Жанр: Философия
История русской философии
... потом и в Университете. Его
наиболее популярные работы - "История философских систем, составленная по
иностранным руководствам" (1819), "Опыт науки изящного" (1825), "Картина
человека" (очерк философской антропологии) (1834). Судьба Галича была
печальна: когда началась борьба против философии (против последователей
немецкого идеализма), Галич был одним из первых пострадавших (ему вменили в
вину то, что он "ограничивался изложением философских систем без
опровержения их"). Будучи уволен из Университета и в скорости лишенный
содержания, Галич бедствовал очень; в довершение его горькой судьбы, у него
сгорела рукопись приготовленного им к печати сочинения. "История философских
систем" Галича, хотя она и не является самостоятельным трудом, сослужила
хорошую службу русской молодежи, когда (в 20-ых годах) стал развиваться
интерес
---------------------------------------(44) Впрочем надо отметить, что
лекции Велланского воодушевляли некоторых слушателей до "самозабвения", до
"экстаза". (См. у Боброва. Ор. cit. Вып. II. Стр. 67). но влияние его было
очень ограничено тем, что преподавал он в Медицинской Академии. (45) См.
этюд Тарасевича о развитии естествознания в России. (Ист. России. Изд.
Граната, т. VI). (46) П. Д. Лодий был автором "Логических Наставлений". См.
о нем у Шпета. Ibid. Стр. 137-8.
[131]
к философии. Еще большее значение имела его книга по вопросам эстетики.
Мы уже отмечали при ознакомлении с XVIII-ым веком то значение, какое у
русских мыслящих людей имела эстетика. Тот "эстетический гуманизм", о
котором мы дальше говорим, пускал свои корни все глубже и шире. Начиная с
первых же годов XIX-го века, начинают умножаться у нас переводы руководств
по эстетике; вопросы эстетики не только стоят на первом месте, но и
окрашивают собой иные философские интересы. Отчасти это было отражением
того, что происходило на Западе (преимущественно в Германии), но
своеобразный "примат" эстетических проблем имел собственные корни в русской
душе. Сентиментализм, позже - романтизм несли с собой не только "усладу", но
клали свою печать на все мировоззрение. Русское шеллингианство в первое
время лишь в одном Велланском занималось проблемами натурфилософии, - и
только к 30-ым годам эта сторона шеллингианства стала снова привлекать
внимание более широких кругов. Но романтическая эстетика, в частности,
"эстетический идеализм" Шеллинга, его возвышение искусства, его учение о
художественном творчестве зачаровывали русские души уже с начала XIX-го
века. Еще недостаточно обследовано развитие журнальной и книжной литературы,
появившейся в первые десятилетия XIX-го века и посвященной вопросам
эстетики. Во всяком случае, эти вопросы привлекали к себе всеобщее внимание
- особенно в связи с литературными спорами между так называемыми
классическим и романтическим направлениями. Книга по эстетике Галича, не
блиставшая оригинальностью, иногда туманная, все же подымала вопросы
эстетики до философской высоты; она несомненно оставила свой след в истории
эстетических исканий 20-ых и 30-ых годов (47). Упомянем кстати, что книга
Галича "Картина человека" - первый опыт философской антропологии - тоже
неоригинальна (хотя в ней было много ценного материала - особенно важно
учение о "страстях", разработанное по Спинозе) (48). Из других русских
шеллингианцев упомянем прежде всего о М. Г. ПАВЛОВЕ (1793 - 1840), который
прошел Духовную Семинарию в Воронеже, потом учился в Харьковском
Университете (у Шада), откуда перешел в Московский Университет. По окончании
его, был послан в научную командировку в Германию, откуда, вернулся
восторженным поклонником Шеллинга и Окена. Заняв кафедру агрикультуры и
физики, Павлов стал читать лекции по своей кафедре, но очень скоро приобрел
чрезвычайную
---------------------------------------(47) См., наприм., Замотина,
"Романтизм двадцатых годов". Т. I-II (1911), О Галиче, см. у Замотина, т. I.
Стр. 105-117. (48) См. беглые замечания о ней у Шпета. Ibid. Стр. 133-5.
Также у Б. Г. Ананьева, (Очерки истории русской психологии XVIII и XIX в.),
Москва. 1947. Стр. 74-79.
