Жанр: Философия
Сломанная головоломка
Редактор-составитель Х.З.Собачий. М., издательство "Мобиле", 1993;
OCR и правка: Максим Ненашев (nenashev@surgu.wsnet.ru).
ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ
Сборник рассказов "Сломанная головоломка" имеет несколько существенных
отличий от других подобных сборников.
Во-первых, для этой книги не подходит само название "сборник" --
рассказы в ней не собраны, они специально для нее созданы авторами.
Во-вторых: "составителями" (точнее — в данном случае --
организаторами) руководило принципиально чуждое духу подлинной литературы
желание — попробовать с помощью литературных произведений (в данном случае
— рассказов) выразить нечто большее, чем то, на что обычно отваживается
литература как таковая. Если говорить совсем просто — рассказы заказывались
и были написаны авторами "на тему".
Этот самоубийственный для любого живого творчества подход — подход к
литературе, как к средству, а не как к цели — в данной ситуации, тем не
менее, полностью себя оправдал.
Случилось это лишь по одной причине.
Причина эта в том, ради чего сомнительное мероприятие по созданию
сборника и было затеяно; в уникальной способности этого оживлять все, за чем
оно скрывается, просвечивать сквозь любую свою внешнюю форму.
Для обозначения этого таинственного нечто, скрытого в данном случае за
полутора десятками небольших рассказов, существует, в общем-то, специальное
название. Самое обычное, достаточно точное и — в то же время — совершенно
не подходящее в данной ситуации. Это название — неприятные по звучанию и
смыслу слова "философская система".
Гегель просто писал "Феноменологию духа". Ницше говорил — афоризмами,
притчами, устами Заратустры, Сартр, чтоб растолковать наболевшее, сочинял
романы и пьесы, Хайдеггер дошел до философской Поэзии. Что-то из этой серии
сейчас перед Вами.
Однако предлагаемая Вам книга, в то же время, заметно отличается от
"философской прозы" в традиционном ее понимании. Отличий несколько. Прежде
всего, это отсутствие единого стиля и тональности (что, конечно, во многом
обусловлено коллективным характером работы).
Второе отличие — принципиальная незавершенность этого сборника как
философского произведения. Отказаться от подзаголовка "Том первый"
составителей заставила лишь некоторая неуверенность в целесообразности
скорого продолжения. Если продолжение все же последует, то это будет уже
новая книга, а не "второй том" (пример — хорошо известные сборники "Вехи" и
"Из глубины").
Такая незавершенность — прямое следствие третьей особенности сборника:
он служит выражением философской системы, которой не существует в иной,
отличной от этого сборника, форме. (Именно поэтому не очень и подходят для
обозначения того, вокруг чего выросла книга, слова "философская система" --
эти слова предполагают как минимум существование того, к чему относятся.)
Противоречие здесь лишь кажущееся.
Принцип неопределенности в философии (подобный принципу
неопределенности в квантовой механике) гласит, что чем более строга и
лаконична форма изложения "философской системы", тем меньшее число людей
принимает эту "систему"; и, наоборот, чем очевиднее, естественней,
популярнее "система", тем более неопределенна, метафорична, двусмысленна ее
словесная оболочка (примеры таких "размытых" текстов приводить, вероятно,
излишне). При этом важно понимать, что указанное противоречие между
"популярностью" и "строгостью" изложения "философской системы" не имеет
никакого отношения к самому факту ее существования. Тем более — к вопросу о
ее истинности или ложности.
Так же несомненно существование и той "философской системы", ради
выражения которой написана эта книга — и не важно, что ее максимально
строгое выражение непонятно вообще никому и поэтому даже не написано, а
выражение, понятное всем, настолько банально, что в записи вовсе не
нуждается. Эта система, повторим, тем не менее, существует. И именно в той
форме, которую Вы держите сейчас в руках.
В свете этого огромным соблазном для "составителей" было и внешне
оформить книгу в виде серьезного философского трактата ("Раздел первый:
Очевидные истины. Часть первая: Особенности феноменологического подхода.
подворотне"", и т.д. — разбивка собранного в книге материала на главы
существует на самом деле, даже в двух, немного отличающихся друг от друга,
вариантах, но явно нигде не отражена). Помешала воплотить идею
"псевдофилософского оформления", как Вы, вероятно, уже догадались, боязнь
излишней строгости в ущерб популярности.
Боязнь излишней популярности (в ущерб строгости) помешала, в свою
очередь, издать книжку сколько-нибудь заметным тиражом.
