Жанр: Стихи
Стихи
...шь блудить,
И друзей предавать гуртом !
А то, что придется потом платить,
Так ведь это ж, пойми, потом !
Но зато ты узнаешь, как сладок грех
Этой горькой порой седин.
И что счастье не в том, что один за всех,
А в том, что все — как один !
И ты поймешь, что нет над тобой суда,
Нет проклятия прошлых лет,
Когда вместе со всеми ты скажешь — да !
И вместе со всеми — нет!
И ты будешь волков на земле плодить,
И учить их вилять хвостом !
А то, что придется потом платить,
Так ведь это ж, пойми,- потом !
И что душа? — Прошлогодний снег !
А глядишь — пронесет и так !
В наш атомный век, в наш каменный век,
На совесть цена пятак !
И кому оно нужно, это добро,
Если всем дорога — в золу...
Так давай же, бери, старина, перо !
И вот здесь распишись, в углу ".
Тут черт потрогал мизинцем бровь...
И придвинул ко мне флакон,
И я спросил его: "Это кровь ?"
"Чернила", — ответил он...
Аллилуя, аллилуя !
"Чернила ", — ответил он.
(108)
- 38 -
ФАНТАЗИИ НА РУССКИЕ ТЕМЫ ДЛЯ БАЛАЛАЙКИ
С ОРКЕСТРОМ И ДВУХ СОЛИСТОВ --
ТЕНОРА И БАРИТОНА.
Тенор :
Королевич, да и только,
В сумке пиво и "сучок",
Подрулила птица-тройка,
Сел стукач на облучок.
И — айда ! И трали-вали,
Все белым-бело вокруг,
В леспромхозе, на канале
Ждет меня любезный друг --
Он не цыган, не татарин и не жид !
Он надежа мой,камаринский мужик,,
Он утеха на обиду мою,
Перед ним бутыль с "рябиновую" !
Он сидит, винцо покушивает,
Не идет ли кто, послушивает.
То ли пеший, то ли конный,
То ли "Волги" воркотня,
И сидит мужик законный,
Смотрит в сумрак заоконный,
Пьет вино и ждет меня,
Ты жди, жди жди, обожди,
не расстраивайся !
Баритон :
Значит, так... на Урале
В предрассветную темь,
Нас еще на вокзале
Оглушила метель,
И стояли пришельцы,
Барахлишко сгрузив,
Кулаки да лишенцы --
Самый первый призыв !
Значит, так...на Урале
Холода — не пустяк,
Города вымирали
Как один — под иссяк !
Нежно пальцы на горле
Им сводила зима,
Но деревни не мерли,
А сходили с ума !
Значит, так...на Урале
Ни к чему лекаря :
Всех не померших брали --
И в тайгу, в лагеря !
"Четвертак" на морозе,
Под охраной, во вшах !
А теперь в леспромхозе
Я и сам в сторожах.
Нету рая спасенным,
Хоть и мертвый, а стой,
Вот и шнырю по селам
За хурдою-мурдой.
Как ворье по закону --
Самозванный купец --
Где добуду икону,
Где резной поставец !
А московская наедет сволота --
Отворяю я им, сявкам, ворота --
Заезжайте, гости милые, пожаловайте...
Тенорок :
Славно гукает машина,
Путь-дорожка в два ряда,
Вьюга снегу накрошила,
Доберемся — не беда !
Мы своротим на проселок,
Просигналим тра-та-та !
Принимай гостей веселых,
Отворяй им ворота.
Ты, любезный мой, надежа из надеж !
Всю Вселенную проедешь — не найдешь !
Самый подлинный, расподлинный,
Не носатый, не уродливый,
А что зубы подчистую — тю-тю,
Так, верно, спьяну обломал об кутью !
Не стесняйся, было-сплыло,
Кинь под лавку сапожки,
Прямо с жару, прямо с пылу,
Ставь на стол "сучок" и пиво,
Печь лучиной разожги !