[132]
популярность не только среди студентов разных факультетов, но и среди
широких кругов русского общества. В своих лекциях Павлов, обладавший даром
ясного и вместе с тем увлекательного изложения, неизменно касался как теории
познания, так и общих принципов натурфилософии. Эти лекции Павлова сослужили
большую службу для развития философских интересов среди талантливой молодежи
(о философских кружках 20-ых годов см. следующую главу). В 1828-ом году
Павлов начал издавать научно-литературный журнал "Атеней", где поместил
несколько статей по философии. ("О взаимном отношении сведений умозрительных
и опытных", "О различии между изящными искусствами и науками") (49). Он
выпустил несколько книг по своей специальности, из которых следует особенно
выделить "Основания физики". Павлов и в гносеологии и особенно в
натурфилософии был верным последователем Шеллинга (50), но он не шел дальше
общих принципов трансцендентализма в гносеологии и лишь в натурфилософии был
более смелым. В диалектике философских течений того времени имела большое
значение его статья "О различии между изящными искусствами и науками", в
которой Павлов трактовал эстетическую проблему в духе Шеллинга. Но все эти
статьи Павлова, свидетельствующие о том, насколько глубоко он был проникнут
философией Шеллинга, не имели того значения, какое бесспорно принадлежало
его лекциям. К шеллингианцам причисляют (впрочем, всегда с оговорками) проф.
ДАВЫДОВА (1794 - 1863), который был учеником упомянутого выше проф. Буле.
Его докторская диссертация была посвящена Бекону, из чего - без дальнейших
оснований - заключают о его склонности к эмпиризму (51). Когда среди
молодежи, увлекавшейся философией (см. в следующей главе о "философских
кружках"), стало ярко проявляться поклонение Шеллингу, Давыдов стал отдавать
"предпочтение" Шеллингу, давал читать воспитанникам университетского
пансиона произведения
---------------------------------------(49) Еще раньше Павлов поместил в
журнале кн. Одоевского "Мнемозина" статью "О способах исследования природы".
О Павлове, см. у Боброва "Философия в России". Вып. I и II, Шпета Ibid. Стр.
286-299, Koyre. Ор. cit. р. 126-136, Герцен, "Былое и Думы". Т. I, Сакулин,
Кн. Одоевский. Т. I Стр. 115-127. (50) Шпет считает Павлова шеллингианцем
лишь "приблизительным" (Ibid. Стр. 127). Сакулин (Ор. cit. стр. 127), пишет:
"мы можем считать Павлова шеллингианцем или точнее - окенианцем лишь с
весьма существенными оговорками". (51) Впервые это мнение высказал М. М.
Филиппов ("Судьбы рус. философии" в журнале "Русское Богатство", 1894 г., •
8). За Филипповым то же мнение высказал П. Н. Милюков ("Главные течения".
Стр. 296). Впрочем Милюков причисляет его больше к "оппортунистам".
Филиппову следует и Сакулин. Шпет справедливо подчеркивает недостаточность
оснований для такого суждения о Давыдове.
[133]
Шеллинга. Работая рядом с упомянутым выше Павловым, горячим и искренним
шеллингианцем, Давыдов, эклектик по существу, уделял много внимания
Шеллингу, и в этом смысле ему принадлежит немалая заслуга в развитии
шеллингианства в Москве - достаточно, например, вспомнить, с каким
увлечением отдавался шеллингианству будущий историк М. Погодин, с которым
нам еще придется встретиться позже. Но Милюков прав в своем резком суждении
о Давыдове, когда пишет: "в философии Давыдов оказался таким же
оппортунистом, каким был он в житейских отношениях, - и уже из одного того,
что Давыдов счел нужным приспособлять свои взгляды к философии Шеллинга, мы
можем заключить, что шеллингианство входило в моду (52). Когда в
правительственных русских кругах стал утверждаться официальный национализм,
Давыдов написал статью, в которой решительно высказался против того, чтобы
русская философия примыкала к немецкому идеализму... Давыдову нельзя
отказать в знании истории философии, ни в известной философской
проницательности (53), но все это не дало никаких ценных плодов в смысле
творчества. Заслуги Давыдова исчерпываются его влиянием на молодежь - и этим
определяется и его место в истории русской философии. 9. Для общей оценки
русского шеллингианства недостаточно материала, до сих пор разобранного, -
лишь после того, как мы ознакомимся с московскими и петербургскими
философскими кружками, с творчеством кн. В. Ф. Одоевского и других
мыслителей мы можем дать общую оценку русского шеллингианства. Сейчас же,
заканчивая настоящую главу, коснемся лишь тех представителей раннего
русского шеллингианства, которые принадлежали первым десятилетиям XIX-го
века. Прежде всего надо помянуть К. ЗЕЛЕНЕЦКОГО (1802 - 1858),
преподававшего в лицее в Одессе, который издал "Опыт исследования некоторых
теоретических вопросов". В ряде статей, входящих в эту книгу, Зеленецкий
развивает идеи трансцендентализма - ближе к Шеллингу, чем к Канту. В особой
статье, посвященной логике, Зеленецкий полемизирует с Гегелем (54). Там же в
Одессе был профессором П. П. Курляндцев (1802
---------------------------------------- 1838), который успел себя проявить
лишь как переводчик Шеллинга ("Введение в умозрительную физику"), известного
шеллингианца Шуберта ("главные черты космологии") и Стеффенса (тоже
шеллингианца): "О постепенном развитии природы".
