Жанр: Философия
История русской философии
...ценимы Герценом,
еще когда он был в России. Впрочем, дружба с Прудоном скора оборвалась...
(15). В личной жизни Герцена было тоже много трудного и тяжелого, о чем он с
большой откровенностью поведал сам в "Былом и Думах". В 1870-ом году Герцен
скончался. 3. Переходя к анализу философских взглядов Герцена, заметим
прежде всего, что он сам никогда не приводил в систему свои философские
взгляды (хотя их внутренняя связность и единство не подлежат сомнению)
(15a). Герцен был очень цельной натурой, к цельности в сфере идей он
постоянно стремился, не щадя самых дорогих своих убеждений, но то
обстоятельство, что Герцен от чистой философии перешел (уже заграницей) к
философской публицистике, мешало ему в приведении в систему его философских
построений. Задача историка заключается здесь в том, чтобы выделить основное
в высказываниях Герцена, не следуя педантически хронологии его творчества,
но, конечно, и нигде не переходя за пределы того, что мы находим у самого
Герцена. Философские взгляды Герцена были обследованы до сих пор только
двумя авторами - Плехановым и Шпетом (отчасти еще Massaryk-ом). Но Плеханов
в сущности все время занят тем, чтобы показать, что Герцен "развивался в
направлении от гегелианства к материализму" (16), а Шпет не хочет говорить о
философии Герцена в точном смысле слова, а лишь о "философском
мировоззрении" его. Но это противопоставление философии и философского
мировоззрения, не оправдываемое по существу, характерно лишь для самого
Шпета, а не для Герцена, который не раз выдвигал идею философии, "как
науки", т. е. в строгом и точном смысле системы основополагающих идей (17).
То обстоятельство, что Герцен во вторую половину жизни ушел в философскую
публицистику, связано теоретически с его "философией деяния" (что
равносильно бакунинскому уходу в "дело", в живое претворение идей в жизнь).
В этом отношении очень любопытен один философский термин, который постоянно
встречается у Герцена (он не привился в русской философской
---------------------------------------(15) См. об этом специальное
исследование Labry. Herzen et Proudhon. (15a) "У меня никакой нет системы",
писал Герцен в книге "С того берега" (1859 г.). никакого интереса, кроме
истины, и я высказываю ее, как она мне кажется" (Соч. т. V. сто. 462). (16)
Плеханов. Собр. соч. т. XXIII, стр. 368. (17) См., напр., первую статью в
серии "О дилетантизме в науке".
[286]
терминологии): "одействорение", "одействорять",-вероятно, перевод
немецкого термина "Verwirklichen". Этот переход к воплощению в жизнь идей
лежал на пути развития гегелианства, как это ярче всего выразил польский
гегелианец Цешковский (Cieszkowsky) в своей книге "Ртоlеgomena zur
Historiosophie" (1838-ой год) (18). Это движение мысли от теории к практике,
от .идеи к ее воплощению теснейшим образом связано с тем, что мы уже не раз
встречали выше, - с "онтологизмом" в понимании познания. В свое время мы
остановимся на этом при изучении Герцена. Был еще один существенный в
философском смысле мотив в обращенности Герцена к публицистике - неразрывная
для него связь чисто-теоретического и оценочного момента в понимании бытия.
Герцену действительно чужда идея "чистого" познания, - он везде в познание
привносит оценочный момент, и в этом смысле Герцен является одним из предтеч
того "субъективного метода", который расцвел в построениях Н. К.
