьева. Для Сталина это назначение - временное. Сталину
неприятно, что во главе Коминтерна стоит русский член Политбюро:
формально Коминтерн ведь как будто бы высшая инстанция мирового
коммунизма и формально стоит над Сталиным. Скоро Бухарин будет заменен
послушным Молотовым и, наконец, болгарином Димитровым.
К чести Бухарина надо сказать, что сталинскую мясорубку - идти
напролом к коммунизму и прежде всего разгромить крестьянство - он не
принимает. Он бы мог, как все остальные молотовы и кагановичи, дуть в
дудку нового хозяина. Тем более, что в сущности к
троцкистско-зиновьевской оппозиции он симпатии не питает, не видя
большой разницы между их политикой и сталинской.
И когда Сталин окончательно выбирает свой путь - упразднение НЭПа
и разгром деревни, Бухарин энергично выступает против. Сталин удаляет
его от власти, и Бухарин переходит в оппозицию. Но хотя сталинские
сподручные старательно приклеивают его к троцкизму, амальгама эта
целиком выдумана, по существу Бухарин чужд как
троцкистско-зиновьевскому блоку, так, конечно, и сталинской политике.
Многие годы Сталин преследует его умеренно: он исключен из ЦК только в
феврале 1937 года. Но наступает и бухаринский черед. И после обычной
низкой сталинской судебной комедии в марте 1938 года спускается в
лубянский подвал и Бухарин.
Читающий официальную историю ВКП в 1976 году может удивиться:
Сталин давно с пьедестала сброшен, Сталинград давно стал Волгоградом.
Почему не отброшены все глупые и нелепые сталинские обвинения против
Бухарина, да, кстати, и против многих других видных коммунистов? Тем
более, что ряд видных партийцев подвергся "реабилитации", то есть
публично признано, что выдвинутые против них сталинскими прислужниками
обвинения были ложны.
Ключ к пониманию того, почему одного "реабилитируют", других нет,
заключается в следующем.
Раз навсегда партией установлен принцип, что она никогда не
ошибается, что она всегда права. От этого принципа она никогда не
отступается, и вся ее официальная история покоится на этом принципе.
Возьмем случай с видным и способным крупным деятелем партии, например,
Бухариным. Положим, в важные переломные моменты партийной истории он
выступал с правильными и толковыми предупреждениями. Партийными
съездами, конференциями и пленумами ЦК его мнения были "осуждены". То
есть, другими словами, сборище трепещущих перед Сталиным его слуг по
его указке принимало продиктованные им решения. Эти решения и есть
решения съездов и конференций. Если бы Сталину было благоугодно
продиктовать решения прямо противоположные, послушное сборище "с
энтузиазмом" и "нескончаемыми овациями" проголосовало бы за эти
противоположные решения. То есть по существу то, что это решения
съездов и конференций - это чистая фикция. И вожди партии, и партийные
историки это прекрасно знают. Но в числе разнообразных и
многосторонних видов лжи, на которой построена и живет
коммунистическая партия, это играет свою служебную роль. Его задача -
подтверждать принцип, что партия всегда права и никогда не ошибается.
Нужды нет, что это была не партия, а сборище трусливых и
терроризированных холуев, которые подымали руки по сталинской указке.
Для соблюдения лживого принципа - это непогрешимое решение партии. А
мнения Бухарина были против. Значит "анафема", и навсегда Бухарин
останется в партийной истории врагом. Почитайте ее. Вам будут все
время объяснять, что Бухарин неправ, всегда ошибался, всегда выступал
против партии и т.д. Конечно, прошли сталинские времена, когда это
принимало формы совершенно нелепые, когда всякие эйзенштейны второго
сорта, чтобы угодить Сталину, стряпали "исторические" фильмы, в
которых гениальный и мудрый Сталин величаво шагает по страницам
истории, а маленький гнусный предатель Бухарин бегает за ним и кому-то
в сторону предательски нашептывает: "Только на кулака надо ставить;
иначе мы погибли..." и т. д. в этом же роде. Теперь стиль другой, но
"реабилитация" Бухарина, то есть признание, что его густо облепили
подлой партийной ложью, по-прежнему невозможна.
