Жанр: Философия
Сломанная головоломка
...ин мог даже отчетливо увидеть комнату, где именно это
забытое теперь слово пытался запомнить, много раз повторяя его вслух; или
вспоминал, в каком именно углу страницы и какой именно книги находил
перевод, вот только — какой перевод?.. Были среди таких слов особенно
отвратительные и знакомые: те, которые он пытался запомнить уже не раз.
Именно такими словами — о которых Константин точно знал, что он их
очень хорошо знает, но значения которых вспомнить никак не мог — и только
такими словами перекидывались теперь погонщики.
И песни тоже были сплошь из таких слов.
От этого Константину почему-то стало страшно. Люди громко пели, быки
брели, будто и не замечая ударов бичей по пыльным спинам, телеги одна за
другой проезжали мимо.
Щелканье бичей разносилось далеко над степью, становилось все громче и
громче.
Константин открыл глаза — в дверь громко стучали, — сел на кровати.
Было еще совсем темно.
— Кто? — спросил он.
— Кто, кто... Мефодий!
— Давно не виделись, — Константин встал и открыл дверь. — Что-нибудь
случилось?..
— Да так, ничего, — Мефодий вошел, споткнулся в темноте обо что-то,
сел у окна. — Шел вот мимо, дай, думаю, зайду...
Константин закрыл дверь, молча опять лег. Из головы не выходил странный
сон. — Такой чудной сон приснился, — сказал он наконец. — Телеги — это к
чему?
— К поездке, — удивленно и даже немного растерянно ответил Мефодий --
Правда, что ли? Телеги приснились?..
— Много телег. А что? Почему ты так удивился? И чего приперся? Что
стряслось? Выкладывай.
— На самом деле — ничего! — засмеялся Мефодий. — Просто мимо шел.
Дай, думаю, зайду.
Константин молчал.
— А перед этим встретил Георгия, — так звали их общего знакомого. --
Вот и все.
— И он тебе опять чего-то наплел...
— Как всегда!
— Ну и?..
— Он сказал, что скоро, похоже, кому-то придется-таки ехать на северозапад.
— За последний год он, кажется, уже раза три об этом говорил...
— А вот сегодня я ему поверил. Знаешь, что за чудаков мы вчера из
окошка разглядывали, после обеда, помнишь?
— Догадываюсь. Я по одежде понял, откуда они...
— В неточном переводе, со слов Георгия: "Мы, — говорят, — ничего не
понимаем: отовсюду к нам съехались всякие умники, все пытаются чему-то
учить. А мы — люди простые. Нам бы кого-нибудь, чтобы все наконец понятно
растолковал — и все. Организуете?" Очень просят. Хотят! Представляешь?
— А мы-то тут при чем? — Константин потянулся. — Они там вообще --
люди забавные. Слышал, что, говорят, другие, на северо-востоке, учудили? Вот
совсем недавно, несколько лет назад. Еще более простые ребята! Пришли ни с
того ни сего к соседям и говорят: "А давайте вы будете нами командовать?"
— И что?..
— Кто же от такого отказывается... А теперь скажи, все-таки, зачем ты
эти разговоры затеял? Ты на что-то, по-моему, намекаешь. Так вот прямо и
скажи. Мы, по-твоему, имеем к этому всему какое-то отношение, да?
— Не прикидывайся, — засмеялся Мефодий. — Да и признайся: мы давно
уже не путешествовали... Я начинаю скучать.
— Но все равно: что, из-за этого всего надо было будить меня среди
ночи?..
Мефодий не ответил. Он встал — его силуэт появился на фоне чуть
светлеющего окошка, — опять молча сел.
— И еще, знаешь... — наконец сказал он. — Я еще, сам не пойму
почему, вспомнил вдруг одну вещь. Очень давно, помнишь; примерно через год
после смерти отца, я приехал домой и мы с тобой однажды целую ночь
проболтали. Тебе тогда сколько было? Кажется, четырнадцать?