Михайловского и близких ему мыслителей. Герцен часто твердит о "неподкупном
разуме", о необходимости принимать факты, как они есть, но в
действительности он никогда не мог освободиться от оценочных суждений,
страстных и часто пристрастных. Не оттого-ли его взгляды могли показаться
Шпету скорее "философским мировоззрением", чем философией? Но это ведь, если
угодно, одна из коренных особенностей русской мысли вообще - сплетение
теоретического и аксиологического (оценочного) подхода к бытию. Герцен с
мучительной болью переживал несовпадение этих двух "установок", но не менее
остро переживал он и их глубочайшую неразрывность. Конечно, это есть лишь
выражение того, что Герцен всю жизнь по существу был религиозным мыслителем
(19), ибо для религиозной установки (и только для нее) и характерна
внутренняя неотделимость теоретического и аксиологического момента в
понимании бытия. Потому-то и надо в изучении Герцена и реконструкции его
идей исходить из анализа его религиозного сознания и религиозных идей. В
одном письме к своей невесте (20) Герцен пишет: "до 1834-го года у меня не
было религиозных идей; в этот год, с которого начинается другая эпоха моей
жизни, явилась мысль о Боге; что-то неполон, недостаточен стал мне казаться
мир". Мы имеем, однако, достаточные свидетельства того, что Герцен и до
этого мыслил религиозно. В письме Огареву (19. VI. 1833) (21)
---------------------------------------(18) См. о нем экскурс I в книге
Шпета. (19) Эта сторона в творчестве Герцена особенно выпукло обрисована в
указанном уже этюде С. Булгакова. (20) Сочин., т. 1, стр. 407. (21) ibid.,
стр. 117
[287] Герцен, увлекавшийся Сен-Симоном и его мыслями о "новом
христианстве", писал: "мы чувствуем, что мир ждет обновления..., надо другие
основания положить обществам Европы". В том же письме находим и комментарии
к этим словам: "возьмем чистое основание христианства, - как оно изящно и
высоко, но посмотри на последователей его - мистицизм темный и мрачный". Из
этих строк ясно, что Герцен недоверчиво относился к церковному христианству,
- и, действительно; за исключением краткого периода перед свадьбой, реальной
близости к Церкви у Герцена никогда не было. Его увлекали христианские темы,
он в сущности ими только и жил все время, как мы будем много раз убеждаться
в этом; но так называемое "историческое христианство" (Церковь) его
отталкивало. Любя Евангелие, Герцен в то же время несомненно еще в ранней
юности, впитывал в себя духовное наследие XVIII-го и начала ХIХ-го веков с
их романтической религиозностью, в которой Евангельские идеи сплетались с
оккультизмом, мистицизмом (от С. Мартена) и "внутренним" христианством (22),
- что мы уже достаточно видели выше у русских масонов и мистиков XVIII-го и
начала ХIХ-го веков. Когда Герцен попал в ссылку, он испытал сильное влияние
экзальтированной Захарьиной (невесты) и знаменитого Витберга (автора проекта
храма Христа Спасителя в Москве), в свое время входившего в Лабзинский
кружок. От Сен-Симона Герцен заимствовал идею "нового зона" ("обновление
мира") (23), а от мистиков заимствовал истолкование этого "нового зона". Из
Вятки Герцен писал друзьям о присылке ему сочинений Сведенборга, Парацельса,
Эккартсгаузена (24). Герцен становится в это время защитником
принципиального дуализма; в письме от 27. IV. 1836-го года он пишет: "теперь
меня чрезвычайно занимает религиозная мысль - падение Люцифера, как огромная
аллегория, и я дошел до весьма важных результатов" (25). Через несколько
месяцев (письмо друзьям 22. IX. 1836-го года) Герцен запальчиво пишет: "все
теории о человечестве - вздор. Человечество есть падший ангел... (отсюда) в
нас два противоположных течения, которые губят, отравляют нас своей борьбой
- эгоизм, ...мрак - прямое наследие
---------------------------------------(22) См. упомянутую уже работу
Viatte. Les sources occultes du romantisrne. (23) "Великие слова (Герцен
пишет о С. Симоне) заключали в себе целый мир новых отношений между людьми,
мир здоровья, мир духа, мир красоты, мир естественно нравственный, потому и
нравственно чистый". Возрождение идеи "естественной" нравственности, столь
характерное для руссоизма, глубоко залегло в душе Герцена. Об этом периоде
см. статьи Флоровского (Совр. Записки). (24) Соч., т. I, стр. 33, 341. (25)
Ibid. стр. 271.
