Жанр: Философия
Сломанная головоломка
...УРСИИ В БУРЯТИЮ
ВОПРОС: Признаете ли вы
свое преступно-моральное
разложение?
ОТВЕТ: Есть немного...
В этом я виноват...
(Из протокола допроса)
Регистрация участников затянулась. Антон Васильевич Сорокин подошел к
окну покурить. Через минуту рядом с ним остановилась высокая рыжеволосая
женщина в строгом черном костюме. Она закурила "Марльборо", улыбнулась
Антону Васильевичу и спросила:
— Ну и как вам это? — она обвела взглядом холл гостиницы, где
прохаживались, негромко беседовали, просто сидели в кожаных креслах,
перелистывая учредительные документы, пожилые, очень солидного вида люди. --
Уже, наверное, человек сто!
— Никто, похоже, не думал, что столько народа соберется. Регистрация
уже полчаса назад должна была закончиться...
— Как вы думаете, много самозванцев?
— Я читал где-то — там высмеивали цифру 720 человек, — что это как
со штурмом "Зимнего" было — с каждым годом все больше героев... А на самом
деле... Минимум, вроде бы, по материалам следствия — человек девяносто. А
максимум... Ну, если прикинуть физиологически... Впрочем... Не знаю, не
знаю! — Антон Васильевич улыбнулся, женщина вскинула брови и тоже громко
засмеялась. У нее были ослепительно белые, ровные зубы. Если бы не лучики
морщинок в углах зеленых глаз, никто, пожалуй, не дал бы ей ее лет --
стройная, чуть даже худощавая, но с очень красивой фигурой... Антон
Васильевич, отводя взгляд, почувствовал какую-то странную перемену в
настроении. Вся эта затея как-то незаметно переставала казаться ему глупой.
— Антон Васильевич! — улыбнувшись, представился он. И неожиданно
добавил: — Можно просто Антон.
— Оля, — улыбнулась в ответ женщина. — Ольга Егоровна Остапенко.
— Вы замужем? — опять неожиданно для самого себя спросил Антон
Васильевич.
— Ого!.. — Ольга Егоровна засмеялась.
— Сам удивляюсь. — признался Антон Васильевич. — Наверное... э...
обстановка располагает.
На этот раз они засмеялись вдвоем, оглядываясь на прохаживающихся по
залу людей.
Ольга Егоровна махнула рукой: — Пойдемте, — сказала она, беря его под
руку. — Кажется, уже начинают.
Легкая и изящная рука, Антон Васильевич сквозь рукав ощутил ее тепло.
Зал был почти полон. Они нашли два места в последнем ряду, у выхода.
Почти сейчас же на сцену поднялся президиум.
— Интересно, их выбирали по старшинству? — тихонько спросила Ольга
Егоровна.
Гул постепенно стих. К микрофону подошел седой полковник, летчик.
Откашлявшись, он громко произнес:
— Дорогие братья и сестры!..
Остальные слова слышны уже не были — в зале поднялся крик. Кто-то
выбежал из зала на сцену и пытался отнять у полковника микрофон, кто-то
кричал, встав в проходе.
Ольга Егоровна, покачивая головой и улыбаясь, оглядывалась во все
стороны. Антон Васильевич смотрел на ее лицо, шею, руки и тоже улыбался.
Полковнику удалось, наконец, перекричать зал. Услышав слово "списки",
все немного поутихли.
Списки участников пообещали раздать сразу после обеда.
— Слово предоставляется специально приглашенному для прояснения
методов идентификации участников консультанту из Академии МВД...
Старичок в тройке вышел к микрофону и стал говорить что-то совершенно
непонятное, тихо, монотонно... В зале опять стало шумно.
Антон Васильевич положил ладонь на руку Ольги Егоровны, та ничего будто
и не заметила. Потом, все так же вглядываясь в лица вокруг, накрыла его
ладонь своей, тихонько погладила.
— Знаешь, много красивых лиц. Неожиданно много... — сказала она.
Антон засмеялся — в эти секунды он восхищенно разглядывал ее лицо в
профиль. Ольга взглянула на Антона, поняла в чем дело, тоже засмеялась и, на
секунду сжав крепко его ладонь, повторила: — Правда! Кроме меня — смотри
сколько еще симпатичных людей!