Ты жги, жги, жги, говори,
поворачивайся !..
Баритон :
Что ж ...за этот, за бренный,
За покой на душе.
Гость с шофером по первой,
Я вторую уже,
Сладок угорь балтийский,
Слаще закуси нет !
"Николай Мирликийский"
Запеленут в пакет.
Что ж... хихикайте, падлы,
Что нашли дурака !
Свесив сальные патлы,
Гость завел "Ермака".
Пой, лягавый, не жалко,
Я и сам поддержу,
Я подвою, как шавка,
Подскулю, подвизжу.
Что ж — попили, поели,
Я постелю стелю,
Гость ворочает еле
Языком во хмелю,
И гогочет, как кочет,
Хоть святых выноси,
И беседовать хочет
О спасенье Руси.
Мне б с тобой не в беседу,
Мне б тебя на рога !
Мне бы зубы, да нету !
Знаешь слово "цынга" ?
Вертухаево семя !
Не дразни — согрешу !
Ты заткнись про спасенье,
Спи, я лампу гашу !
А наутро я гостей разбужу,
Их, похмельных, провожу к гаражу...
Заезжайте, гости милые, наведывайтесь...
(113)
ПЕСНЯ-БАЛЛАДА ПРО ГЕНЕРАЛЬСКУЮ ДОЧЬ
"Он был титулярный советник,
Она генеральская дочь..."
Постелилась я, и в печь — уголек...
Накрошила огурцов и мясца,
А он явился, ноги вынул, и лег --
У мадам его — месяца.
А он и рад тому, сучок, он и рад,
Скушал водочки, и в сон наповал !..
А там — в России — где-то есть Ленинград,
А в Ленинграде том — Обводный канал.
А там мамынька жила с папонькой,
Называли меня "лапонькой",
Не считали меня лишнею,
Да им дали обоим высшую !
Ой, Караганда, ты, Караганда !
Ты угольком даешь на-гора года !
Дала двадцать лет, дала тридцать лет,
А что с чужим живу, так своего-то нет !
Кара-ган-да...
А он, сучок, из гулевых шоферов,
Он барыга, и калымщик, и жмот,
Он на торговской дает, будь здоров, --
Где за рупь, а где какую прижмет !
Подвозил он меня раз в "Гастроном",
Даже слова не сказал, как полез,
Я бы в крик, да на стекле ветровом
Он картиночку приклеил, подлец !
А на картиночке — площадь с садиком,
А перед ней камень с "Медным Всадником ",
А тридцать лет назад я с мамой в том саду...
Ой, не хочу про то, а то я выть пойду !
ОЙ, Караганда, ты, Караганда !
Ты мать и мачеха, для кого когда,
А для меня была так завсегда нежна,
Что я самой себе стала не нужна !
Кара-ган-да...
Он проснулся, закурил "Беломор",
Взял пинжак, где у него кошелек,
И прошлепал босиком в колидор,
А вернулся — и обратно залег.
Он сопит,а я сижу у огня,
Режу меленько на водку лучок,
А ведь все-тки он жалеет меня,
Все-тки ходит, все-тки дышит, сучок !
А и спи, проспись ты, мое золотце,
А слезы — что ж, от слез — хлеб не солится,
А что мадам его крутит мордою,
Так мне плевать на то, я не гордая...
Ой, Караганда, ты Караганда !
Если тут горда, так и на кой годна !
Хлеб насущный наш дай нам, Боже, днесь,
А что в России есть, так то не хуже здесь !
Кара-ган-да !
Что-то сон нейдет, был, да вышел весь,
А завтра делать дел — прорву адскую !
Завтра с базы нам сельдь должны завесть,
Говорили, что ленинградскую.
Я себе возьму и кой-кому раздам,
Надо ж к празднику подзаправиться !
А пяток сельдей я пошлю мадам,
Пусть покушает, позабавится !
Пусть покушает она, дура жалкая,
Пусть не думает она, что я жадная,
Это, знать, с лучка глазам колется,
Голова на низ чтой-то клонится...