---------------------------------------(52) Милюков. Ор. cit. Стр. 296.
(53) См. подробный разбор взглядов Давыдова у Шпета и Koyre. (54) О
Зеленецком, см. подробности у Шпета. Ibid. Стр. 104-110.
[134] Ученик Велланского, Хр. ЭКЕВЛЕД (1808 - 1877) издал (в 1872-ом
году) книгу "Опыт обозрения и биолого-психологического исследования
способностей человеческого духа". Автор сам признает, что главные мысли его
взяты им из лекций Велланского. Ученик Павлова, М. А. МАКСИМОВИЧ (1803 -
1873), сначала ботаник, потом историк литературы, был профессором в Киевском
Университете. Он написал, кроме ряда специальных работ (55), несколько
этюдов по философии естествознания - в духе Шеллинга. Харьковский профессор
ДУДРОВИЧ (1782 - 1830), ученик и преемник Шада, в лекциях своих развивал
идеи Шеллинга. То же надо сказать о проф. филологии в Харькове, И. К.
Кронеберге (1788 - 1838); он, между прочим, популяризировал Дж. Бруно, а в
своих этюдах, посвященных эстетике, был близок к Шеллингу (56). 10. В
шеллингианстве следующего за Велланским поколения на первый план выступает
эстетическая философия Шеллинга, во всяком случае, она оказывается в фокусе
философских размышлений. Конечно, здесь очень сильно сказалось общее влияние
немецкой романтики, но не следует забывать о том, что эстетический момент
играл уже значительную роль в философских течениях в России в ХVIII-ом веке.
Но особое значение надо приписать тому, что можно назвать "эстетическим
гуманизмом", который был очень тесно связан с так называемым
сентиментализмом. Сентиментализм вовсе не есть явление, присущее только
изящной литературе XVIII-го века, - как это часто полагают. Сентиментализм в
литературе был только проявлением в искусстве явления более широкого; и по
своим корням, и по своему содержанию сентиментализм есть особая эпоха в
европейской культуре, как порождение религиозных движений XVII-го и XVIII-го
вв. в Европе (57). Для русского сентиментализма как раз чрезвычайно
существенным является его эстетизирующий характер. Здесь имели место
западные влияния (в особенности Шефтсбери, который впервые в западной
философии сближает моральное чувство с эстетической сферой, что нашло свое
выражение в
---------------------------------------(55) См. о них у Чижевского. Ор.
cit. Стр. 101 (пр. 44). (56) См. о нем у Шпета. Ibid. Стр. 325. (57) Эти
очень хорошо показано в работе М. Wieser (Der senitmentale Mensch). (1924).