Сидевшая перед ними женщина оглянулась и улыбнулась: — Я тоже как раз
об этом думаю! — невысокая, восточного типа, немного широкоскулая,
черноволосая, полненькая, она заметила вдруг их соединенные руки. Удивившись
на какую-то долю секунды, она тут же опять, еще сильнее, улыбнулась,
взглянув им каждому в глаза.
— Я думаю, — опять раздался громкий голос полковника, — что сейчас
продолжать смысла нет!..
Раздались одобрительные возгласы.
— Будем сегодня до обеда работать... э... по секциям! Назовем это так.
Те, кого интересуют формальные моменты — остаются здесь. Фарид
Мухаммедович, — старичок-криминалист поклонился, — подробно ответит на все
вопросы... Геномная дактилоскопия и все такое прочее...
Остается ли кто-то, понять было сложно — встали, зашумели, пошли по
проходам к выходу. Ольга и Антон тоже встали.
— Остальные, — продолжал полковник, — могут получить необходимую
информацию в холле — там сейчас развешиваются стенды. Будет стенд
юридической секции. Стенд секции психологической помощи...
В холле было шумно и тесно. То и дело попадались улыбающиеся лица.
Антон и Ольга, взявшись за руки, пошли в сторону лифтов.
— А меня Галина зовут! — услышал Антон знакомый голос у самого уха и
одновременно почувствовал на талии чью-то руку. Это была их соседка по залу.
— Не возражаете, если и я немного к вашему кавалеру попристаю? --
весело спросила она у Ольги.
Та засмеялась в ответ, поцеловала ее в щеку и представилась:
— Оля! А наш кавалер...
— Антон! — гордо ответил Антон, поклонился и, обхватив своих спутниц
за плечи, проследовал по холлу, раскланиваясь со встречными парами. Его
девушки хохотали, встречные столь же церемонно кланялись в ответ; многие,
впрочем, сразу не выдерживали и начинали хохотать, прежде, чем кланялись...
А вообще в холле теперь смеялись уже практически все.
— Музыку бы сюда! — сказала Ольга.
— И шампанского!.. — добавила Галина.
— Сделаем, — ответил Антон, крепко прижимая их к себе.
— Мне давно так не хотелось праздника, как сейчас.
На послеобеденное заседание они не пошли. Ольга, разметав свои рыжие
красивые волосы, спала — она уснула прямо на ковре. И во сне она не
перестала улыбаться. Антон накинул на нее покрывало с кровати, чтобы не
продуло, подложил под голову подушку. Галина, сидя голышом на подоконнике,
загорала.
Степа и Катенька хохотали в ванной. Вторая Катенька целовалась на
кровати с Еленой Кирилловной.
Полковник Винокуров — так, оказывается, его звали — стоял, тоже
голый, обняв Антона за плечо, и прищурившись смотрел, поверх склоненной
Галиной головы, в окно на дрожащую от потоков горячего воздуха панораму
Москвы.
— Какая дымка над городом, — говорил он негромко. — У нас в Бурятии
— даже в Улан-Уде — такого никогда еще не бывает... Ну а в горах! Ох!.. Ты
видел когда-нибудь буддистский храм на фоне восходящего сиреневого солнца?
Антон отрицательно покачал головой.
— Всем устрою экскурсию! Как у нас хорошо, братцы, сестрички вы мои!
— он погладил Антона по плечу и поцеловал Галю. Потом еще. Отпустил Антона,
обнял Галю за плечи, взял на руки, не переставая целовать, пронес по
комнате, положил на кровать рядом с Катей и Еленой Кирилловной, сам лег
рядом. Антон сел на пол, осторожно погладил спящую Олю по голове. Тихонько
сидящий в углу у стены голый старичок спросил шепотом: — Выпьете?
Антон Васильевич кивнул.
Старичок — Захар Тимофеевич — протянул ему запотевший бокал. Антон
Васильевич подсел к Захару Тимофеевичу поближе, положил голову ему на плечо.
— За вас, молодых, — грустно сказал Захар Тимофеевич.