— Пятнадцать.
— Мы влезли на крышу...
— А! Это! Конечно, помню, — сказал Константин, улыбнувшись. — Но...
При чем здесь...
Мефодий молчал.
— Думаешь?!. — Константин даже сел на кровати. — Ты это серьезно?..
— Ладно, я пойду, — Мефодий в темноте, опять споткнувшись о
валявшийся мешок — по звуку, с костями, — подошел к Константину и
поцеловал его в лоб. — Не сердись, что разбудил. И убери куда-нибудь, — он
показал на мешок. — Грех, все-таки...
— Сам давно собираюсь. Прости. Утром обязательно. Будешь сегодня в
библиотеке?
— Зайду. Расскажу все, что к тому времени разнюхаю про поездку.
Ложись, поспи еще...
Глядя на светлеющий прямоугольник окна, Константин вспомнил вдруг вид с
крыши дома родителей. Под ногами плоская, залитая смолой крыша, соломенный
тюфяк, который втащил туда Константин, сверху — огромное синее небо.
Верхушка дерева, виднеющаяся из-за края крыши, остальное — вдалеке. Море --
с одной стороны, виноградники — с другой, справа и слева внизу — холмистый
город, сады, кривые улочки, несколько куполов.
С улицы донеслись голоса, вдалеке что-то заскрипело, хлопнула дверь.
Проем окна стал совсем светлым.
Константин поднялся, застелил постель. Потом, подумав, сунул валявшийся
посреди комнаты мешок под кровать, вытащив оттуда стопку книг.
Выходя, он опять вспомнил свой сон и только пожал плечами. Днем он еще
два раза вспоминал его — на улице, увидев громадную телегу, и в библиотеке,
проходя мимо вазы с изображением белого быка.
Мефодий в этот день тоже несколько раз вспоминал одну и ту же сцену:
ночью, при свете полной луны, они с Константином сидят на плоской крыше и
спорят. Вспоминая это, Мефодий улыбался и чертил — на всем, что попадалось
под руку — странные закорючки: те самые, о которых они тогда спорили на
крыше.
Когда-то, совсем в детстве, он и сам выдумывал что-то похожее. Но
мальчишка Константин!.. Он, откровенно говоря, утер тогда ему, бывшему
мальчишке Мефодию, нос своими отличными значками — даже теперь Мефодий не
мог вспомнить ни одной выдуманной им самим закорючки, зато многие
загогулинки Константина видел теперь — спустя двадцать лет! — совершенно
отчетливо. Кружки с треугольничками сверху и снизу, кисть из четырех
виноградинок, еще какие-то петельки. Некоторые, правда, так и не смог
вспомнить, хоть и пытался весь день.
В конце концов, решил сегодня же узнать их у самого Константина: иначе
все равно бы не успокоился — Мефодий себя уже немножко знал...
Константин сидел у невысокого стола на своем обычном месте — в дальнем
левом углу комнаты, у окна — и что-то писал. Мефодий, поздоровавшись с
почтительно поднявшимися переписчиками, подошел к столу Константина и сел в
кресло. Константин, извинившись, продолжал писать. Чтобы Мефодий не скучал,
он сунул ему какой-то документ:
— Почитай, пока закончу, — сказал он. — Это копия очередного
послания Фотия, только сегодня утром принесли... Все на папу наезжает...
"...Вот что, к примеру, пишет об этих важнейших богословских терминах,
уберегающих истинную веру от ересей монофизитского, монофелитского, а равно
и всех прочих толков, блаженный Августин, — прочел наугад Мефодий. --
"Греки употребляют, — пишет он, — также термин ИПОСТАСЬ в отличие от УСИЯ,
сущность; и многие усвоили, исследуя греческие источники, фразу: "одна
сущность, три ипостаси". По латыни это звучит как "одна сущность (essentia),
три субстанции (substantia)". Но в нашем языке "сущность" по значению
совпадает с "субстанция". Поэтому мы избегаем пользоваться такой формулой;
мы предпочитаем говорить: "одна essentia или substantia и три Лица"".