[135]
известном учении Шиллера о Schone Seele) (58), ii у русских
сентименталистов (я имею в виду Карамзина и Жуковского) (59) эстетический
момент органически слит с их гуманизмом. В том и состоит значение обоих
названных представителей русского сентиментализма, что у них гуманизм
XVIII-го века получит новое обоснование, новый характер. В запутанной
диалектике русских духовных движений эстетическому моменту принадлежит
настолько большое значение, что нам необходимо несколько остановиться на
характеристике эстетического гуманизма, как он впервые проявился в России у
Карамзина и Жуковского. Н. М. Карамзин (1766 - 1826) подучил очень
тщательное воспитание в Москве под руководством профессора Шадена (60), --
он был основательно знаком с немецкой, французской и английской литературой
- не только художественной, но и философской. Главным вдохновителем его был
Руссо, но не в его социально-этическом пафосе, а в его пламенной защите прав
чувства. Карамзин поклонялся Руссо "энтузиастически", - в порядке
эстетическом; он принимал даже республиканизм, которому, кстати сказать,
оставался верен до конца жизни - несмотря на резкий идейный перелом,
превративший его в апологета русского самодержавия. Говорил же позже Герцен,
что для него и его поколения слово "республика" имело "нравственный смысл",
т е. было не столько политической идеей, сколько вытекало из требований
морального идеала. Так вот и о Карамзине надо сказать, что в его
республиканизме нет ни политического, ни морального содержания, - но он
поклонялся республиканизму, как он говорит, "по чувству", во имя его
эстетической, формальной гармоничности. Он писал И. И. Дмитриеву: "по
чувству я остаюсь республиканцем, - но при том верным подданным русского
царя" (61). Кн. Вяземскому он однажды писал: "я в душе - республиканец и
таким и умру". А Н. И. Тургенев
---------------------------------------(58) О влиянии Шефтсбери на
немецкую мысль (в указанном в тексте смысле), см. особенно в интересной
книге Obernauer. Die Problematik d. asthetischen Menschen und deutsch.
Literatur, 1923, также у Unger. Hamann und die Aufklarung (1te Aufl. 1911,
S. 63, passim). См. также превосходную книгу В. А. Кожевникова "Философия
чувства и веры в XVIII в.". К сожалению вышел только I том. (59) О
принадлежности Жуковского к эпохе сентиментализма см. Александр Веселовский,
"Жуковский. Поэзия чувства и сердечного воображения", 1904. (60) Карамзин
был связан в Москве с немецким поэтом Lenz (представителем Sturm und Drang
Periode или т. наз. Geniezeit), который доживал свой век в Москве. О
различных влияниях на Карамзина, см. книгу Сиповского, Н. М. Карамзин
(1889), а также книгуАлексея Веселовского, "Западное влияние в русской
литературе", 4 изд. Стр. 127-133. (61) Сиповский, Карамзин. Стр. 109.
[136]
свидетельствует, что Карамзин, узнав о смерти Робеспьера, расплакался
(62). Конечно, ясно, что республиканизм Карамзина никак не был для него
связан с исторической реальностью, - это была просто эстетически окрашенная
мечтательность, которая и образует основу эстетического гуманизма
(безответственного не по легкомыслию, а по своему ирреализму). Эта
мечтательность не была забавой в сентиментализме; если в нем есть
"сладостное упоение" своими переживаниями, то все же он обращен и к
реальности, которую, впрочем, оценивает лишь эстетически. Оттого, например,
в Карамзине "естественным" был его философский эклектизм: это не
беспринципность, а безответственность, вытекавшая из примата эстетического
момента. В одном месте Карамзин высказывает мысль, которую часто развивали в
XVIII-ом веке на Западе (Hemsterhuis, Hamman, Jacobi): "чувствительное
сердце есть богатый источник идей" (63). "Все прекрасное меня радует", не
раз говорит он, и в этом "панэстетизме" тонет (не у него одного!) моральная
и идейная ответственность. У Карамзина во все периоды его жизни - даже когда
он целиком отдался писанию "Истории государства Российского", - останется в
силе и неизменности лишь этот эстетический момент (64). Карамзина следует
считать поэтому представителем эстетического гуманизма у нас (65). Нельзя
сомневаться этом, и пристрастные суждения о Карамзине (наприм., Пыпина (66))
напрасно запутывают это. В одной ранней статье Карамзин говорит: "мы любим
Руссо за его страстное человеколюбие", - но и в самом Карамзине было это
человеколюбие, которое он сам в одном месте характеризует, как "нежную
нравственность". Это был тот же идеал, который Шиллер определял словами
"schone Seele", - тот эстетический оптимизм, в котором вера в торжестве
добра поддерживается эстетическими переживаниями. "Семя добра есть
---------------------------------------(62) См. Н. И. Тургенев. "Россия
и русские" (заметка о Карамзине). Рус. пер. 1915, стр. 339-344. (63)
Карамзин. Сочинения (изд. 1838 г., т. IX. Стр. 236, статья "Чувствительный и
холодный"). (64) Примат эстетического принципа и в историческом исследовании
у Карамзина, хорошо подчеркивает Милюков. ("Главные течения..." Стр. 165).