Ой,Караганда, ты, Караганда !
Ты угольком даешь на-гора года,
А на картиночке — площадь с садиком,
А перед ней камень...
Ка-ра-ган-да !..
(116)
"ЭРИКА" БЕРЕТ ЧЕТЫРЕ КОПИИ
ЛЕТЯТ УТКИ
Посвящается Л.Пинскому
С севера, с острова Жестева
Птицы летят,
Шестеро, шестеро,шестеро
Серых утят,
Шестеро, шестеро к югу летят...
Хватит хмуриться, хватит злобиться,
Ворошить вороха былого,
Но когда по ночам бессонница,
Мне на память приходит снова --
Мутный за тайгу
Ползет закат,
Строем на снегу
Пятьсот зэка.
Ветер мокрый хлестал мочалкою,
То накатывал, то откатывал,
И стоял вертухай с овчаркою
И такую им речь откалывал :
"Ворон, растудыть, не выклюет
Глаз, растудыть, ворону,
Но ежели кто закосит, --
То мордой в снег,
И прошу, растудыть, запомнить,
Что каждый шаг в сторону
Будет, растудыть, рассматриваться
Как, растудыть, побег !.."
Вьюга полярная спятила --
Бьет наугад !
А пятеро, пятеро, пятеро
Дальше летят,
Пятеро, пятеро к югу летят...
Ну, а может, и впрямь бессовестно
Повторяться из слова в слово ?!
Но когда по ночам бессонница,
Мне на память приходит снова --
Не косят, не корчатся
В снегах зэка,
Разговор про творчество
Идет в ЦК.
Репортеры сверкали линзами,
Кремом бритвенным сверкала харя,
Говорил вертухай прилизанный,
Непохожий на вертухая :
"Ворон, извиняюсь, не выклюет
Глаз, извиняюсь, ворону,
Но все ли сердцем усвоили
Чему учит нас Имярек ?!
И прошу, извиняюсь, запомнить,
Что каждый шаг в сторону
Будет, извиняюсь, рассматриваться
Как, извиняюсь, побег !"
Грянул прицельно с надветренной
В сердце заряд,
А четверо, четверо, четверо
Дальше летят !..
И если долетит хоть один, значит, стоило,
значит, надо было лететь !..
(119)
ГУСАРСКАЯ ПЕСНЯ
По рисунку палешанина
Кто-то выткал на ковре
Александра Полежаева
В черной бурке на коне.
Тезка мой и зависть тайная,
Сердце горем горячи !
Зависть тайная, "летальная" --
Как сказали бы врачи.
Славно,братцы,славно,братцы,славно,братцы-егеря!
Славно, братцы-егеря, рать любимая царя !
Ах,кивера да ментики, ах,соколы-орлы,
Кому вы в сердце метили ле-пажевы стволы ?
Не мне ль вы в сердце метили ле-пажевы стволы !
А беда явилась за полночь,
Но не пулею в висок,
Просто в путь, в ночную заволочь,
Важно тронулся возок.
И не спеть, не выпить водочки,
Не держать в руке бокал !
Едут трое, сам в середочке,
Два жандарма по бокам.
Славно,братцы,славно,братцы,славно,братцы-егеря!
Славно, братцы-егеря, рать любимая царя !
Ах,кивера да ментики, пора бы выйти в знать,
Но этой арифметики поэтам не узнать,
Ни прошлым, и ни будущим поэтам не узнать.
Где ж друзья,твои ровесники ?
Некому тебя спасать !
Началось все дело с песенки,
А потом — пошла писать !
И по мукам, как по лезвию...
Размышляй теперь о том,
То ли броситься в поэзию,
То ли сразу — в желтый дом...
Славно,братцы,славно,братцы,славно,братцы-егеря!
Славно, братцы-егеря, рать любимая царя !
Ах,кивера да ментики, возвышенная речь !
А все-таки наветики страшнее, чем картечь !