Но, несмотря на отказ от явной разбивки на главы, параграфы и т.п.,
особенностью книги все же остался особый характер составивших ее рассказов:
каждый из них, как уже говорилось, есть нечто большее, чем просто рассказ.
Представить себе это легче всего на примере: некий эротический рассказ,
пересказанный кем-то "в двух словах", оказывается, вдруг, текстуально
идентичным — к примеру! — знаменитому одиннадцатому тезису Маркса о
Фейербахе.
Настоящая книга в то же время не есть (отметим еще раз!) просто
"популярной", доходчивой формой выражения каких-нибудь пятнадцати
философских "тезисов". У того, о чем здесь говорится, иной формы выражения
— кроме той, которая перед Вами — пока просто не существует. Если
смотреть, все же, на эти рассказы как на комментарии или иллюстрации, то они
— комментарии, иллюстрации к несохранившимся текстам (а точнее — к
текстам, еще никогда не существовавшим).
Другая возможная, в принципе, аналогия — между текстами "сборника" и
дзенскими коанами — также искусственна. Чтобы убедиться в этом, достаточно
прочесть наугад несколько страниц из книги.
Что же касается названия "СЛОМАННАЯ ГОЛОВОЛОМКА", то о нем можно
сказать лишь одно — книга действительно так называется. Почему, можно
понять, прочитав ее.
Наконец, само предисловие. Написано оно в большей мере из рекламных
соображений. И без него — по целому ряду заметных внимательному читателю
признаков — достаточно быстро улавливается существование некоторой под- или
сверхструктуры, "скрытой" текстами сборника, их порождающей и организующей.
Осторожно намекнуть читателю, что такая "сверхструктура" (то самое
таинственное нечто, о котором говорилось выше) не есть что-то
необыкновенное, что это, в действительности, всего лишь хорошо знакомое
читателю его собственное отношение ко всему на свете (а так оно и есть!) --
в этом "составители" (организаторы) "сборника" видят основную задачу своей
странной затеи.
Они даже верят, что, в итоге, что-то подобное у них может и получиться.
Большинство работавших над "Сломанной головоломкой" авторов — все вместе и
каждый в отдельности — в этом, к сожалению, не настолько уверены...
Еще двое из них наотрез отказались высказать свое мнение по этому
поводу.
В любом случае — кто бы из членов авторского коллектива ни оказался
прав в оценке "сборника" — он у Вас в руках.
Москва, ноябрь 1993.
ОГРАБЛЕНИЕ В ПОДВОРОТНЕ
В детском садике на вопрос: — Ну, маленький, сколько нам годиков?.. --
отвечают, как известно, не задумываясь:
— Шесть лет и восемь месяцев!!!
С возрастом эта удивительная способность — помнить, сколько тебе
сейчас лет — почему-то исчезает. Чтобы вспомнить, приходится смущенно
производить в уме выкладки с четырехзначными числами. Помнят, разве что,
некоторое время после очередного по счету дня рождения. Лучше — юбилея. Да
и то совсем недолго.
...Бывший старший оперуполномоченный Московского угрозыска подполковник
Семен Семенович Шукайло, опытный криминалист, уволенный совсем недавно из
органов внутренних дел — за дзен-буддизм — и возглавлявший теперь
собственное сыскное бюро "Феликс", как раз 13 марта праздновал свой день
рождения.
В тот же день (это была, кажется, среда), ровно в два часа дня, в
пивной бар без названия, что на втором этаже, над овощным магазином в доме
194 по проспекту Мира (кстати — такое уж совпадение — тот самый, где годом
позже Семен Семенович взял знаменитого Макеева) нагрянули с довольно
необычным визитом народные депутаты. Самые настоящие, со значками.
Ничего никому не объясняя, они втащили в зал несколько тяжелых коробок
и, деловито разобрав у своего главного молотки и отвертки, полезли, не
разуваясь, на столы.
Бармен Сережа, огромный, толстый, метра под два ростом, мужик,
брезгливо делал вид, что даже не смотрит, что они там по углам развешивают.
А развешивали они большие жестяные, выкрашенные серой масляной краской
громкоговорители.
— Дискжокеи говняные... — проворчал Сережа, но вмешиваться не стал --
да и действительно, с какой стати?..
Дискжокеи оказались членами парламентской комиссии по связям с
общественностью. Сделав дело, они выпили пива и торжественно включили
колонки. Вместо музыки зазвучали хриплые голоса спорящих народных депутатов:
передавали запись одного из старых съездов.