(65) Obernauer (Op.cit. Стр.267) справедливо считает самым ярким
представителем эстетического гуманизма В. Гумбольдта за свободу его от
всяких исторических примесей. В Карамзине этих "примесей" было достаточно.
(66) Пыпин говорит с иронией о Карамзине: "В кругу отвлеченных понятий
Карамзин - нежнейший друг человечества", ("Общественное движение при
Александре I". Изд. 2-е 1885) Стр. 199.
[137]
в человеческом сердце и не исчезает никогда", повторяет Карамзин за
Руссо, - но этот оптимизм определяется у Карамзина мотивами чисто
эстетического гуманизма. Его ведь оптимизм не может быть отрываем от его
мечтательного ожидания того, что "род человеческий приближается к
совершенству", ибо "Божество обитает в сердце человека (67). Устами одного
из участников "переписки Мелидора и Филалета" Карамзин возглашает: "небесная
красота прельщала взор мой, восполняла сердце мое нежнейшей любовью; в
сладком упоении стремился я к ней духом". Это, конечно, сентиментализм, но
за ним стоит определенная установка духа, - утверждение эстетической морали.
Однажды он написал такие слова: "по словам Руссо, только то прекрасно, чего
нет в действительности. - Так что же - если это прекрасное, подобно легкой
тени, вечно от нас убегает, овладеем им, хотя бы в воображении". Охранить
очарование прекрасным образом становится здесь существенной задачей, перед
которой должна отступить суровая правда действительности. У Карамзина, как
историка, начинает воскресать идея "священного" характера власти, оживает
утопическая идеология XVI в., - но уже, конечно, без церковного пафоса. В
охранительном патриотизме Карамзина (68) церковное обоснование учения о
власти подменяется заботой о славе России, мощи и величия ее. Это обмирщение
былой церковной идеи заменяло церковный пафос эстетическим любованием
русской жизнью, русской историей. Тут, конечно, прав Пыпин, когда он
обвиняет Карамзина в том, что он укрепил национальное самообольщение,
содействовал историософскому сентиментализму и, отодвигая в сторону реальные
нужды русской жизни, упивался созерцанием русского величия. Но в том то и
заключается историческое место Карамзина в диалектике духовных блужданий его
времени, что, строя систему эстетического гуманизма, он вдвигал новый момент
в по строения идеологии у интеллигенции, что он делал новый шаг в сторону
секулярного понимания жизни. 11. По иному действовал другой представитель
эстетического гуманизма - поэт В. А. Жуковский (1783-1852). К философии
Жуковский имел самое отдаленное отношение, но в диалектике русских духовных
исканий у него есть свое место - в нем еще яснее, чем у Карамзина, выступает
примат эстетического принципа, а в то же время Жуковский больше других
способствовал внедрению в русскую жизнь влияния немецкой романтики.
---------------------------------------(67) Цитаты из статьи "Переписка
Мелидора и Филалета". (68) О его примечательной "Записке о древней и новой
России", см. книгу Пыпина (гл. IV).
[138]
Жуковский поклонялся Руссо и Шатобриану (69), Шиллеру (70) ранним
немецким романтикам. Жуковскому была собственно чужда эстетическая философия
Шиллера (71), но ему было близко сближение эстетической и моральной сферы у
Шиллера - идеал Schone Seele. В одной из статей (в 1809 г.) он писал о
"нравственной пользе поэзии" во вкусе теории о Schone Seele. Ему особенно
были близки те течения немецкой романтики, которые тянулись ко всему
запредельному, к "ночной стороне души", к "невыразимому" в природе и
человеке. Не случайно и то, что (еще в 1806 г.) он затевал полное издание на
русском языке сочинений Руссо, - "культура сердца" была постоянным
сосредоточием его размышлений и переживаний. Уже у Жуковского закладываются
основы того учения о человеке, которое позже развивал Киреевский (см. гл. IV
этой части) (72). Очень любопытно довольно частое у Жуковского усвоение
религиозного смысла искусству. Это была черта всей романтики
(преимущественно, впрочем, немецкой) - остановка на эстетической стороне в
религии, в морали, в общественных отношениях. На вершине этого процесса в
европейской культуре (не сказавшего доныне своего последнего слова) стоит
несомненно Шиллер с его гениальными прозрениями в этой области. Но обожание
искусства, стремление увидеть в нем "откровение", усвоение ему "священного"
характера имеют глубочайшую связь с процессом секуляризации. У Жуковского мы
находим очень характерную формулу: "Поэзия есть Бог в святых мечтах земли".