— Да бросьте вы! Не горюйте, ведь не в этом счастье.
Захар Тимофеевич засмеялся: — А все равно хотелось попробовать, думал:
вдруг — вдруг! — еще что-то получится... Да что вы переживаете за меня
так?!. — он с силой хлопнул Антона по колену, — Все же отлично!.. Отлично!
Господи... — он улыбнулся, откинув голову и закрыв глаза.
— Правда, — Антон Васильевич посмотрел на Ольгу, потом улыбнулся,
посмотрев на Катю, Елену Кирилловну, Галю и полковника Винокурова,
обнимавшихся вчетвером на кровати. — Вы посмотрите, ведь правда же — так
хорошо... Я никак не могу во все это поверить. Это должно бы быть...
казаться... каким-то... А я — смотрю, и так легко на душе, как, кажется,
еще никогда не было. Понимаете?
Захар Тимофеевич улыбался. В дверь осторожно постучались. Полный
высокий бородач из соседнего номера и две худенькие женщины, одна, та, что
повыше — брюнетка, в белых трусиках, другая, пониже — блондинка, совсем
без ничего; и у каждого в руках по бутылке шампанского, пришли познакомиться
с новыми родственниками.
Солнце уже садилось за новостройки, когда полковник Винокуров предложил
все-таки спуститься в зал.
Теперь там стоял тихий гул, мужчины, перегибаясь через ряды, жали,
знакомясь, руки, женщины целовались в щечку. Кто-то вышел на сцену, сказал:
— Ну, это... А теперь можно и познакомиться, гм... — и, подождав,
когда стихнет хохот, стал читать список.
Все, посмеиваясь, принялись по очереди вставать, раскланиваться.
— Вот: это, — комментировала Галя, — хирург; это — журналистка;
Стеклов Петя — токарь и классный шахматист... Вот! Вот! Я говорила --
Сережа... ("Сережа, сексопатолог", — поклонился высокий седой мужчина. Все
тихонько завыли, сосед Антона Васильевича, бизнесмен Савельев Юра, корчась
от смеха, сполз с сиденья. "Нет, правда сексопатолог..." — сквозь смех
выдавила Галя).
Директор школы. Завмаг. Отставной майор. Еще один. Домохозяйка, мать
пятерых детей. Архитектор..
— Откуда ты все это знаешь? — удивился Антон Васильевич.
— Про многих я и больше знаю, — улыбнулась Галя.
Вернулась Оля, беседовавшая у входа в зал с каким-то симпатичным
мужчиной ("Корнилов Игорь Савельевич" — как раз представили его; "Художник"
— дополнила Галя). Оля села Антону Васильевичу на колени.
— Смотри! — улыбнувшись, сказала она и показала налево. Старичок
Захар Тимофеевич скромно отмахивался от окруживших его людей, улыбался, те
доказывали ему что-то, один возбужденно махал руками, потом привстал на
стул, жестом позвал кого-то из другого конца зала. Подошла пышнотелая,
необыкновенно красивая женщина ("Нинка!" — улыбнулась Галя), засмеялась,
выслушав того, кто ее позвал, и стала разговаривать с Захаром Тимофеевичем.
Они сели рядом, Захар Тимофеевич, улыбаясь, отвечал ей что-то, потом
посмотрел на высокую грудь Нины. Нина что-то, улыбаясь, объясняла Захару
Тимофеевичу, тот скептически покачивал головой. Сидевшие рядом с интересом
слушали, иногда смеялись.
— Дорогие братья и сестры!.. — у микрофона, улыбаясь, опять стоял
полковник Винокуров.
Все опять захохотали, стали обниматься друг с другом.
— Знаешь, — сказала Оля, — а я действительно всех их здесь очень
люблю... Всех. С ужасом жду, что появится в толпе неприятное лицо — и его
нет! Нет, и нет, и нет!.. Ни одного. Это чудо какое-то. Какие все хорошие.
Да, Антон? Да, Галь?..
Галя взяла Ольгу за руку, улыбаясь, поцеловала кончики пальцев,
посмотрела в глаза: — И я люблю.
— И они нас... — тихо сказал Антон Васильевич. — Ведь правда же.