Все присутствовавшие в пивбаре, не сговариваясь, схватились за головы и
выругались, негромко, но, что довольно странно, почти в одних выражениях...
Погода, как водится, тут же испортилась, повалил мокрый снег, завыл холодный
ветер.
С головы до ног облепленный снегом, Семен Семенович, пряча под полой
купленный у метро самому себе в подарок букет чайных роз, поднялся по
скользкой темной лестнице бара, остановился в дверях, пропуская уходящих
депутатов, и, войдя в зал, осторожно осмотрелся.
Осторожно — скорее по привычке. Остаться незамеченным он сегодня,
пожалуй, не смог бы, как бы ни старался. Роскошный длинный черный плащ,
черный, лихо заломленный на бок берет с блестящим металлическим цвета чайной
розы значком сыскного бюро, белоснежный шарф с золотистым восточным узором
по самому краешку (непременная часть придуманной самим Семеном Семеновичем
униформы сотрудников "Феликса") — все это заметно контрастировало с общей
обстановкой. Например, с той же лужей блевотины у самого входа, в которую
Семен Семенович случайно наступил до блеска начищенным высоким черным
ботинком армейского образца.
Ослепительно белыми, белее шарфа и снега на берете, были пышные,
красивые, ухоженные усы Семена Семеновича, ярким пятном выделявшиеся на его
смуглом, иссеченном шрамами и морщинами лице. Лицом — особенно своей
знаменитой добродушной улыбкой — Семен Семенович был необыкновенно, а
сегодня, почему-то, особенно, похож на известного физика Альберта Эйнштейна;
еще Семен Семенович, как и Эйнштейн, немного, для себя, играл на скрипке. И
трубку тоже, разумеется, курил — так уж сложилось.
Семен Семенович пересек по диагонали шумный задымленный зал и осторожно
подошел к столику в правом углу, у большого грязного окна...
— Ваши документы! — тихо, но отчетливо произнес он, обращаясь к двум
стоявшим к нему спиной мужчинам: долговязому молодому человеку в ватнике и в
серой спортивной шапочке с надписью "СЛАЛОМ" и низенькому плешивому крепышу
в полушубке из черного искусственного меха.
— Никак молодость ментовскую не забудет, — недовольно проворчал,
оборачиваясь, тот, что пониже. Звали его Михаилом Сергеевичем (тем, кто не
верил, он показывал паспорт). — Ты, Семен Семеныч, таперича никто. Ты даже
документы у меня проверить права не имеешь! — хмуро подмигнул он и сделал
неприличный звук губами.
— Но пива, Семен Семенович, мы вам все равно дадим, — приветливо
улыбнулся тот, что повыше, в ватнике; звали его Шуриком. — Здравствуйте.
— Здравствуй, Шура! Мое почтение, Михаил Сергеевич, — засмеялся Семен
Семенович. — Как наша общая знакомая госпожа Тэтчер? Все не пишет?
— Достали вы уже меня своими тупыми шутками!.. — вздохнул Михаил
Сергеевич.
Особой его приметой были обвислые казацкие усы, которые он каждый раз,
отхлебнув пива, тщательно вытирал носовым платком. Шурик был без усов, но с
двухдневной щетиной и вообще был очень похож на тезку из кинофильма
"Приключения Шурика", только более мрачного и, как видно, сильно пьющего. Он
тоже глубоко вздохнул в ответ на шутку Семена Семеновича, почему-то
покосился на висевший неподалеку громкоговоритель и скорчил отвратительную
рожу.
— Прости уж, Михаил Сергеевич, — извинился обескураженный Семен
Семенович. — Все-таки милиционер я, или нет? Хоть и бывший. И шутки у меня
соответствующие...
Он выпил под нестройные аплодисменты депутатов на съезде кружку пива и,
оттопырив мизинец, подцепил с бумажной тарелочки кусочек соленой скумбрии:
— Вот, шел мимо, вдруг думаю: "дай зайду! пивка выпью!.." Не ожидали
небось? Что вы такие мрачные?
— Видишь, Семеныч, и тут уже — сволочи — мозги вправляют. Тоже --
педагоги... — показал Михаил Сергеевич на дребезжащий громкоговоритель.
— А все, обрати внимание — нет, ты посмотри, посмотри! — на это
кладут! И правильно! И Сережа — колонки завтра же кому-нибудь продаст.
Спорим?
— Если я сегодня провода не перегрызу... — тихо вставил Шурик, косясь
на потолок...