Доносы и наветики страшнее, чем картечь !
По рисунку палешанина
Кто-то выткал на ковре
Александра Полежаева
В черной бурке на коне.
Но оставь, художник, вымысел,
Нас в герои не крои,
Нам не знамя жребий вывесил,
Носовой платок в крови...
Славно,братцы,славно,братцы,славно,братцы-егеря!
Славно, братцы-егеря, рать любимая царя !
Ах,кивера да ментики, нерукотворный стяг !
И дело тут не в метрике, столетие — пустяк !
Столетие, столетие, столетие — пустяк...
(121)
ПАМЯТИ Б.Л.ПАСТЕРНАКА
"... правление Литературного Фонда СССР изве-
щает о смерти писателя, члена Литфонда, Бори-
са Леонидовича Пастернака, последовавшей
30 мая сего года, на 71-ом году жизни, после
тяжелой и продолжительной болезни, и выражает
соболезнование семье покойного".
Единственное, появившееся в газетах, вернее,
в одной — "Литературной газете", — сообще-
ние о смерти Б.Л.Пастернака.
Разобрали венки на веники,
На полчасика погрустнели,
Как гордимся мы, современники,
Что он умер в своей постели !
И терзали Шопена лабухи,
И торжественно шло прощанье...
Он не мылил петли в Елабуге,
И с ума не сходил в Сучане !
Даже киевские "письмэнники"
На поминки его поспели !..
Как гордимся мы, современники,
Что он умер в своей постели !
И не то чтобы с чем-то за-сорок,
Ровно семьдесят — возраст смертный,
И не просто какой-то пасынок,
Член Литфонда — усопший сметный !
Ах, осыпались лапы елочьи,
Отзвенели его метели...
До чего ж мы гордимся,сволочи,
Что он умер в своей постели !
"Мело, мело, по всей земле, во все пределы
Свеча горела на столе, свеча горела..."
Нет, никакая не свеча,
Горела люстра !
Очки на морде палача
Сверкали шустро !
А зал зевал, а зал скучал --
Мели, Емеля !
Ведь не в тюрьму, и не в Сучан,
Не к "высшей мере" !
И не к терновому венцу
Колесованьем,
А как поленом по лицу,
Голосованьем !
И кто-то,спьяну, вопрошал :
"За что? Кого там ?"
И кто-то жрал, и кто-то ржал
Над анекдотом...
Мы не забудем этот смех,
И эту скуку !
Мы поименно вспомним всех,
Кто поднял руку !
"Гул затих.Я вышел на подмостки.
Прислонясь к дверному косяку..."
Вот и смолкли клевета и споры,
Словно взят у вечности отгул...
А над гробом встали мародеры,
И несут почетный караул... Ка-ра-ул!
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
СНОВА АВГУСТ
Посвящается памяти А.А.Ахматовой.
Анна Андреевна очень боялась и не любила
месяц август и считала этот месяц для себя
несчастливым, и имела к этому все основания,
поскольку в августе был расстрелян Гумилев, на
станции Бернгардовка, в августе был арестован ее
сын Лев,в августе вышло известное постановление
о журнале "Звезда" и "Ленинград" и т.д.
"Кресты" — ленинградская тюрьма
Пряжка — район в Ленинграде.
"... а так как мне бумаги не хватило,
я на твоем пишу черновике..."
Анна Ахматова "Поэма без героя"
В той злой тишине, в той неверной,
В тени разведенных мостов,
Ходила она по Шпалерной,
Моталась она у "Крестов".
Ей в тягость? Да нет, ей не в тягость --
Привычно, как росчерк пера,
Вот если бы только не август,
Не чертова эта пора !
Таким же неверно-нелепым
Был давний тот август, когда
Над черным бернгардовским небом
Стрельнула,как птица, беда.
И разве не в августе снова,
В еще не отмененный год,
Осудят мычанием слово
И совесть отправят в расход ?!