Весь труд, проделанный отцами-каппадокийцами оказывается бесполезным,
коль скоро непригодным для прояснения столь тонких вопросов является, как мы
видим, сам язык — латынь. Единственный достойный выход из создавшегося
опасного положения — о его истинной опасности я уже неоднократно писал в
связи с распространяющимся в западных странах употреблением ошибочного слова
"филиокве" — я вижу лишь в одном: все христиане, где бы они ни жили и на
каком языке ни говорили, должны, во избежание подобных разночтений, по
возможности, использовать греческий язык. А в том, что Символ веры следует
всюду читать только по-гречески, я уверен совершенно!.."
— Забавно, правда? — спросил закончивший писать Константин. — Что
скажешь?
— Да ничего, — пожал плечами Мефодий. — И хорошо, что послы приехали
к Михаилу, а не к Фотию.
— Да, — оживился Константин, — так что ты выведал насчет Моравии?
Едет Георгий?
— Он уверен. Уже вещи, я думаю, собирает.
— Прохвост! — засмеялся Константин. — Возьмем его с собой?
Мефодий удивленно поднял брови. Константин не выдержал и опять громко
засмеялся: — Завтра обедаем у Михаила. Тебя он тоже пригласил.
— Едем?!
— Похоже на то, — скромно сказал Константин.
Мефодий хлопнул в ладоши (все переписчики в зале недовольно вскинули
головы), радостно подскочил в кресле, схватил Константина за плечо, опять
всплеснул руками. Константин улыбался.
— А я тут еще одну интересную штуку нашел, — сказал он, вытаскивая из
ящика свернутые кусочки пергамента. — Узнаешь? — протянул он один из них
Мефодию. — Это, правда, я не тогда, это уже сегодня...
было нарисовано на листе. Мефодий опять громко засмеялся и тоже полез в
сумку.
— Те самые, о которых мы тогда на крыше говорили, — улыбался,
разглядывая свой лист, Константин. — Ты, признаюсь теперь, очень меня тогда
расстроил. Тем, что, оказывается, сам тоже в детстве так баловался. Я вдруг
подумал, что, наверное, и вообще каждый мальчишка сам однажды, научившись
писать, пробует что-то такое придумать...
— Так и есть.
— ...А я-то думал: "Это я один такой умный!" Почти как кто-то, кто
когда-то в древности впервые буквы изобретал. Вот они все, — Константин
протянул Мефодию небольшой истрепанный старый пергамент. — Так старался,
выдумывал...
Мефодий, склонившись над пергаментом, улыбался: — Ага! — хлопнул он
по столу. — Вот эту... и эту — помню! А эту улиточку — забыл! Красивая...
— он показал Константину свой кусочек пергамента: — Вот, тоже сегодня
вспоминал.
Они оба громко засмеялись. Переписчики опять недовольно подняли лица.
Выскоблив свой пергамент, Мефодий перерисовал на него все закорючки,
Константин, посмеиваясь, наблюдал за ним, подперев голову рукой.
— Готово! — гордо сказал Мефодий, посыпал пергамент песком и хитро
подмигнул Константину.
— Только никому не говори, чем ты тут сейчас занимался, — посоветовал
тот, по-прежнему улыбаясь. И тихонько, покачав головой, добавил: — Пожалуй,
ты был прав тогда, отказавшись от сана архиепископа. Хорош бы сейчас был!..
Мальчишка, позор...
Мефодий, смеясь, встал, поцеловал Константина в лоб и, помахивая
свернутым пергаментом, извинился: — Не терпится! Побегу попробую! Я,
похоже, уже знаю, с чего начну. А завтра посмотрим — кто лучше!
— Посмотрим, посмотрим! — обиделся Константин.
Когда Мефодий вышел, он пододвинул поближе толстую книгу в коричневом
позолоченном переплете и открыл ее наугад. Прочтя страницу, удивленно
покачал головой и улыбнулся. Попробовал перевести с греческого — оказалось
совсем просто.