Семен Семенович, разжевывая кусочек рыбки, с пониманием оглядел
гомонящий зал, над которым, сотрясая табачный дым, висел рассерженный голос
народного депутата.
— Да, так вот! Но мой-то! Мой, а? — продолжил, грохнув по столу
кружкой, Михаил Сергеевич. — Я тут Шурику как раз жаловался... Тут --
ладно, все равно без толку, с этими педагогами давно все ясно... А у моего
младшенького, спрашивается, что, а?!
Семен Семенович никуда сегодня не спешил. Доев рыбку, он прислонился к
стене и улыбнулся Михаилу Сергеевичу.
— ...дома его такому не учили! В этом году отдали в детский сад, и что
ты думаешь? — Михаил Сергеевич сделал театральную паузу и тоненьким голосом
вывел: "-- Папа, — говорит, — давай в съезд поиграем!" — и сплюнул на
пол. — Это они таким там занимаются! Игры, понимаешь, теперь новые... Новое
поколение выбирает ПЕПСИ!..
Семен Семенович засмеялся и спросил: — Твой-то у них... э... кто?.. А
еще на мои шутки обижаешься!.. — и совсем развеселился.
Шурик тоже ухмыльнулся.
Михаил Сергеевич в сердцах выругался и сказал, стукнув себя кулаком в
грудь: — Да бля буду! Я-то тут при чем? Вот так прямо приходит и говорит:
"Давай, батя, в съезд играть!"... — и опять с отвращением сплюнул на пол.
— Ох, выпори, Михаил Сергеевич, выпори засранца, тебе говорю! --
корчась от смеха, посоветовал Шурик. — Это он скрытно над отцом издевается,
намекает на твое имя-отчество!
— А как они в съезд-то играют? — спросил Семен Семенович. — Что-то
не верится, Михаил Сергеевич, извини уж. У них что, регламент, повестка дня,
у этой мелкоты, да? — он опять засмеялся.
— И что они там... э... обсуждают? Дуришь ты нас, Сергеич.
— Да не дурю! — рассердился Михаил Сергеевич. — Сам ходил смотрел.
Ни повестки, ни регламента у них нет. Они просто голосуют.
Шурик и Семен Семенович посмотрели на Михаила Сергеевича. Тот объяснил:
— Садятся на детской площадке в кружок и голосуют, кто за что выдумает: кто
за то, что Витька дурак? Кто за то, что ветер? Кто за то, что скамейка? — и
ржут, как ненормальные.
Шурик и Семен Семенович удивленно смотрели на Михаила Сергеевича.
— Хоть голоса-то считают? — спросил, наконец, Шурик.
— Откуда? — удивился Михаил Сергеевич. — Они и считать-то не
умеют... Наверное.
— И все это называется "играть в съезд", да? — засмеялся Семен
Семенович. — Ох, хорошо! И вправду, что в мире творится, а, Михаил
Сергеевич? "Кто за то, что скамейка?.." — говоришь?.. Философы, тудыть их!
Нет, ну что в мире-то творится, а?.. — он засмеялся.
— А я про что!.. — мрачно согласился Михаил Сергеевич. Шурик,
посмеиваясь, чистил рыбку.
— Детский сад!... — задумчиво сказал Семен Семенович. — Нет, детский
сад это не хухры-мухры! — и, вспомнив вдруг что-то, опять улыбнулся. — А
какое у меня было дело с детским садиком!.. Красивое, ух!.. Прямо в учебник
по криминалистике вставляй.
При слове "дело" Шурик внезапно — будто вспомнив что-то очень важное!
— замер с недочищенной рыбкой в руках.
— Что, манку воровали? — пошутил Михаил Сергеевич.
— Да нет, куда круче...
— Семен Семенович! — сказал ставший вдруг очень серьезным Шурик. --
Вы сказали "дело", и я вспомнил... Очень давно хотел вас об одном одолжении
попросить.
Обгрызая рыбий хвост, Семен Семенович взглянул на Шурика и
вопросительно поднял брови.
Шурик нагнулся, быстро достал из-под стола полиэтиленовый пакет с
надписью "Год Лошади", вынул из него обтрепанную общую тетрадь в сером
переплете, перелистал ее, нашел какое-то место, внимательно прочел несколько
строк и опять посмотрел на Семена Семеновича.
— Вы знаете, я работу одну пишу... — сказал он.
— Как называется? — поинтересовался Михаил Сергеевич.
— "Апология рационализма", — внятно, по буквам, произнес Шурик. --
Понял, да? — Михаил Сергеевич смутился. Семен Семенович, услышав название
работы, подавился кусочком рыбки и закашлялся.