Но это потом, а покуда
Которую ночь — над Невой,
Уже не надеясь на чудо,
А только бы знать, что живой !
И в сумерки вписана четко,
Как вписана в нашу судьбу,
По-царски небрежная челка,
Прилипшая к мокрому лбу.
О, шелест финских сосен,
Награды за труды,
Но вновь приходит осень --
Пора твоей беды !
И август, и как будто
Все тоже,как тогда,
И врет мордастый Будда,
Что горе — не беда !
Но вьется, вьется челка
Колечками на лбу,
Уходит в ночь девчонка
Пытать твою судьбу.
По улице бессветной,
Под окрик патрулей,
Идет она бессмертной
Походкою твоей,
На праздник и на плаху
Идет она, как ты !
По Пряжке, через Прагу --
Искать свои "Кресты" !
И пусть судачат глупые соседи,
Пусть кто-то обругает не со зла,
Она домой вернется на рассвете
И никому ни слова — где была...
Но с мокрых пальцев облизнет чернила,
И скажет, примостившись в уголке :
"Прости, но мне бумаги не хватило,
Я на твоем пишу черновике..."
(127)
НА СОПКАХ МАНЧЖУРИИ
Памяти М.М.Зощенко
В матершинном субботнем загуле шалманчика
Обезьянка спала на плече у шарманщика,
А когда просыпалась, глаза ее жуткие
Выражали почти человечью отчаянность,
А шарманка дудела про сопки манчжурские,
А Тамарка-буфетчица очень печалилась...
Спит Гаолян,
Сопки покрыты мглой...
Были и у Томки трали-вали,
И не Томкой — Томочкою звали,
Целовались с миленьким в осоке,
И не пивом пахло, а апрелем,
Может быть, и впрямь на той высотке
Сгинул он, порубан и пострелян...
Вот из-за туч блеснула луна,
Могилы хранят покой...
А последний шарманщик — обломок империи,
Все пылил перед Томкой павлиньими перьями,
Он выламывал, шкура, замашки буржуйские --
То, мол, теплое пиво, то мясо прохладное,
А шарманка дудела про сопки манчжурские,
И спала на плече обезьянка прокатная...
Тихо вокруг,
Ветер туман унес...
И делясь тоской,как барышами,
Подпевали шлюхи с алкашами,
А шарманщик ел, зараза, хаши,
Алкашам подмигивал прелестно --
Дескать, деньги ваши — будут наши,
Дескать, вам приятно — мне полезно !
На сопках Манчжурии воины спят,
И русских не слышно слез...
А часов этак в десять, а может, и ранее,
Непонятный чудак появился в шалмании,
Был похож он на вдруг постаревшего мальчика.
За рассказ, напечатанный неким журнальчиком,
Толстомордый подонок с глазами обманщика
Объявил чудака всенародно обманщиком...
Пусть Гаолян
Нам навевает сны...
Сел чудак за стол и вжался в угол,
И легонько пальцами постукал,
И сказал, что отдохнет немного,
Помолчав, добавил напряженно, --
"Если есть "Боржом", то ради Бога,
Дайте мне бутылочку "Боржома"..."
Спите, герои русской земли,
Отчизны родной сыны...
Обезьянка проснулась, тихонько зацокала,
Загляделась на гостя, присевшего около,
А Тамарка-буфетчица — сука рублевая,
Покачала смущенно прическою пегою,
И сказала :"Пардон, но у нас не столовая,
Только вы обождите, я за угол сбегаю..."
Спит Гаолян,
Сопки покрыты мглой...
А чудак глядел на обезьянку,
Пальцами выстукивал морзянку,
Словно бы он звал ее на помощь,
Удивляясь своему бездомью,
Словно бы он спрашивал — запомнишь ? --
И она кивала — да, запомню, --
Вот из-за туч блеснула луна,
Могилы хранят покой...