Оля кивнула. Опять показала налево: Захар Тимофеевич и Нина, осторожно
осмотревшись, стали спускаться на ковер. Все сидевшие вокруг скромно подняли
глаза к потолку и принялись что-то насвистывать. Захар Тимофеевич заметил
Антона, помахал ему рукой. Антон успел погрозить пальцем и подмигнуть ему
прежде, чем они скрылись между рядами кресел. Оля и Галя смеялись.
— По списку на сегодняшний день, — заговорил полковник Винокуров, --
зарегистрировано триста восемнадцать человек... Каково? Хоть кто-нибудь мог
предположить, что такое может быть? Я предлагаю сегодня же послать
телеграмму в книгу рекордов Гиннеса, — все захохотали. — Ишо один рекорд
установлен нашим соотечественником!..
— И заметь, — сказала Антону, перегнувшись из переднего ряда, Маша
(Мария Самойловна Каримова; Магадан; пианистка), — почти никакого внешнего
сходства... Вот, например, у нас с тобой.
— А мне кажется — глаза, — шепнула Галя.
— Глаза! Я кроме этого пенсне дурацкого ничего и не помню...
— И теперь — еще небольшой сюрприз! — объявил полковник Винокуров.
— Я заказывал к открытию, художники подвели, не успели... — он
обернулся и подошел к закрытому белой простыней огромному портрету на
заднике сцены.
— Какой молодец!.. — шепнула Галя. — Я только подумала, что надо бы
было...
— Смотри, смотри, — перебила их Оля, показывая налево. Там
происходило что-то интересное. Все улыбались, переглядывались. Кто-то что-то
сказал, все захохотали... Раздалось веселое: — Ну! Ну! Ну!..
— Я знаю, много лишних ассоциаций вызывает этот человек у каждого из
нас, — полковник Винокуров нервно вытер лоб платком. — Я, например,
вспоминаю, как сам выковыривал глаза на его фотографии в школьном учебнике.
Но теперь — здесь, сейчас, все мы — видим его, как бы это сказать...
другим... И именно этому — уметь во всем видеть хорошее, этому — с вашей
помощью, славные мои! с вашей, сестрички, с вашей, братья! — научил меня
этот очень необычный человек...
Полковник Винокуров сдернул покрывало.
— Здесь ему лет тридцать, — сказала Галя.
— А нет где-нибудь его детской фотографии?.. На которой он просто еще
он сам, и больше пока никто. Кто-нибудь видел?.. — спросила Оля, глядя на
портрет.
Антон Васильевич пожал плечами, не отрывая взгляда от прищуренных глаз
на портрете, серых, чуть голубоватых, улыбающихся сквозь продолговатые
стекла очков без оправы.
— А!.. А!.. А! — отчетливо раздалось в наступившей тишине.
— А!!! — такого счастливого голоса Антон Васильевич не слышал раньше
никогда.
Все в зале захохотали, зааплодировали.
Смущенный Захар Тимофеевич поднялся, помахал всем ручкой, потом с силой
выбросил вверх сжатый кулак и подпрыгнул.
Нина встала, поправила одежду, чопорно поклонилась. Захар Тимофеевич
обнял ее за плечи, поцеловал, пожал руки нескольким соседям. Подмигнул
издалека Антону Васильевичу. Зал аплодировал стоя.
Утирая слезы, Оля, сквозь смех, сказала: — Старички себя еще
покажут... Есть еще порох в русских селеньях...
— Лаврентьичи! Лаврентьевны! — сказал, перекрывая шум в зале,
полковник Винокуров. — Можно я вас теперь так буду называть?.. — и,
переждав очередной взрыв хохота, продолжил: — Я сам, — он опять засмеялся,
— давно не смеялся так много, так светло, как сегодня. Что может быть
лучше, чем смех? И сколько мы еще с вами посмеемся!.. — он перевел дух. --
Есть, правда, еще и одно-два серьезных дела... Россия ждать больше не может!
Оля вдруг подергала Антона Васильевича за рукав — сказать что-то
важное. Он взглянул на нее. Касаясь губами его уха Оля тихонько прошептала:
— Я тебя люблю. Браток... — и улыбнулась.