— Так вот. Как бы попонятнее сказать-то? Рассматривая в общем виде
каркас произвольного эвристического рассуждения... это, впрочем, не важно...
в общем, я вышел на одну проблему: проблему полноты пространства версий...
— Семен Семенович и Михаил Сергеевич переглянулись. — Сейчас все
объясню! — заторопился Шурик, — у меня здесь все на простых- простых
примерах! Правда! Вы не бойтесь! Поясняю... — Шурик быстро отхлебнул глоток
пива. — Кстати, пример из реальной жизни. У нас на заводе несколько лет
назад дело было.
Михаил Сергеевич и Семен Семенович кивнули.
— Дело очень простое. Поперли у нас из сейфа партвзносы, — начал
Шурик. — Довольно большие деньги. Ясное дело — шум, переполох, приехал
следователь. Изучил обстановку и пошел копать — составил список
подозреваемых и начал их вызывать по очереди: всех, знавших о сейфе, сроках
сдачи денег, тех, кто, так или иначе, имел доступ к ключам, тех, кто мог на
своем оборудовании сделать копии по слепкам — ясно было, что спер деньги
кто-то свой, завод оборонный, пропускная система. Список был очень хороший
— наметил этот мужик, вроде бы, все возможные версии, например, не забыл
даже электриков, которые в кабинете секретаря парткома лампочки два раза
меняли. Заставил каждого подозреваемого расписать по минутам тот день, когда
деньги пропали; особенно изматывал троих подозрительных ребят из четвертого
цеха — там станки стоят, на которых копию с ключа за минуту сделать
можно... В общем, работал мужик, как зверь, на совесть. И стукачей к своим
подозреваемым подсылал, ну все как положено. Измотался весь.
И вдруг — бабах! — второй раз сейф вычистили!
Новые взносы собрали, в сейф положили — и как не бывало! Прежнего
секретаря парткома, седенького такого, старого большевичка, сразу, тогда
еще, после первой кражи, из партии поперли; теперь новый секретарь партбилет
положил! Следователь похудел, осунулся, круги под глазами... Скандал
колоссальный!
В общем, долго рассказывать как все это раскручивалось. Сразу скажу,
что следователь — от умственного перенапряжения, наверное — стал совершать
безумные поступки... После того, как в сейф положили новые тыщи, он лично
взял пистолет, спрятался за портьерой, простоял там часа четыре и — не
поверите! — в дырочку увидел-таки того, кто опять, в третий раз, попытался
спереть деньги! Клянусь, так и было!
— Здорово! — сказал Михаил Сергеевич.
— Но что особенно важно, — продолжил Шурик, — так это то, что именно
этот-то человек — единственный, из тех, о ком точно было известно, что он
имел доступ к сейфу, — Шурик сделал многозначительную паузу, --
отсутствовал у следователя в списке подозреваемых.
— А почему? Потому, что следователю, настоящему коммунисту, не
карьеристу, а действительно идейному...
— Бывали такие, — кивнул, внимательно слушавший все это время, Семен
Семенович...
— ... ему, — продолжил Шурик, — просто в голову не могла прийти, --
Шурик стукнул себя по лбу, — такая чудовищная мысль, что партвзносы
экспроприировал тот самый старичок-большевичок, о котором я уже говорил --
секретарь парткома. Он тогда вроде спутался с какими-то антикоммунистамидемократами,
не помню уж, время, сами помните, тогда сложное было, — Шурик
отхлебнул пива. — Впрочем, это сейчас совершенно не важно: для чего я,
собственно, все рассказываю? Понимаете?
Семен Семенович и Михаил Сергеевич смотрели на Шурика.
— Обратите внимание, какая ситуация: перебирает следователь все-все
версии, просчитывает все-все варианты, да? И одну версию, одну-единственную
— причем, ту, которая совсем на поверхности! — в упор не видит. Не вносит
старичка-большевичка в свой список. Факт? Факт. Как объяснить?..
— Ты же сам говорил, что спутался... — нерешительно высказался Михаил
Сергеевич. Шурик выругался:
— При чем тут это. Семен Семенович, понимаете, о чем я?..
Семен Семенович с интересом слушал.
— В чем моя проблема? Проблема в том, чтобы разобраться, как так
вышло, что следователь — вроде бы профессионал, — все-таки, не все версии
вначале подготовил. Пропустил одну.
Семен Семенович понимающе закивал.