По этим же причинам невозможна "реабилитация" всякого видного
партийца, против которого в сталинские времена принимались резолюции
партийными инстанциями.
Наоборот, возьмем случай с Тухачевским, Блюхером, Егоровым. Это
были военные, стоящие вдалеке от партийной жизни, никакой роли в ней
не игравшие и в нее не вмешивающиеся. Сталин счел за благо их
расстрелять: они были объявлены какими-нибудь немецкими, японскими или
иными шпионами, как Троцкий. Но партийные съезды и конференции их ни в
каких уклонах не обвиняли. И когда пришла пора признать, что товарищ
Сталин в "культе личности" зашел уж очень далеко, ничто не мешает
Тухачевского и Блюхера "реабилитировать". Была какая-то ошибка
(сталинская, или ежовская, или еще какая-то иная), но ошибка какого-то
человека или органа, но не партии. Значит, можно дело пересмотреть,
признать, что кто-то ошибся (лучше, если мелкая сошка), но это ничуть
не наносит ущерба основному принципу, что партия всегда права.
Вот поэтому ряд партийцев, не принимавших видного участия в
признанных оппозициях, могут быть реабилитированы, но реабилитировать
других, как Троцкого или Зиновьева, совершенно невозможно. И будет
создатель Красной Армии или первый председатель Коминтерна продолжать
числиться в иностранных шпионах и врагах коммунизма.
(А вдруг это изменится, и в один прекрасный день о них можно
будет в партии говорить и писать правду: тогда сможете иметь все
основания считать, что эта партия уже не коммунистическая).
Скажем несколько слов об остальных двух кандидатах в члены
ленинского Политбюро: Калинине и Молотове.
Собственно, много говорить о Калинине не приходится. Фигура
совершенно бесцветная, декоративный "всероссийский староста", был
Лениным введен в Политбюро зря. Здесь его терпели и совсем с ним не
считались. На официальных церемониях он выполнял свои
сусально-крестьянские функции. Никогда он не имел никаких претензий ни
на какую самостоятельность и всегда покорно шел за тем, кто был у
власти. На всякий случай ГПУ, чтобы иметь о нем компрометирующий
материал, подсовывало ему молоденьких балерин из Большого театра, не
без того, чтоб эти операции были одобрены товарищем Каннером. По
неопытности Михалваныч довольствовался самым третьим сортом.
Компрометацию эту организовывали и из лишнего служебного усердия, так
как в сущности ни малейшей надобности в ней не было - Михалваныч
никогда не позволил бы себе каких-нибудь выступлений против власть
имущих. Даже позже, когда Сталин проводил гигантское истребление
деревни, Михалваныч, хорошо знавший деревню, делал вид, что ничего
особенного не происходит, самое большее, не выходил из этого
добродушного стариковского ворчанья, к которому Политбюро давно
привыкло как к чему-то, не имеющему никакого значения. Короче говоря,
был Михаил Иванович ничтожен и труслив, почему и прошел благополучно
все сталинские времена, умер в своей постели и удостоился того, что
город Кенигсберг стал называться Калининград. В 1937 году Сталин
приказал арестовать его жену, Михаил Иванович и глазом не моргнул:
трудные были времена.
О Вячеславе Михайловиче Молотове мне выше не раз приходилось
говорить. В истории сталинского восхождения к вершинам власти он
сыграл очень крупную роль. Но сам он на амплуа первой скрипки никогда
не претендовал. Между тем, он прошел очень близко от этой роли. В
марте 1921 года он избирается ответственным секретарем ЦК и кандидатом
в члены Политбюро. В течение года у него в руках будет весь аппарат
ЦК. Но в марте 1922 года Зиновьев, организуя свою тройку, захочет
посадить на аппарат ЦК Сталина, сделав его генеральным секретарем и
отодвинув в аппарате Молотова на второе место - второго секретаря ЦК.