Отодвинул шарманщик шарманку ботинкою,
Прибежала Тамарка с боржомной бутылкой --
И сама налила чудаку полстаканчика,
(Не знавали в шалмане подобные почести),
А Тамарка,в упор поглядев на шарманщика,
Приказала :"Играй, — человек в одиночестве". --
Тихо вокруг,
Ветер туман унес...
Замолчали шлюхи с алкашами,
Только мухи крыльями шуршали...
Стало почему-то очень тихо,
Наступила странная минута --
Непонятное, чужое лихо --
Стало общим лихом почему-то !
На сопках Манчжурии воины спят,
И русских не слышно слез...
Не взрывалось молчаньем, ни матом, ни брехами,
Обезьянка сипела спаленными бронхами,
И шарманщик, забыв трепотню свою барскую,
Сам назначил себе — мол, играй, да
помалкивай,--
И почти что неслышно сказав,--
благодарствую,--
Наклонился чудак над рукою Тамаркиной...
Пусть Гаолян
Нам навевает сны...
И ушел чудак, не взявши сдачи,
Всем в шалмане пожелал удачи...
Вот какая странная эпоха --
Не горим в огне — и тонем в луже !
Обезьянке было очень плохо,
Человеку было много хуже !
Спите, герои русской земли,
Отчизне родной сыны...
(131)
ЛЕГЕНДА О ТАБАКЕ
Посвящается памяти замечательного человека,
Александра Ивановича Ювачева, придумавшего
себе странный псевдоним — Даниил Хармс --
писавшего прекрасные стихи и прозу, ходивше-
го в автомобильной кепке и с неизменной труб
кой в руках, который действительно
исчез, просто вышел на улицу и исчез. У него
есть такая пророческая песенка:
"Из дома вышел человек
С веревкой и мешком
И в дальний путь, и в дальний путь,
Отправился пешком,
Он шел, и все глядел вперед,
И все глядел вперед,
Не спал, не пил,
Не спал, не пил,
Не спал, не пил, не ел,
И вот однажды, по утру,
Вошел он в темный лес,
И стой поры, и с той поры,
И с той поры исчез..."
Лил жуткий дождь,
Шел страшный снег,
Вовсю дурил двадцатый век,
Кричала кошка на трубе,
И выли сто собак,
И, встав с постели, человек
Увидел кошку на трубе,
Зевнул, и сам сказал себе --
Кончается табак!
Табак кончается — беда,
Пойду куплю табак,
И вот..., но это ерунда,
И было все не так.
Из дома вышел человек
С веревкой и мешком
И в дальний путь,
И в дальний путь
Отправился пешком...
И тут же, проглотив смешок,
Он сам себя спросил --
А для чего он взял мешок?
Ответьте, Даниил!
Вопрос резонный, нечем крыть,
Летит к чертям строка,
И надо, видно, докурить
Остаток табака...
Итак, однажды, человек
Та-та-та с посошком...
И в дальний путь,
И в дальний путь
Отправился пешком.
Он шел, и все глядел вперед,
И все вперед глядел,
Не спал, не пил,
Не спал, не пил,
Не спал, не пил, не ел...
А может, снова все начать,
И бросить этот вздор?!
Уже на ордере печать
Оттиснул прокурор...
Начнем вот этак — пять зайчат
Решили ехать в Тверь...
А в дверь стучат,
А в дверь стучат --
Пока не в эту дверь.
Пришли зайчата на вокзал,
Прошли зайчата в зальце,
И сам кассир, смеясь, сказал --
Впервые вижу зайца!
Но этот чертов человек
С веревкой и мешком,
Он и без спроса в дальний путь
Отправился пешком,
Он шел, и все глядел вперед,
И все вперед глядел,
Не спал, не пил,
Не спал, не пил,
Не спал, не пил, не ел.
И вот, однажды, по утру,
Вошел он в темный лес,
И с той поры, и с той поры,
И с той поры исчез.
На воле — снег, на кухне — чад,
Вся комната в дыму,
А в дверь стучат,
А в дверь стучат,
На этот раз — к нему!