"Вдруг раздался с неба шум, как бы от несущегося сильного ветра, и
наполнил весь дом, где они находились и явились им разделяющиеся языки, как
бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа
Святого и начали говорить иными языками, как дух давал им вещать. Жили в
Иерусалиме Иудеи, благоговейные люди из всякого народа под небом. Когда же
прошел об этом слух, собралось много людей, и пришли в смятение, потому, что
каждый из них слышал, как они говорили на его собственном наречии.
Изумлялись все и дивились, говоря: вот все эти говорящие, разве они не
Галилеяне? Как же мы их слышим на своем собственном наречии, в котором мы
родились? Парфяне, и Мидяне, и Эламиты, и живущие в Мессопотамии, в Иудее и
Каппадокии, Понте и Асии, Фригии и Памфилии, в Египте и в частях Ливии,
примыкающих к Киринее, и пришедшие из Рима, как Иудеи, так и прозелиты,
Критяне и Арабы — слышим, как они говорят на наших языках о великих делах
Божиих? И все изумлялись и недоумевали, говоря друг другу: что бы это могло
быть? А иные издеваясь говорили: они напились сладкого вина!"
Когда Константин нарисовал последний значок, уже почти стемнело --
ровные ряды крючочков, загогулинок и букашек, заполнившие весь лист, были
еле видны.
Константин отодвинул пергамент от глаз, полюбовался им издалека и
тихонько — как будто и вправду был пьян — засмеялся.
Собирая книги, он взглянул в окно — над крышами и куполами, на
зеленоватом небе, проступали первые звезды. Выйдя из опустевшей комнаты, он
по темной лестнице спустился во двор и — все так же улыбаясь — медленно
пошел домой. Не зажигая огня, в темноте, пожевал хлеба, долго молился, потом
лег и — опять, в который уже раз за этот день — улыбнувшись, уснул.
Почему-то ему во второй раз приснились быки. Шли себе...
До Велеграда Константин и Мефодий добирались больше месяца. Не спеша, с
долгими приятными остановками в Болгарии, потом, так же не спеша, небольшими
дневными переходами, дальше — на северо-запад.
Каждый вечер, сидя у костра или просто лежа в темной палатке, они
подолгу разговаривали.
— Ну а что, если им вдруг не понравится?.. Ты не боишься? — спросил
однажды Мефодий.
— Конечно, будут такие. Как без этого! Стариков, например, всегда
тяжело учить — чему угодно. Но их ведь мы учить не будем. Мы — начнем с
мальчишек! — Константин замолчал, слушая сверчков в кустах вокруг палатки.
Потом засмеялся: — А вообще, если судить по нашим славным спутникам, то все
будут просто счастливы! Я представляю, какие слухи уже идут о нашем... гм...
приближении — гонцы ведь приезжают и уезжают каждый день!
— Знаешь, — сказал Мефодий, — ты все равно не говори никому, что сам
эти буквы придумал, ладно?..
— А вдруг спросят?
— Если ты с самого начала всем своим видом не покажешь, что такие
вопросы очень глупые — обязательно найдется умник. С самого начала должно
быть ясно, что эти буквы были вечно! Ну или, там, в крайнем случае, что тебе
откровение какое-нибудь было...
— Прям, откровение...
— Врать не надо. Но и правду говорить — тоже необязательно? Промолчи
с таинственным видом. Вот сам ты помнишь: ответили тебе что-то, и что, когда
ты спросил, кто греческие буквы придумал?
Константин задумался. — Не помню, — сказал он. — Кажется, ничего не
ответили...
— А ты что, спрашивал?!.. — удивился Мефодий.