Расчет Зиновьева: нужно сбросить Троцкого, а Сталин - явный и жестокий
враг Троцкого. Зиновьев и Каменев предпочитают Сталина. И Молотов не
только подчиняется, но и становится верным лейтенантом Сталина, из-под
которого он никогда не пытается выбраться; Зиновьеву же и Каменеву он
мстит потом с удовольствием, а также Троцкому, который почему-то
Молотова невзлюбил (впрочем, не "почему-то": Троцкий живет
абстракциями; из Молотова он создал воплощение "бюрократического
перерождения партии").
Вслед за тем Молотов всегда и постоянно идет за Сталиным; он
проводит всю самую серьезную работу по подбору людей партийного
аппарата - секретарей крайкомов и губкомов - и созданию сталинского
большинства в ЦК. Он десять лет будет вторым секретарем ЦК. Когда
Сталину нужно, он будет председателем Совнаркома и СТО; когда нужно,
будет стоять во главе Коминтерна; когда нужно, будет министром
иностранных дел.
Замечательно, что и с ним Сталин проделывает тот же прием, что и
со многими другими своими лейтенантами - арест жены, в то время как
сам сталинский приближенный продолжает находиться в его милости; мы
уже видели, что это было проделано и с Калининым, и с Поскребышевым.
Жена Молотова - еврейка. Под партийной кличкой Жемчужина, она, видная
партийка, стоит во главе парфюмерной промышленности. Сталин
арестовывает ее и отправляет в ссылку (а ссылка эта совсем не типа
царской). Молотов, конечно, терпеливо это переносит. Но это не
удивительно. Замечательно другое. Когда Сталин умер и жена Молотова из
ссылки вернулась, и она, и Молотов - твердые сталинцы. Молотов
неодобрительно относится к предпринятой Хрущевым десталинизации. И он,
и Каганович, и Маленков - убежденные сталинцы, и при первом же удобном
случае (1957 г.) пытаются свергнуть Хрущева. Что им не удается и стоит
окончательной потери всех постов и мест в партийной иерархии с
окончательным выходом в тираж.
Почему Молотов хочет возвращения сталинских методов? Ностальгия
по временам, когда в руках была власть чингисхановская, когда все
дрожали и никто в стране пикнуть не смел? Может быть, и более реальный
расчет. Коммунистический строй, чтобы держаться, требует насилия над
всем населением, требует гигантского полицейского аппарата, системы
террора. Чем сильнее террор, тем власть прочнее. В сталинские времена
население боялось даже того, чтобы какая-нибудь еретическая мысль
пришла в голову, а уж о какой-либо акции против власти и речи быть не
могло. А теперь Хрущев отвинчивает гайку; люди начинают думать,
говорить, не соглашаться. До чего это может дойти? В сталинские
времена таких рисков не было.
Между тем Молотов, может быть, представляет удивительный пример
того, что делает из человека коммунизм. Я много работал с Молотовым.
Это очень добросовестный, не блестящий, но чрезвычайно работоспособный
бюрократ. Он очень спокоен, выдержан. Ко мне он был всегда крайне
благожелателен и любезен и в личных отношениях со мной очень мил. Да и
со всеми, кто к нему приближается, он корректен, человек вполне
приемлемый, никакой грубости, никакой заносчивости, никакой
кровожадности, никакого стремления кого-либо унизить или раздавить.
Через десять лет Сталин не только сам будет одобрять списки
арестуемых и расстреливаемых. Для своего рода круговой поруки эти
списки будут проходить через руки Молотова и Кагановича. Конечно,
Молотов их подписывает вслед за Сталиным. Но вот какая-либо фамилия.
бросается ему в глаза. Он пишет рядом ВМН. Это значит - Высшая Мера
Наказания. Этого достаточно - человек будет расстрелян.