О чем он думает теперь,
Теперь, потом, всегда,
Когда стучит ногою в дверь
Чугунная беда?!
А тут ломается строка,
Строфа теряет стать,
И нет ни капли табака,
А т а м — уж не достать!
И надо пропускать стишок,
Пока они стучат...
И значит, все-таки — мешок,
И побоку зайчат.
(А в дверь стучат!)
В двадцаьый век!
(Стучат!)
Как в темный лес.
Ушел однажды человек
И навсегда исчез!..
Но Парка нить его тайком
По-прежнему прядет,
А он ушел за табаком,
Он вскорости придет.
За ним бежали сто собак,
А он по крышам лез...
Но только в городе табак
В тот день как раз исчез,
И он пошел в Петродворец,
Потом пешком в Торжок...
Он догадался, наконец,
Зачем он взял мешок...
Он шел сквозь свет
И шел сквозь тьму,
Он был в Сибири и в Крыму,
А опер каждый день к нему
Стучится, как дурак...
И много, много лет подряд
Соседи хором говорят --
Он вышел пять минут назад,
Пошел купить табак...
(136)
ВОЗВРАЩЕНИЕ НА ИТАКУ
Памяти Осипа Эмильевича Мандельштама
...в квартире, где он жил, находились,
он, Надежда Яковлевна и Анна Андреевна
Ахматова, которая приехала его навестить
из Ленинграда. И вот они сидели все
вместе, пока длился обыск, до утра, и
пока шел этот обыск, за стеною, тоже до
утра, у соседа их, Кирсанова, ничего не
знавшего об обыске, запускали пластинки с
модной в ту пору гавайской гитарой...
"И только и света,
Что в звездной, колючей неправде,
А жизнь промелькнет
Театрального капора пеной,
И некому молвить
Из табора улицы темной..."
Мандельштам
Всю ночь за стеной ворковала гитара,
Сосед-прощелыга крутил юбилей,
А два понятых, словно два санитара,
А два понятых, словно два санитара,
Зевая, томились у черных дверей.
И жирные пальцы, с неспешной заботой,
Кромешной своей занимались работой,
И две королевы глядели в молчании,
Как пальцы копались в бумажном мочале,
Как жирно листали за книжкою книжку,
А сам-то король — все бочком, да вприпрыжку,
Чтоб взглядом не выдать — не та ли
страница,
Чтоб рядом не видеть безглазые лица!
А пальцы искали крамолу, крамолу...
А там, за стеной все гоняли "Рамону":
"Рамона, какой простор вокруг, взгляни,
Рамона, и в целом мире мы одни".
"...А жизнь промелькнет
Театрального капора пеной..."
И глядя, как пальцы шуруют в обивке,
Вольно ж тебе было, он думал, вольно!
Глотай своего якобинства опивки!
Глотай своего якобинства опивки!
Не уксус еще, но уже не вино.
Щелкунчик-скворец, простофиля-Емеля,
Зачем ты ввязался в чужое похмелье?!
На что ты истратил свои золотые?!
И скушно следили за ним понятые...
А две королевы бездарно курили
И тоже казнили себя и корили --
За лень, за небрежный кивок на вокзале,
За все, что ему второпях не сказали...
А пальцы копались, и рвалась бумага...
И пел за стеной тенорок-бедолага:
"Рамона, моя любовь, мои мечты,
Рамона, везде и всюду только ты..."
"...И только и света,
Что в звездной, колючей неправде..."
По улице черной, за вороном черным,
За этой каретой, где окна крестом,
Я буду метаться в дозоре почетном,
Я буду метаться в дозоре почетном,
Пока, обессилев, не рухну пластом!
Но слово останется, слово осталось!
Не к слову, а к сердцу подходит усталость,
И хочешь, не хочешь --- слезай с карусели,
И хочешь, не хочешь — конец одиссеи!
Но нас не помчат паруса на Итаку:
В наш век на Итаку везут по этапу,
Везут Одиссея в телячьем вагоне,
Где только и счастья, что нету погони!