— Конечно. Помню даже, почему. Я прочел — или это еще раньше было? --
тридцать первую главу "Исхода". Помнишь? "И когда Бог перестал говорить с
Моисеем на горе Синае, дал ему две скрижали каменные, на которых написано
было перстом Божиим..." Вот я и удивился: или Бог знал еврейские буквы --
тогда, значит, был кто-то, кто их раньше придумал; или — сам их и изобрел
для скрижалей, но как бы тогда Моисей и все остальные их поняли? Значит,
были раньше. Ты, кстати, не помнишь, где-нибудь до этого упоминается в
библии, чтобы хоть кто-то хоть что-то писал? Кажется нет...
Мефодий пожал плечами. — Похоже. Я, во всяком случае, не помню, --
подумав, сказал он.
— Все буквы придумали сами люди, — сказал Константин. — Вот армяне
про свои точно знают кто: Месроп Маштоц. А я чем хуже ихнего Месропа?.. --
он засмеялся. — Тоже мне: Месроп!
— Скорее всего, никому особо интересно-то и не будет... Так что можно
не переживать. Наверное, никто даже и не спросит...
— Вот обидно-то будет, а?! — засмеялся Константин. Мефодий тоже
улыбался в темноте.
— А какую букву ты первой придумал? — вдруг спросил он.
— Да разве я помню? То ли "а", то ли "к".
— А почему... Хоть мне-то скажи: почему ты их именно такими
нарисовал?! Почему не по-другому?!
Константин молча смеялся.
Когда Мефодий уснул, он вылез из палатки и еще долго, отмахиваясь
веткой от назойливых паннонских комаров, бродил по притихшему лагерю,
присаживался у чужих костров, рассматривал, стоя на невысоком холме у реки,
звезды на светлом весеннем небе. Звезды были те же, что и везде.
Уснув наконец, он опять увидел старый знакомый сон.
Вроде бы ничего и не изменилось, телеги катились и катились, колеса
скрипели, погонщики пели, перекликались на своем жутком языке, так же сухо и
громко щелкали бичи. Но Константин понял вдруг, что это — на самом деле --
уже другой сон!.. Вернее, другие, новые телеги. А те, из предыдущего сна,
давно укатились куда-то. И прикатятся новые. И этот бесконечный караван без
остановок будет тянуться и тянуться в сумерках по укатанной в камень дороге.
Мимо маленького, затаившегося в кустах человека.
Он опять вслушался в говор погонщиков, в слова их песен и опять ему
почему-то стало страшно.
В следующий раз телеги приснились ему уже в Моравии, в Велеграде, после
первых уроков письма.
На первый урок привели пятерых мальчиков: Лаврентия, Климента, Горазда,
Ангелария и Наума.
— Как тебя зовут? — спросил Константин у самого маленького,
рыженького.
— Наумом, — ответил тот.
— Вот твое имя... — Константин нарисовал на вощеной дощечке
Наум засмеялся: — Нет, — сказал он. — Меня Наумом зовут!
— Повторяю, — грозно сказал Константин. — Теперь твое имя будет
таким!.. — он опять вывел на доске те же знаки и торжественно произнес: --
Н-А-У-М !.. — мальчик не выдержал его холодного, торжественного взгляда и
опустил глаза.
— Твое имя?.. — спросил Константин у следующего.
Сидящий в углу Мефодий, закрыв лицо руками, тихо смеялся.
Через полгода каждый из этих мальчиков уже свободно читал с листа "Отче
наш...". Вместо "Pater noster...", как приходилось до этого.
А еще через долгих четыре года, когда научились писать и уже сами
пробовали учить этому других ученики тех первых пяти мальчиков, Мефодий
сказал вдруг жалобно Константину (дело было во дворе новой церкви, которую
Мефодий только что освятил):
— Слушай! Не могу я так больше! Руки опускаются. Давай, что ли, в Рим
поедем?.. Отвезем твой мешок с костями. Потому, что уже измотали меня эти
склоки. Я, кажется, начинаю Фотия понимать...
Все было очень просто: "Отче наш..." вместо "Pater noster..." стало в
последнее время многих вокруг раздражать. Жалобы, как недавно выяснилось,
шли теперь в Рим почти каждый месяц...