Что это? Мимикрия перед Сталиным? Или это опьяняющее чувство
своей мощи - вот я записал три буквы - и нет человека. И сколько тысяч
смертей в этих списках одобрил спокойный, не волнующийся бюрократ. И
никаких сожалений. Наоборот, Сталин умер, хорошо бы возвратить
сталинские времена.
Неужели из человека все можно сделать? Дайте его в руки Сталина,
возвысьте его в системе, где человек человеку волк, и он равнодушно
будет смотреть, как гибнут в жестоких страданиях миллионы людей.
Поставьте его рядовым чиновником в хорошей человеческой системе
общества, и он ночами будет работать, изыскивая средства помощи
пострадавшим от недорода крестьянам деревни Нееловки, Алексинского
уезда. Эта проблема еще много раз будет передо мной стоять во времена
моих странствий по большевистской верхушке. Насчет Молотова
персонально у меня еще особое ощущение.
В двадцатых годах я был свидетелем всего, что происходило в
большевистском центре. Прошло полвека, и если поставить вопрос, кто
еще из живых людей на поверхности земли видел и знает все это, то на
этот вопрос один ответ: Молотов (есть Каганович, но он в эти годы
стоял от центра событий дальше, чем Молотов). Я говорю только о
двадцатых годах. Дальше я в большевистском центре больше не был, а
Молотов, наоборот, продолжал в следующие три-четыре десятилетия быть в
центре событий, и никто сейчас не знает лучше, чем он, как эти события
протекали. Но обо всем этом он не может ни написать, ни опубликовать
ни одной строчки, которая была бы в несогласии с официальной ложью. То
есть никакую правду ни о чем сказать не может.
ГЛАВА 12. СТАЛИНСКИЙ ПЕРЕВОРОТ
ПЕРВАЯ ПОЕЗДКА ЗА ГРАНИЦУ. ФИНАНСОВО-ЭКОНОМИЧЕСКОЕ БЮРО
НАРКОМФИНА. КОНДРАТЬЕВ. 1925 ГОД. БОРЬБА СТАЛИНА И ЗИНОВЬЕВА.
ПОДГОТОВКА СЪЕЗДА. СЪЕЗД-ПЕРЕВОРОТ. ДРУГОЙ СМЫСЛ ПЕРЕВОРОТА.
Кроме работы в ЦК, я работаю и в Высшем совете физической
культуры, и в Наркомфине. В Высшем совете это скорее развлечение, чем
работа. Я участвую в заседаниях Президиума и руковожу двумя секциями:
летом - секцией легкой атлетики, зимой секцией зимнего спорта (коньки
и лыжи). На Президиуме работа идет легко и дружно. Председатель Совета
Семашко (он же Нарком здравоохранения) - человек умный, культурный, и
с ним работать нетрудно. Кроме того, он хорошо понимает, что надо
держаться линии ЦК, а эту линию делаю я. На заседания Президиума
приходит Крыленко, бывший Главковерх, потом кровожадный Прокурор
республики, сейчас Нарком юстиции. Он страстный шахматист, и мы его
поставили во главе шахматно-шашечной секции. По ее делам он и
приходит. Пока обсуждаются другие вопросы и ему делать нечего, я беру
лист бумаги, пишу: 1. е2-е4 и пододвигаю лист ему. Сейчас же между
нами начинается партия в шахматы, не глядя на доску. Но через
семь-восемь ходов он, не глядя на доску, уже играть не может, достает
из портфеля крохотные дорожные шахматы и углубляется в игру. Семашко
смотрит на нас с укоризной, но вырвать Крыленко из начатой партии уже
почти невозможно. Когда выясняется, что он проигрывает, он очень это
переживает.