[288]
Люцифера, и любовь, свет, расширение - прямое наследие Бога". Герцен
думает, что "Откровение высказало это нам" (26), - тогда как в
действительности это есть прямое выражение мистической антропологии,
расцветшей в Европе в XVIII-ом веке. Человек, как "бывший ангел" (27),
томится на земле: "ангелу не хочется быть человеком" (28), ""Тело в смысле
материальном, эгоизм в смысле духовном - вот орудие, которым действует
Люцифер против воплощенного Слова". Несколько позже пишет Герцен: "мне жаль
падшего брата, я вижу на челе его не совсем стертую печать красоты
Люцифера... Как хорош был Люцифер до своего падения" (29). Весь космос
светится для Герцена тем же двойным светом: "посмотри на эти горы, утесы,
разбросанные камни, пишет он Н. А. Захарьиной (30), это изнеможенное тело
непокорного сына, - но вот отовсюду ко взору Отца стремится жизнь, -
деревья, мох и это усилие жизни, кончающееся цветком, - в цветах уже стерта
печать отчаяния (!), в них радость бытия. И между взором Отца и трупом сына
есть мысль и чувство, облеченные... в плоть падшего ангела - человека. Ему
дано узнать изящное вселенной, он умеет радоваться небом, морем, взглядом
подруги, и он не должен прежде уйти с земли, пока не постигнет все изящное в
ней". В выделенных нами словах легко усмотреть что это истолкование -в духе
мистических течений XVIII-г о века (о "восстановлении первозданного бытия")
и шеллингианского эстетического идеализма. "Очищая любовно душу, прижимая к
груди всю вселенную, мы восполняем цель человека", пишет тут же Герцен, а
несколькими строками ниже пишет о "собирании изящного повсюду...". Как
вообще в XVIII-ом и в начале ХIХ-го века в западном христианстве (в обоих
исповеданиях) к основным христианским идеям прилеплялись идеи оккультной
натурфилософии, так и в религиозных идеях Герцена в эту пору врезаются в
чистую мелодию христианства двусмысленные тона оккультизма. Герцен, еще
недавно увлекавшийся сен-симонизмом и "реабилитацией плоти", пишет невесте
(17. VI. 1837): "ты права - тело мешает. Простор, простор, и я наполню все
беспредельное пространство одной любовью. Прочь тело!" (31).
---------------------------------------(26) Ibid. сто. 325. (27) Ibid.
стр. 367. (28) Ibid. стр. 367. (29) Ibid. стр. 409, 484. (30) Ibid. стр.
479. (31) Ibid. стр. 432.
[289] Не будем умножать выписок - и приведенного достаточно для оценки
ранней религиозности Герцена. Вслед за романтиками Франции и Германии,
Герцен прикасается не к одному чистому христианству, но и к мутным потокам
оккультизма. Существенно здесь именно то, что христианство, религиозный путь
открывается Герцену не в чистоте церковного учения, а в обрамлении
мистических течений, идущих от XVIII-го века. Неудивительно, что еще в
первом своем произведении "О месте человека в природе" Герцен, отчасти под
влиянием шеллингианства, отчасти в духе мистицизма, резко отбрасывает
материализм (который он называет "ужасным", "бледным") (32). Шеллингианство
навсегда вошло в. душу Герцена своим утверждением метафизичности красоты
("природа полна жизни и изящного", читаем в той же статье), - и этот
эстетический 'мотив постоянно повторяется у Герцена - в 1837-ом году он
пишет Захарьиной о "собирании изящного отовсюду" (33), и до конца дней
Герцен останется верным эстетическому подходу к жизни, заимствованному
сначала от Шиллера, потом - от Шеллинга. Но в ранний период это спаялось с
его экзальтированной, мистически окрашенной религиозностью. "Почему мне
открылось это место (Эккартсгаузена), пишет он невесте (34). Случай? Вздор!
Нет случая! Это - нелепость, выдуманная безверием". Эта мысль Герцена (в
письме 1836-го года) тем более любопытна, что, с падением религиозного
мировоззрения, категория случайности станет одной из основных в философии
Герцена. В том же письме Герцен следует мистическим идеям XVIII-го века и в
другом (впоследствии очень характерном для Герцена) высказывании (с прямой
ссылкой на Эккартсгаузена): "не мышление, не изучение надобно -
действование, любовь, - вот главное". Обратим внимание на то, что это учение
о том, что познавание должно непременно переходить в "действование" (уже
знакомое нам в философии Бакунина), имеет у Герцена, как видим, корни в
мистике XVIII-го века. "Одной литературной деятельности мало, писал Герцен
своей невесте позже (35), в ней недостает плоти, реальности, практического
действия". Так же, как мистики XVIII-го века от теоретического вживания в
"тайны природы" и истории стремительно переходят к "магическим" упражнениям,
к "действиям", - так и у Герцена от того же оккультизма, который вообще
является псевдоморфозой религиозной жизни, легла потребность "действия",
"деяния", невозможность остановиться на одном теоретизировании.