— Вот это я и имел в виду, — сказал Шурик, — под проблемой неполноты
пространства версий, понимаете теперь?.. Так вот, Семен Семенович. Я по
этому поводу кое-какие, так сказать, методологические рекомендации
понапридумывал, а правильно, или нет — не знаю. Поможете советом? --
улыбнулся Шурик. — Экспертиза специалиста, так сказать...
— Интересно! Очень, очень интересно, Шурик! — сказал Семен Семенович
радостно. — Ты сам, наверное, не понимаешь, как точно по адресу обратился!
— Шурик улыбался и моргал глазами. — Методология — мой конек, — объяснил
Семен Семенович, — уже очень давно. Сколько мне из-за этого вытерпеть
пришлось!.. И можно сказать, "Феликс" на этом держится. Давай, что там у
тебя за метод? Ну! Порадовал ты Шурик меня! И проблему выделил --
действительно очень важную.
Шурик даже замялся как-то. Открыл тетрадку, полистал, почитал что-то
про себя, отложил, опять взял. Наконец, еще подумав, осторожно начал:
— Ну, общепризнанно, что феноменологический подход к логике, — с
каждым словом он, почему-то, все больше волновался, — ...нет, не так... --
и опять замолчал.
— Да ты не волнуйся. И не стесняйся, попроще говори. Сразу давай, в
чем суть твоего решения?..
Шурик, краснея, помолчал, пошевелил губами.
Семен Семенович и Михаил Сергеевич внимательно слушали.
— Ну как вам это просто объяснить! — не выдержал Шурик. — Я целую
книгу, можно сказать, написал об этом, а тут в двух словах... Сейчас,
попробую... — он опять задумался.
— Ну логику, самую элементарную, вы помните?.. — спросил он через
полминуты у Семена Семеновича. — Рассмотрим множество всех небессмысленных
малых посылок некоего силлогизма...
Семен Семенович с Михаилом Сергеевичем испуганно переглянулись.
— А может — как ты сам говорил — на примере?.. — осторожно
посоветовал Семен Семенович. Шурик взглянул на него, поднял брови, потом
вдруг закивал головой:
— Да! Именно!.. Спасибо. Сейчас! — сказал он, закрыв глаза и
сосредотачиваясь.
— Есть, — сказал он, наконец, открыв глаза. — В общем, э... как
этот... как Шерлок Холмс. Да.
Семен Семенович и Михаил Сергеевич удивленно замигали.
Помолчав с полсекунды, они опять переглянулись и прыснули, потом
захохотали. Михаил Сергеевич платком для вытирания усов принялся утирать
слезы, Семен Семенович, повторяя тихонько, на разные лады: "Шерлок Холмс!..
Ватсон!..", сполз по стенке и, весь дергаясь от смеха, уткнулся в колени
лицом.
— Я всегда знал, что вы идиоты, — помолчав, сказал Шурик. Он зачем-то
подвигал по столу кружку, бережно спрятал свою тетрадь обратно в пакет и
уставился в лужу пива на столе.
На съезде подводили итоги какого-то голосования. У соседнего столика
подвыпившая девушка с растрепанными волосами хрипловатым голосом просила
хмурого, налысо выбритого юношу поцеловать ее:
— Поцелуй, ну поцелуй, пожалуйста, ну пожалуйста... — жалобно
повторяла она и тянулась к нему пухлыми губами. Тот отворачивался, вяло
отталкивал ее и жевал рыбу...
Семен Семенович, почти перестав наконец смеяться, поднялся и,
постанывая, принялся извиняться перед Шуриком. Михаил Сергеевич, всхлипывая,
обнял Шурика и примирительно поцеловал его.
— Ты лучше не обижайся, просто у меня настроение сегодня очень
веселое. Объясни нормальным человеческим языком, что имел в виду, — сказал
Семен Семенович, вытирая слезы. — Тоже должен нас понять! Ну! — и опять
засмеялся. — Я думал у тебя и вправду методология...
— Давай, давай, — сказал Михаил Сергеевич. — Все, больше не смеемся,
— и снова прыснул.
— Козел, — сказал Шурик. И, обращаясь уже только к Семену Семеновичу,
попросил: — Вы действительно поймите, о чем я говорю. Пожалуйста! Это же...
Это же просто!.. У меня не методология, у меня только постановка проблемы!
Семен Семенович и Михаил Сергеевич на этот раз сдержались, оба
сосредоточенно кивнули.
— Вот вы, Семен Семенович, выехав на место прест
...Закладка в соц.сетях