Секция зимнего спорта дает мне повод для моей первой поездки за
границу. Советские коньки и лыжи из рук вон плохи. Решено закупить
партию коньков и лыж в Норвегии. Совет просит меня съездить в Норвегию
на очень короткое время, посмотреть материал на месте и выбрать, что
приобрести. В декабре 1924 года я совершаю короткое путешествие,
которое производит на меня сильное впечатление. Я за границей первый
раз, и вижу нормальную, человеческую жизнь, которая совершенно
отличается от советской. Кроме того, эти три скандинавские страны,
через которые я проезжаю, - Финляндия, Швеция и Норвегия, дышат чем-то
не известным в Совдепии. Это - страны поразительной честности и
правдивости. Я не сразу к этому привыкаю. В Норвегии я хочу осмотреть
окрестности столицы. Над Осло возвышается гора Хольменколлен, широко
используемая для зимнего спорта и для прогулок. Я подымаюсь на нее с
сотрудником посольства, который приставлен ко мне в качестве гида.
Довольно тепло - всего градуса два мороза, и скоро мы разогреваемся от
подъема (мы тепло одеты) и нам становится жарко. Сотрудник посольства
снимает теплый вязаный пиджак, кладет его у дороги на камень, пишет
что-то на бумажке, кладет бумажку на пиджак и фиксирует ее камнем. Я
интересуюсь: "Что вы делаете?" - "Очень жарко, - говорит мой спутник.
- Я оставил пиджак. Когда будем спускаться, я его возьму". - "Ну, -
говорю я, - плакал ваш пиджачок, попрощайтесь с ним". "А нет, -
говорит сотрудник посольства, я оставил записку: пиджак не потерян;
просят не трогать". Я смотрю на это как на странный фарс. Дорога
оживленная, ходит много народу. Мы спускаемся через два часа - пиджак
на месте. Сотрудник объясняет мне, что здесь никогда ничего не
пропадает. Если в городе случается кража, в конце концов выясняется,
что виновник - матрос с иностранного парохода. В Финляндии в деревнях
на дверях нет замков и запоров - что такое кража, здесь неизвестно.
В Швеции в полпредстве я разговариваю с советником посольства
Асмусом и его женой Королевой. Они с семилетним сыном только что
приехали из России. Воскресенье. Мимо здания посольства проходит
рабочая демонстрация протеста против чего-то. Хорошо одетые люди в
чистых костюмах и шляпах идут чинно, степенно и спокойно. Семилетний
сынишка долго смотрит в окно на эту процессию и в конце концов
спрашивает у матери: "Мама, куда все эти буржуи идут?"
На обратном пути я проезжаю советскую границу у Белоострова - до
Ленинграда 30 километров. Проводник напоминает: "Граждане, вы уже в
советской России - присматривайте за багажом". Я смотрю в окно на
пейзаж. Одна перчатка у меня на руке, другую я кладу на сиденье. Через
минуту я смотрю и обнаруживаю, что эту другую перчатку уже сперли.
Я возвращаюсь к привычному подсоветскому быту. В Народном
комиссариате Финансов постоянная большая статья расходов - закупка
новых лампочек. У населения острая недостача электрических лампочек, и
сотрудники наркомата их вывинчивают и уносят домой. Нарком Сокольников
находит гениальный выход: заводу, поставляющему лампочки, предписано
гравировать на каждой лампочке: "украдено в Наркомфине". Кражи сразу
прекращаются, уносящий к себе лампочку свою кражу подписывает.
Из скандинавских стран я возвращаюсь со странным впечатлением,
как будто я высунул голову в окно и подышал свежим воздухом.
В отличие от Высшего Совета моя работа в Наркомфине серьезна и
меня порядком затягивает.