---------------------------------------(32) ibid. стр. 351. (33) ibid.
стр. 402. (34) ibid. стр. 76, 80. (35) ibid. стр. 480. Ср. стр. 438, 493.
[290] Мы потому подчеркиваем зависимость темы "деяния" у Герцена от
оккультизма, что мы много еще раз будем встречать рецидивы темы "деяния" на
почве оккультизма (ярче всето у Н. Ф. Федорова) (см. 11-ой том, гл. Y).
Любопытно отметить, что уже в этот период Герцена беспокоит тема
индивидуальности и ее судьбы Утверждая (в соответствии с мистической
натурфилософией), что "вся природа есть возвращение от падения", Герцен
считает бесспорным лишь "общий закон", - но "частность закона - тайна Бога".
Герцен тут же спрашивает, какой смысл в существовании тех, кто никогда не
мог раскрыть своих "возможностей", и кончает так: "но не тщетно же их
существование. Я твердо верю в строгую последовательность и отчетливость
Провидения" (36). Герцен еще до отмены ссылки женился на Н. А. Захарьиной;
когда он, уже женатый, встретился через некоторое время с ближайшим своим
другом Огаревым, который был тоже женат, - мистическое религиозное
настроение охватило всех. В комнате Герцена висело Распятие, - и все они
четверо опустились перед ним на колени, в благодарной молитве... Но скоро
это религиозное настроение стало спадать у Герцена (37). Еще в 1839-ом году
он пишет перед рождением сына: "Бог поручает мне это малое существо, и я
устремлю его к Богу" (38), но уже через год он чувствует иначе. В письме к
Огареву, утешавшему его (у Герцена было много тогда тяжелого в семье -
преждевременные роды, смерть ребенка, тяжелая болезнь жены) тем, что это -
"частный случай", не нарушающий общей гармонии бытия, Герцен пишет: твои
утешения - "одно из проявлений ложной монашеской пассивности" (39). Впрочем
религиозное разрешение тяжелых дум о страшной силе смерти все еще звучит у
Герцена: "дух здесь же - при смерти побежден, безумные стихии берут верх над
жизнью. Да, тут религия, одна религия несет утешение. Философия еще. не
овладела идеей индивидуума". Это сказано, конечно, по адресу Гегеля, но
беспокойство о тайне человеческой судьбы охватывало Герцена постоянно. Когда
же умерло у него трое детей, у Герцена начался настоящий бунт. В дневнике
(апрель 1842-го года) уже читаем ироническое замечание
---------------------------------------(36) Ibid. стр. 384. См.
существенные замечания Анненкова об этом периоде в статье "Идеалисты
тридцатых годов" (в книге Анненков и его друзья, стр. 19-29, стр. 51). (37)
Анненков по этому поводу отмечает, что Герцена стали утомлять "однообразие
торжественных нот", религиозная экзальтация, присущая его жене (Ibid. стр.
76). (38) Соч., т. II, стр. 263. (39) Ibid. стр. 415.
[291]
о "детски-религиозных людях": "я даже завидовать им не могу, хотя
удивляюсь великой тайне врачевания безвыходного горя - суеверным
мечтательным убеждением". В сентябре того же года читаем в Дневнике сильные
строки о "давящей грусти, которая растет, растет, - и вдруг сделается немая
боль, и так станет ясно все дурное, трагическое нашей жизни... готов бы
умереть, кажется". Мы вступаем явно в эпоху крайнего духовного кризиса,
который унесет не только благодушный панлогизм Гегеля, но и религиозную
веру. Острое ощущение трагедии бытия со всех сторон охватывает Герцена, - и
в это время и складывается его собственная философская позиция. Здесь ключ
ко всему позднейшему мировоззрению Герцена, к той "философии случайности",
которая подкопала его прежние взгляды. Но прежде, чем "философия
случайности" до конца овладела мыслью Герцена, он очень глубоко и сильно
пережил влияние Гегеля. Остановимся на этом периоде у Герцена. 4. Герцен
очень основательно изучал Гегеля - об этом особенно красноречиво говорят
записи в его Дневнике, но его рецепция Гегеля довольно своеобразна.