(поэма "Камоенс") Несколько иначе та же идея выражена в словах: "поэзия
небесной религии сестра земная" - эта формула мягче и расплывчатее, чем
первая, в которой поэзия оказывается сама по себе религиозной. Немецкие
романтики тоже отожде отождествляли (особенно Новалис, Фр. Шлегель) поэзию и
религию; Жуковский не отличен от них в этом усвоении поэзии самобытной
религиозной стихии (независимой от Церкви). Так же, как у Карамзина,
натуральный исторический порядок имеет сам по
---------------------------------------(69) См. об этом у А.
Веселовского (Западное влияние), стр. 141. (70) О влиянии Шиллера, см. у
Замотина "Романтизм 20-х годов". (1911), т. I. Стр. 87. (71) Влияние
эстетической философии Шиллера на русскую мысль длилось в течение всего XIX
в. Влияние это, к сожалению, еще недостаточио изучено. См. книгу Peterson.
Schiller in Russland. Munchen, 1934. Отметим, что статьи Шиллера по
эстетическим вопросам были не раз переводимы на русский язык, впервые,
кажется в 1813 году. Переводы немецких (позднее и французских) эстетик
заполняли тогда книжный рывок. (72) Влияние Жуковского на Киреевского
отмечал уже Гершензон. См. его "Исторические записки". Стр. 15.
[139]
себе уже священный характер (73), так и у Жуковского священна поэзия,
искусство вообще. Все это было созвучно тому основному процессу в русской
культуре, который весь состоял в кристализации новой секулярной идеологии.
От эстетического гуманизма Карамзина и Жуковского, - расплывчатого, по
существу безответственного, - мы переходим теперь к тем течениям русской
мысли, в которых тоже доминирует во всем эстетический момент. Но здесь уже
нет ни безответственности, ни расплывчатости. Здесь привходит влияние
Шеллинга и более глубоких течений в немецкой романтике. Эта новая "волна"
шеллингианства выявляется уже в 20-х годах, - прежде всего, в философских
кружках, - одни из них оплодотворяются по преимуществу философией Шеллинга,
для других философия Шеллинга имеет лишь переходное значение в движении к
Гегелю.
---------------------------------------(73) Карамзин однажды писал:
"Революция объяснила идеи - мы увидели, что гражданский порядок священн,
даже в самых местных или случайных недостатках своих".
[140]
ГЛАВА II.
"АРХИВНЫЕ ЮНОШИ". Д. В. ВЕНЕВИТИНОВ, Кн. В. Ф. ОДОЕВСКИЙ, П. Я. ЧААДАЕВ.
1. Война 1812 г., получившая название "Освободительной",. дала огромный
толчок развитию идейной и общественной жизни в России. Огромное количество
русских людей непосредственно прикоснулись - в движении русской армии на
запад - к европейской жизни, и это живое знакомство с Зап. Европой гораздо
сильнее повлияло на русскую душу, чем то увлечение Западом, какое проявилось
в XVIII в. Ощущение русской политической мощи не только подымало чувство
собственного достоинства, но и ставило очень остро вопрос о внесении в
русскую жизнь всего, чем политически Запад импонировал русским людям. С
1812-14 г.г. в России начинается процесс все более заметной кристаллизации
политических движений, закончившийся восстанием "декабристов" (1825 г.).
Вместе с тем с новой силой вспыхивает тема русской "самобытности" - уже не
во имя возврата к старой русской жизни, как это часто бывало в ХVIII в., а
во имя раскрытия "русской идеи", "русских начал", доныне лежавших скрыто "в
глубинах народного духа". Еще в 1803 г. известный нам Карамзин писал: "мне
к
...Поділитися у соцмережах