— Опять?!.. — возмутился Константин. Случившегося только что на
крыльце церкви мерзкого скандала, устроенного каким-то случайно попавшим на
сегодняшнюю службу проезжим итальянцем, он не видел, отходил по малой нужде.
— Кто? Вот этот старый хрен?.. — Константин показал кулак удалявшемуся
старичку.
Мефодий грустно кивнул: — Пообещал — правильно! — написать в Рим...
Лично папе. Опять. Ябеда. Слюнтяй!
— Знаешь, а ведь поедем! — Константин встал. — Я им там устрою...
Пойдем, и мы наконец напишем! Прямо сейчас.
Шагая по комнате он еще продолжал возмущаться: — Сами же облопухались,
а теперь шумят... Вон, Ульфила германцам буквы сделал? Сделал. И никто с тех
пор не возмущается. А сейчас — опоздали. Так нечего и кричать.
— Но и буквы у них — считай латинские, и службы остались на латыни. А
тут — они же ничегошеньки не понимают. Ты им сразу: вместо "Dominus
vobiscum" — какое-то "Господи помилуй"! Скандал!..
— Так ведь так лучше!
— Не, ну с этим никто не спорит...
— Вот и пиши! "Проезжая через Херсонес..." Нет, стой. Начнем
торжественнее. "Его преосвятейшеству папе Николаю I. Девять лет назад,
выполняя поручение патриарха Фотия, я возглавил миссию, направленную
константинопольским престолом в Хазарский каганат. По пути к хазарам мне
довелось побывать в городе Херсонесе, где с Божьей помощью, обнаружены были
мною мощи ученика святого Петра, четвертого архиепископа римского святого
Климента, сосланного, как известно, в Таврию в сотом году от рождества
Христова и мученически принявшего смерть в водах Черного моря. Теперь,
спустя восемь веков, волею Господней, мощи святого великомученика Климента,
автора знаменитых "Посланий к девственницам", вновь обретены!.." --
Константин вдруг остановился, рассеянно замолчал. — Вот только куда я их
сунул? Кажется, в том сундуке, где книги...
Мефодий опять тихо смеялся, склонившись над пергаментом.
Папа Николай I до их приезда в Рим не дожил — о его смерти Константин
и Мефодий узнали по дороге, ожидая корабля в Дубровнике.
Но папа Адриан II, преемник Николая, тоже оценил подарок по
достоинству. Уже в дне пути от Рима Константина и Мефодия встречала
торжественная делегация: красивый зеленый холм, на который, вывернув из-за
небольшой рощицы, стала взбираться дорога, сверкал издалека пестрой россыпью
раззолоченных одежд духовенства. Ближе к Риму процессия вошла в плотную
толпу горожан. Солдаты с трудом сдерживали натиск всех, ктопытался хотя бы
коснуться золотых носилок, на которых лежали, покрытые расшитым драгоценными
камнями покрывалом, чудотворные мощи святого Климента.
За носилками следовал паланкин папы, потом — рядом — два паланкина
поменьше, в которых сидели Константин и Мефодий, следом, пешком,
архиепископы, епископы...
— Ты хоть что-нибудь похожее мог себе представить? — весело спросил
Константин, оглядываясь по сторонам.
— Нет, приятно, а? Хотя даже как-то неловко немножко...
— Отчего неловко? Мы же их не обманываем — они и вправду из
Херсонеса...
Какой-то увечный, проскочив между солдатами, с криком вцепился в край
покрывала, чуть не опрокинув носилки с мощами, упал сам, забился в
судорогах. Его отволокли за оцепление.
Процессия приближалась к базилике святого Петра. Константин и Мефодий
оглядывались по сторонам, рассматривали церкви, дворцы, вглядывались в лица
людей.
— Хороший город! — сказал Мефодий. — И люди самые обычные. Тоже
хорошие.
— И я тем более не пойму, зачем наш Фотий их прошлого папу низложил?