— Дык. Ты ж сестренка мне, Оленька!.. — ответил Антон, глядя в ее
улыбающиеся зеленые глаза.
— ...два последних объявления, дорогие мои соотечественники, и я
заканчиваю. Первое — официальное. Еще одна секция образована. Угадайте
какая! Ну? Философская! Общая тема — Российская философия всеединства на
современном этапе. Заинтересовавшиеся вот, к Володе Соловьеву. Второе
объявление — лично от меня. Приглашаю всех в гости — на Алтай, в Бурятию.
В горы! — он раскинул в стороны руки. — Чудесные места, природа дикая.
Древние монастыри. Буддисты всюду бродят! Все приезжайте! Земляки мы, в
конце концов, или так, просто родственники?!..
— Едем, Оля?.. — спросил Антон Васильевич. — Галя?..
— Да все, я думаю, теперь поедут, — засмеялась Оля. Галя кивнула. --
А потом — еще куда-нибудь! Мы теперь вместе... — Оля и Галя, не глядя друг
на друга, одновременно положили головы на плечи Антона Васильевича. — Одна
бо-о-ольшая семья... Да?
Галя засмеялась.
Лаврентий Павлович удивленно — и чуть виновато — смотрел с портрета
на все это безобразие.
О СУЩНОСТИ КАРМЫ
— А что такое карма? — сонно спросила Люся, кутаясь в одеяло. Митя
выключил свет, влез к Люсе под одеяло, подумал и сказал:
— Карма, если попроще, это все плохое, что человек сделал в жизни.
Память об этом плохом. Только не просто воспоминания: можно сейчас вспомнить
что-то, а через минуту вспомнить уже не свой плохой поступок, а совсем
другое. А вот если человек просто знает, что при случае сможет вспомнить
какие-то свои плохие поступки, мысли — значит есть у него эта самая карма.
А тот, кто, как бы ни старался, не сможет вспомнить — у того нет. Это
святые. Будда, например. Он от кармы свободен.
— Так он же до того как стал Буддой всяких дел наверняка наворотил.
Значит мог все это вспомнить! — возмутилась Люся — Неправильный пример...
Митя задумался. Потом сказал:
— Наверное тут дело в просветлении. Просветление — это как новое
рождение. До просветления не считается. Он ведь как освободился от кармы?
Когда просветление наступило. Как бы заново начался отсчет кармы. Начался, а
считать уже нечего было. Понимаешь?.. После просветления то плохое, что было
— уже ну никак не вспоминается, на то оно и просветление. А нового плохого
просветленные тоже не делают. По определению. Просто не могут. Понимаешь?
Люся ничего не ответила. "Спит!" — догадался Митя. — Ты уже спишь,
что ли?..
"Вот сейчас возьму и просветлюсь! — подумал Митя, тихонько
переворачиваясь на спину. — Карма? Ха-ха! Я ведь согласен с четырьмя
благородными истинами, с каждой: первая — согласен. Вторая? Тоже ведь
согласен..."
— Кто Вы ?!. — испуганно теребила его Люся за плечо. Светало. — Что
Вы тут делаете?!! — и увидев, что он открывает глаза, испугано взвизгнула:
— Мама!..
Митя нежно улыбнулся: — Не тревожься, милая девушка! Я не причиню тебе
зла!
Подымаясь с кровати он почувствовал, как отвисшие за ночь мочки ушей
хлопнули его по шее. Натянуть на круглый, складчатый животик джинсы смешно
было и пытаться! Митя просто завернулся в клетчатый плед, нахлобучил на
смуглую лысину ушанку и, поцеловав Люсю в щеку, ушел. За ночь выпал снег и
ноги сначала мерзли — первые сто метров, от подъезда до остановки — а
потом привыкли. "Интересно, — думал Митя, — ехать мне без талонов на
троллейбусе, или пойти пешком? Без талонов нехорошо, лучше пешком!.."
И пошел, не спеша, в сторону центра. Часа полтора никто из встречных не
мог подсказать Мите где в Москве буддистский храм. А потом встретились
какие-то кришнаиты и выручили.
Там теперь Митя и живет. Очень его все уважают, и ученики, и просто
случайные посетители.
А Люся, говорят, так ничего и не поняла.