Где, выпив "ханжи", на потеху вагону,
Блатарь-одессит распевает "Рамону":
"Рамона, ты слышишь ветра нежный зов,
Рамона, ведь это песнь любви без слов..."
"...И некому, некому,
Некому молвить
Из табора улицы темной..."
(139)
ЦЫГАНСКИЙ РОМАНС
Повстречала девочка бога,
Бог пил мертвую в монопольке,
Ну, а много ль от бога прока
В чертовне и в чаду попойки ?
Ах, как пилось к полночи !
Как в башке гудело,
Как цыгане, сволочи,
Пели "Конавэлла" !
"Ай да Конавэлла, гран-тадела,
Ай да йорысака палалховела !"
А девчонка сидела с богом,
К богу фасом, а к прочим боком,
Уж домой бы бежать к папане,
А она чокается шампанью.
Ах, елочки-мочалочки,
Сладко вина напьются
В серебряной чарочке
На золотом блюдце !
Кому чару пить ?! Кому здраву быть ?!
Королевичу Александровичу !
С самоваров чертям полуда,
Чар летал над столами сотью,
А в четвертом часу, под утро,
Бог последнюю кинул сотню...
Бога, пьяного в дугу,
Все теперь цукали,
И цыгане — ни гу-гу,
Разбрелись цыгане,
И друзья, допив до дна, --
Скатертью дорога !
Лишь девчонка та одна
Не бросала бога.
А девчонка та с Охты,
И глаза у ней цвет охры,
Ждет маманя свою кровинку,
А она с богом сидит в обнимку.
А надменный половой
Шваркал мокрой тряпкой,
Бог с поникшей головой
Горбил плечи зябко
И просил у цыган хоть слова,
Хоть немножечко, хоть чуть слышно,
А в ответ ему — жбан рассола :
Понимай, мол, что время вышло !
Вместо водочки — вода,
Вместо пива — пена !..
И девчоночка тогда
Тоненько запела :
"Ах да Конавэлла, гран-традела,
Ай да йорысака палалховела..."
Ах, как пела девчонка богу !
И про поле, и про дорогу,
И про сумерки, и про зори,
И про милых, ушедших в море.
Ах, как пела девчонка богу !
Ах, как пела девчонка Блоку !
И не знала она, не знала,
Что бессмертной в то утро стала.
Этот тоненький голос в трактирном чаду
Будет вечно звенеть в "Соловьином саду".
(142)
САЛОННЫЙ РОМАНС
Памяти Александра Николаевича Вертинского
"...Мне снилось, что потом,
В притонах Сан-Франциско,
Лиловый негр Вам подает манто..."
И вновь эти вечные трое
Играют в преступную страсть,
И вновь эти греки из Трои
Стремятся Елену украсть.
А сердце сжимается больно,
Виски малярийно мокры
От этой игры треугольной,
Безвыйгрышной этой игры.
Развей мою смуту жалейкой,
Где скрыты лады под корой,
И спой, как под старой шинелькой
Лежал "сероглазый король".
В беспамятстве дедовских кресел
Глаза я закрою, и вот --
Из рыжей Бразилии крейсер
В кисейную гавань плывет.
А гавань созвездия множит,
А тучи — летучей грядой !
Но век не вмешаться не может,
А норов у века крутой !
Он судьбы смешает, как фанты,
Ему ералаш по душе,
И вот он враля-лейтенанта
Назначить морским атташе.
На карте истории некто
Возникнет, подобно мазку,
И правнук "лилового негра"
За займом приедет в Москву.
И все ему даст непременно
Тот некто, который никто,
И тихая " пани Ирэна"
Наденет на негра пальто.
И так этот мир разутюжен,
Что черта ли нам на рожон ?!
Нам "ужин прощальный" — не ужин,
А сто пятьдесят под боржом.
А трое ?Ну, что же что трое !
Им равное право дано.
А Троя ? Раз
...Поділитися у соцмережах