— это произошло почти два года назад, но много говорили об этом скандале
еще до сих пор. — Ты можешь мне это объяснить?
— Да он, наверное, пошутил. Тем более, что кто ж тут его послушался
бы? Что ты, Фотия, что ли, не знаешь?
— С юмором у него всегда было неважно, — покачал головой, улыбаясь
радостно кричащим людям, Константин.
Аббат Анастасий, у которого они остановились — тоже, как когда-то и
Константин при Фотии, библиотекарь — уже в первый свободный вечер собрал
друзей: послушать в исполнении самого Константина рассказ об обретении мощей
Климента.
Посидели на удивление славно. Глупых вопросов почти никто не задавал.
Эпизод с якорем (привязанным, как было известно, перед смертью к ногам
Климента), который Константин тоже нашел недалеко от костей, окончательно
удовлетворил затесавшихся зануд. Все остальные оказались прелестными людьми!
И вино было отменным: Константин рассказывал вначале о чудаковатом хазарском
Кагане, потом — о поездке в Сирию и забавной дискуссии с тамошними
мусульманами, о Моравии, о новых буквах.
А Мефодий влез со своей классической, уже десяток раз обкатанной,
байкой о Фотии: так сказать, "кстати о хазарах". Сейчас, когда еще совсем
недавно только о Фотии все в Риме и говорили (ругались папы с патриархами и
раньше — но в этот раз, похоже, дело, действительно, слишком далеко зашло)
— успех байки был потрясающим!
Байка заключалась в том, что Фотий — из хазар. И в качестве
подтверждения этого приводилась фраза императора Михаила. Выслушав однажды
жалобу государственного секретаря на то, что Фотий распространяет учение о
двух душах в человеке (вследствие чего прислуга требует двойной паек),
Михаил, якобы, ужасно развеселился и сказал:
— Так вот что проповедует эта хазарская рожа!.. — отсюда и пошло.
— А он... Фотий... Он, что, и вправду так считает? Что... их две?.. --
испуганно спросил какой-то молоденький монах. — Я читал, что хазары,
действительно, это говорят... Но Фотий же...
Все захохотали.
— За слова Михаила — я ручаюсь, — сказал Мефодий. — А остальное,
так сказать, люди рассказали. Нет, конечно, может он и вправду так считает,
я откуда знаю? На эту тему мы с ним, кажется, не говорили. Вот про его
любимое "филиокве" — сколько угодно. А про две души — что-то не помню...
— А вообще-то, он, несомненно, хазар, — подытожил Константин. — В
душе, по крайней мере.
Разошлись только глубокой ночью, Константин, усталый, но очень
довольный первым проведенным в Риме днем, уснул, едва коснувшись головой
подушки.
Телеги продолжали катиться.
Этот сон — один и тот же — снился Константину вот уже который месяц.
Почти каждую ночь. Попытавшись однажды прикинуть, сколько за это время
мимо него прокатилось телег, Константин испугался.
По утрам, вспоминая сон, он становился мрачным. А со временем
почувствовал, что уже просто болен. Мефодий тоже заметил перемену в
Константине, но пока молчал. Ничего не говорил и сам Константин — пока было
не до этого.
Приближался ответственнейший богословский диспут. Этакий как бы
экзамен... От него зависело — продолжатся скандалы в Моравии, или нет.
Константин и Мефодий были уверены в успехе, но, все равно, как и положено
перед экзаменом, немного волновались — два дня перечитывали, сидя во дворе,
на солнышке, Василия Великого и Григория Богослова.
Экзамен, как и ожидалось, оказался простой формальностью. Римские
богословы, по сравнению с Константинопольскими, были как-то совсем уж
простоваты...
Анастасий, подслушивавший за дверью, крепко обнял вышедших Константина
и Мефодия — он волновался гораздо больше их. И уже прикупил несколько
кувшинчиков неплохого вина.
Вечером опять собралась приятная компания — отметили успех. Очень
хорошо
Закладка в соц.сетях