КАК НАСТУПИЛ КОНЕЦ СВЕТА
Приходит как-то Дьявол к Богу и говорит:
— Слушай! А давай помиримся?!.
— А я, собственно, милый, с тобой и не ссорился, — отвечает Бог. --
Что это ты тут манихейство разводишь? Ты мне не ровня, чтобы мириться: под
стол пешком ходил, когда я уже столько всего насовершал, что тебе никогда
даже и не представить...
— Но теперь-то я есть. Как ты есть. Раз я есть, то и свобода воли у
меня есть — иначе это уже не я был бы, так? Воля творить зло!.. У-у-у!.. --
Дьявол страшно приставил пальцы к голове и выпучил глаза. — Или --
мириться.
Бог улыбнулся. — Ну? Ну есть воля, ну и что? Захочу — не будет. Чего
ты придуриваешься? Ты же всю эту схоластику не хуже меня знаешь.
— Ну, мало ли, чего ты захочешь, — отвечает Дьявол. — Конечно,
захочешь чего-нибудь, оно и произойдет. Вот только: неизвестно ведь, чего ты
захочешь...
— Как это "неизвестно"? Мне все известно!
— И что ты через минуту захочешь, так?
— Дык!.. — удивился даже Бог. — Что ты как маленький?..
— Да послушай ты сначала, к чему я клоню, а потом уже возмущайся. Я
тебе дело говорю.
— Зачем? Я и так уже все знаю. И то, что ты мне хочешь сказать, тоже
знаю.
— Ну и?..
— Катись отсюда. Чего прицепился?
— Сам выкатывай, — не на шутку рассердился Дьявол. — Все же в твоей
воле! — и демонстративно сложил на груди руки.
— Ну и выкачу, — подумав, сказал Бог.
— Ну и выкати! Выкати!
— Захочу — выкачу, не захочу — не выкачу!..
— Ну ты зануда. И не скучно тебе? Все-то он знает, все-то он может!..
Тьфу!
— Ни чуточки не скучно. Вот, видишь, какой цирк себе устроил. Кому-то
рассказать — не поверят. С тобой ругаюсь! Да уже от одного этого
обхохочешься!..
— Что, и вправду смешно?
Бог засмеялся: — Смешно. Очень.
— Несмотря на то, что ты уже заранее знал, что я тебе скажу. Сам себя,
значит, веселишь? И как оно? Смешно?..
— Слушай, говорю ведь: вали отсюда. Уже не смешно. Надоел. Ты сам,
оказывается, зануда. Впрочем — тебе и положено...
— Нет, ну ты мне скажи — как так можно жить, а? Никаких
неожиданностей, все заранее известно. Каждую свою шуточку знать заранее. И
ответ на нее тоже... Это же тоска смертная! Я бы повесился! Тебе самому-то
не противно?
— А я всеблагой. К тому же, мне все пофиг.
— Как это "пофиг"?!. — взорвался дьявол. — В тебя же тьма народу,
как в отца родного верят! А тебе, оказывается, "пофиг"! Скотина ты после
этого.
— Ага. Я насквозь парадоксален. И антиномичен.
Дьявол в сердцах плюнул*. Потом сказал: — Ты меня специально запутать
хочешь. Я что, собственно, сказать хотел. Послушай, все-таки. Вот ты Ты
есть, сам говорил: "я парадоксален", "я такой", "я сякой", "захочу — не
захочу". Свобода воли, блеск! Так?
— Попал, что называется, пальцем в...
— Я — тоже есть. Согласен? Или, может, меня нет?
— А как же. Вот он ты. Сотворил я тебя, как сейчас помню, когда...
— Это сейчас совершенно не интересно. Двумя словами — факт налицо. Я
— есть! Вместе со своей свободой воли.
— Ну.
— Ты есть. И я есть. Так? — Дьявол помолчал — Ну, давай мириться,
а?...
— Достал ты меня, дорогой, — устало вздохнул Бог. — Я тебе уже
говорил: захочу — помирюсь, не захочу — не буду!