Чижевский (40) признают, что Герцен, "исходя из гегелевских предпосылок,
почти нигде не переживает гегелевских формулировок и гегелевских схем".
Плеханов (41) постоянно упрекает Герцена в одностороннем понимании Гегеля,
хотя и признает, что у Герцена не было "пренебрежительного отношения" к
Гегелю. Внимательное изучение Герцена убеждает, действительно, прежде всего
в тол, что он вовсе не был "гегелианцем" в {точном} смысле слова, - он не
только "свободно" относился к системе Гегеля, но и брал из нее не все, а
лишь то, что ему было нужно. Система Гегеля заполнила для Герцена прежде
всего ту пустоту, которая образовалась у него после падения религиозного
мировоззрения. Религиозный имманентизм, к которому Герцен имел внутреннюю
склонность (от ранней "секулярной религиозности"), получил в учении об
Абсолютном Духе, живущем в мире и через мир, новую формулировку. Это очень
живо и даже поэтично раскрыто в первой статье "О диллетантизме в науке".
"Субстанция влечет к проявлению, бесконечное - к конечному, пишет здесь
Герцен: в вечном движении, в которое увлечено все сущее, живет истина... в
этом всемирное диалектическое биение пульса жизни". Герцен очень благодушно
принимает пока то понимание личности, которое соответствует системе
имманентизма. Философия развивает в человеке "всеобщий разум, освобожденный
от личности...
---------------------------------------(40) Чижевский Ор. cit. стр. 195.
(41) Плеханов, Ор. cit. стр. 359, 361, 356.
[292] Разум не знает личности этой, - он знает одну необходимость
личности вообще... Личность погибает в науке, но это есть процесс
становления из непосредственно-естественной в сознательную,
свободно-разумную личность". Это совсем в духе Гегеля, но тут же рядом
находятся замечания, которые то ограничивают эту общую позицию, то иногда
очень существенно ее меняют. В понимании природы Герцен, хотя и восхваляет
Гегеля (42), но он гораздо ближек Шеллингу, чем к Гегелю. Правда,
терминология у Герцена носит гегелианский характер, развитие природы
движется у него "только логическим движением понятия", что, конечно, не
отвечает реализму в натурфилософии Шиллинга, но гегелианская трактовка есть
лишь оболочка, под которой бьется пульс шеллинговского витализма. Сам Герцен
пишет об этом (43): в учении о развитии природы "Шеллинг предупредил Гегеля,
но Шеллинг не удовлетворил наукообразности"; действительно, чисто
шеллинговское восприятие природы Герцен ныне облекает в гегелиаискую
терминологию, связывает с диалектическим пониманием процессов в природе.
Впрочем, можно отнести к влиянию Гегеля и настойчивые мысли Герцена о том,
что "в науке природа восстанавливается, освобожденная от власти случайности,
- в науке природа просветляется в своей логической необходимости". Это,
конечно, навеяно идеей) что развитие не знает "никакой другой агенции, кроме
логического движения понятия". В духе же Гегеля написаны и те частые мысли у
Герцена (в статьях "О диллетантизме в науке"), что разум "не знает личности
этой, а знает лишь необходимость личности вообще". Но общая характеристика
природы и места человека в природе не выходит за пределы шеллинговского
витализма. Природа для Герцена есть живой, неистощимый в своей энергии поток
бытия, до конца неисследимый; натурфилософский иррационализм все время
прорывается у Герцена под оболочкой гегелевского натурфилософского
рационализма. И как раз в той точке, где под рационализмом бьется пульс
иррационального начала, начнет кристаллизоваться основная для Герцена идея
случайности. "Внимательный взгляд, - читаем в первой статье из серии "Писем
об изучении природы", - без особенного напряжения увидит
---------------------------------------(42) См. Дневник: запись от 14.
IV. 1844; в записи от 19. IV того же года читаем: "Гегелем сделан первый
опыт понять жизнь природы в ее диалектическом развитии от вещества
самоопределяющегося до индивидуализации... до субъективности, не вводя
никакой агенции, кроме логического движения понятия".Плеханов, конечно,
прав, когда с своей точки зрения, отвергает материализм у Герцена, который,
по его словам, "только двигался к материализму" - Плеханов, Ор. cit. стр.
368. (43) Дневник (запись 19. IV. 1844).