До революции при Министерстве финансов был Ученый комитет,
группировавший лучших финансовых специалистов, в большинстве
профессоров. Нарком Финансов Сокольников создает при Наркомфине в
качестве одного из его управлений финансово-экономическое бюро,
выполняющее функций Ученого комитета. Оно делится на Институт
экономических исследований и Конъюнктурный институт. Сокольников
приглашает в них лучших специалистов, в большинстве старых
консультантов довоенного Министерства финансов. Марксистов и
коммунистов среди них нет. Сокольников ставит их в хорошие условия, их
мнения высоко ценятся, и слушая их советы, блестяще проводится трудная
и сложная денежная реформа, создается твердый золотой рубль и
упорядочиваются финансы. Наблюдает за деятельностью этого Бюро член
Коллегии Наркомфина профессор Мечислав Генрихович Бронский. Впрочем,
когда я спрашиваю у Сокольникова, действительно ли Бронский профессор
Сокольников отвечает, улыбаясь: "Каждый может считаться профессором,
поскольку не доказано обратное". Настоящая фамилия Бронского -
Варшавский. Он - польский еврей, очень культурный и начитанный, старый
эмигрант (был с Лениным), занимавшийся журнализмом. Большевистского
духа у него очень мало. Административных талантов тоже никаких. За
Финансово-экономическим бюро он никак не надзирает. Главное его
занятие, и оно единственное, которое его интересует, - это издание
толстейшего ежемесячного журнала "Социалистическое хозяйство". По
мысли Бронского, он должен быть лучшим экономическим журналом в
Советской России. Так оно, вероятно, и есть. Кроме того, Бронский
редактирует ежедневную "Финансовую газету". Но Финансово-экономическое
бюро предоставлено самому себе, и пока как будто никакого ущерба от
этого нет. Сокольников предлагает мне им руководить. Он кроме всего
прочего имеет в виду мою политбюровскую осведомленность по всем
вопросам хозяйства и рассчитывает, что я смогу сделать работу Бюро
более близкой к текущей финансово-экономической практике;
действительно, будучи далекими от органов практических решений,
профессора Бюро более склонны к абстрактной теоретической работе, чем
к практической.
Собственно, я прихожу на эту работу уже антикоммунистом. Все
профессора в сущности тоже антикоммунисты. Но они меня считают
доверенным коммунистом режима и смотрят на меня как на врага. Самое
забавное то, что они питают иллюзии, будто с коммунистическим режимом
можно работать и делать полезную работу для страны. Я на этот счет
гораздо осведомленнее их.
Во всяком случае, назначение в качестве их начальства очень
молодого коммуниста они воспринимают как тяжелую угрозу их вольной и
независимой жизни. Директор Института Экономических Исследований
Шмелев приходит от их имени к Сокольникову и говорит, что профессора
собираются оставить Наркомфин, не видя возможности работать в
обстановке, которую создаст новый начальник, молодой коммунист,
который по возрасту также не может иметь для них никакого авторитета.
Сокольников улыбается и говорит: "Давайте возобновим этот разговор
через месяц. Вы насчет вашего нового начальства совершенно
ошибаетесь".
В течение первых же двух недель все меняется. Старые и опытные
основные профессора, бывшие еще консультантами царского министерства
финансов, - Гензель, Соколов, Шмелев - с удивлением обнаруживают на
заседаниях Института, что я не только превосходно разбираюсь во всех
финансово-экономических проблемах, но имею перед ними огромное
преимущество - я знаю, что реально, что подходит для правительственной
политики, куда и как нужно практически направить работу (все это я
знаю по работе в Политбюро). На заседаниях Конъюнктурного института я
тоже даю нужные указания, которые направляют в нужную сторону работу
института; но и по их специфической отрасли, в которой они считают
себя непревзойденными специалистами, я с ними в сущности на равной
ноге - на первом же заседании я предлагаю ввести в число конъюнктурных
индексов предсказания эволюции рынка индекс проходимости дорог
гужевого транспорта, который сразу же оказывается одним из самых
ценных для предсказания эволюции по рынку пищевых продуктов. Кроме
того, у меня с ними быстро устанавливаются превосходные отношения.
Ячейка и мелкие коммунисты уже пытались их грызть, проявляя партийную
бдительность по отношению ко всем этим "подозрительным спецам". Я
одергиваю ячейку - по моей работе в ЦК я для нее авторитет - и
заставляю ее оставить профессоров в п
...Закладка в соц.сетях