— А я вот возьму и этот наш с тобой разговор перескажу. Напишу и
опубликую массовым тиражом. Чтоб все знали: предлагал Отцу нашему избавить
мир от зла, войн всяких, болезней. От души предлагал, а он говорит: захочу
— избавлю, захочу — не избавлю!
— Ох, ох, ох! До чего ж оригинально. Да тут же кто-нибудь теодицейку
ответную и настрочит — будь спокоен. Оправдают, не сумлевайся. Да и не надо
ничего писать! Уже сто раз написали! А ты, вообще, я погляжу, умен... Мудр,
так сказать, как Дьявол! Очень, очень одобряю — хороший вопрос: "Почему
это, интересно, Отец наш родной сразу Дьявола не изничтожит, раз все в его
власти?" Сам придумал, признайся?..
— Да, вот именно, почему? — мрачно повторил Дьявол.
— По качану.
Дьявол помолчал.
— Так вот, слушай внимательно, — сказал он. — Если ты мне сейчас не
ответишь — немедленно прекращаю творить зло! Ультиматум. Забастовка.
Бог захихикал:
— Захочу — прекращаешь, захочу — не прекращаешь, — и он показал
дьяволу язык**.
— Даю тебе клятву, — грозно сказал Сатана. — Вот с этой минуты и до
тех пор, пока ты меня не изничтожишь — мою злую волю! — этой самой волей
ни одного злого поступка не совершаю! Не желаю! — и он подкрепил свою
клятву торжественным сакральным жестом, от которого задрожал небосвод.
— Хочу — желаешь, не хочу — не желаешь! — улыбнулся Бог доброй
улыбкой.
— Не желаю! Зла отныне — нет!
— Вот и славненько. Так мы, честно говоря, и планировали. А ты --
"свобода воли! свобода воли!"
Дьявол молчал.
— Все равно не желаю! — тихо сказал он. — Не обдуришь ты меня...
— Уже обдурил! Вишь — смирил Дьявола! Не будет теперь зла. Хорошо-то
как! — Бог от радости всплеснул руками и захлопал в ладоши***.
— Скотина ты... — насупился Дьявол. — Я же как лучше хочу!..
— Молодец!!! Хороший ты мой! Порадовал старика!
— Слушай, отъебись ты!...
И Дьявол ушел, сдержавшись и не хлопнув дверью — это был бы нехороший
поступок, а Дьявол действительно решил переупрямить-таки Бога и злых дел
больше не делать. Ни одного. Забастовал. Всерьез забастовал!
А Бог достал ежедневник и возле записи "ПОМИРИТЬСЯ С ДЬЯВОЛОМ" поставил
жирный, яркий крестик.
Потом подумал и поставил крестик у следующей записи: "ПОСТАВИТЬ КРЕСТИК
ВОЗЛЕ ЗАПИСИ ПРО ПРИМИРЕНИЕ С ДЬЯВОЛОМ."
Таких записей дальше шло очень много, ими Бог и занялся, ставил
крестики и ставил, ставил и ставил, про все остальное забыл.
Так и наступил конец света.
___________________________________________________________________________
* Диметилмеркоптаном, или диоксином. Чем-то вроде этого. Даже еще гаже.
** В метафизическом, конечно, смысле. *** См. предыдущую сноску.
МАЛЬЧИКИ
Когда в дверь постучали, Константину снился странный сон.
Спрятавшись в сухих зарослях терновника на обочине дороги, он наблюдал,
как мимо него одна за другой, нескончаемой чередой, медленно-медленно
движутся огромные телеги: тяжело груженые, на цельно деревянных, обитых
железом колесах, запряженные — каждая — шестеркой быков.
Погонщики кричат на быков, хлещут их длинными кнутами, перекликаются
друг с другом. Некоторые — громко поют. Песни очень красивые. Но Константин
не знает языка, на котором они сложены. Вернее, как бы и знает, и в то же
время — ничего не может понять: каждое слово знакомо, вызывает что-то в
памяти, но вот что именно — вспомнить никак не удается.
Так с Константином было уже не раз, когда он учил другие языки. Читая
книги, он то и дело наталкивался на очень неприятные слова. Это были те
слова, перевод которых он раньше уже однажды старательно запоминал. Иногда,
закрыв глаза, Констант
...Закладка в соц.сетях