[293]
во всех областях естествоведения. какую-то неловкость..., каждая отрасль
естественных наук приводит к тяжелому сознанию, что есть нечто неуловимое,
непонятное в природе". Последняя мысль решительно несоединима с
натурфилософским рационализмом. Несколько дальше читаем еще более ясные
строчки: "все сущее во времени имеет случайную, произвольную закраину,
выпадающую за предел необходимого развития, не вытекающую из понятия
предмета". Именно э т о представление о природе, оказавшееся под оболочкой
"логического движения понятия", и уцелело, в итоге того кризиса, который был
вызван сознанием огромного значения случайности в бытии. В произведениях
Герцена, начиная с книги "С того берега", идея случайности неустранима не
только для истории, но и для природы, которая ныне признается простым
потоком бытия, не определяемым никаким "движением понятия". Когда Герцен
пишет, что "жизнь имеет свою эмбриогению, не совпадающую с диалектикой
чистого разума" (44), или когда он в той же книге пишет, что "разум
вырабатывается, и вырабатывается трудно - его нет ни в природе, ни вне
природы, его надобно достигать" (45), то в этом натурфилософском
иррационализме уже нет и следа гегелианского восприятия природы. Учение о
слепой игре сил в природе соответствует именно тому чувству природы, которое
вообще было сильно в романтизме и нашло свое выражение у Шеллинга. "Жизнь,
пишет все в той же книге Герцен (46), есть цель, и средство, и причина, и
действие... это есть вечное беспокойство деятельного, напряженного вещества,
отыскивающего равновесие, чтобы снова потерять его". Это, как ясно само
собой, совсем не материализм (46-а), тут нет и намека на него, это -
виталистическое восприятие природы в духе Шеллинга (и в духе Evolution
Creatrice Бергсона). "Много знают натуралисты, пишет в Дневнике Герцен (47),
а во всем есть нечто, чего они не знают, -и это нечто важнее всего того, что
они знают". Еще яснее малое значение Гегеля в развитии мыслей Герцена,
---------------------------------------(44) Соч., т. V, стр. 401. (45)
Ibid. стр. 407. (46) Ibid. стр. 456. (46а) У Герцена в заграничный период не
раз встречаются фразы, дающие повод к тому, чтобы считать его материалистом
(здесь он не раз подпадал под влияние того вульгарного материализма, который
развивал К. Фохт, близкий друг Герцена). По существу же, если не придираться
к словам, Герцен всегда мыслил в линиях виталистической натурфилософии (в
духе Шеллинга). См. работу Плеханова о Герцене (Соч., т. ХХШ). (47) Ibid.
Дневник. Запись от 29. X. 1844.
[294]
если остановиться на его антропологии. Под влиянием Гегеля, Герцен видит
долго основную функцию личности в том, что она служит Абсолютному Духу -
именно через познание, которое "возводит все сущее в мысль", как гласит
гегелианская формула у Герцена в "Письмах об изучении природы". Но место
человека в природе было уже темой студенческой работы Герцена, когда он знал
только Шеллинга. И теперь царит в мысли Герцена общая концепция Шеллинга, но
уже в одеянии гегедианских терминов. Вот в духе Шеллинга слова у Герцена (в
серии "Письма об изучении природы"): "все стремления и усилия природы
завершаются человеком, к нему они стремятся, в него впадают, как в океан".
"Разумение человека не вне природы, а есть разумение природы о себе". А
дальше идут формулы уже в духе гегелианской натурфилософии: "мышление
освобождает существующую во времени и в пространстве мысль в более
соответствующую ей среду сознания". Совершенно уже под влиянием Гегеля,
Герцен видит в историческом бытии, как таковом, центральную суть бытия:
"история связует природу с логикой"; "ни человечества, ни природы нельзя
понять мимо исторического бытия". Можно говорить о овоеобразном
онтологическом примате исторического бытия с этой точки зрения, -
историософия должна быть в свете этого центральной философской дисциплиной.
Так оно и было у Герцена, но не в рамках гегелианства развернулось
собственное историософское мышление Герцена, но в противопоставлении
гегелианству. Это противопоставление, точнее - существенная поправка к
гегелианству вносится как раз философией деяния. На эту тему написана статья
о "буддистах в науке", о которых зло говорит Герцен, что "их калачем н
...Поділитися у соцмережах
