Жанр: Философия
Сломанная головоломка
...ча. "Тоже мне,
психоаналитики!.." — думал Юрий, глядя, как Зоя улыбается и понимающе
кивает Степану Самойловичу. Тот продолжал.
— Другой пример: обмолвки. В журнале одном была статья, буржуйская.
Группа студентов. Компьютер. Испытуемый садится перед экраном, смотрит на
быстро мелькающие фразы и должен так же быстро их вслух повторять. Все его
слова записываются. Потом по этой записи отлавливаются, подсчитываются и
анализируются все обмолвки. Эксперимент проводится в нескольких вариантах.
Вначале просто так. Потом — дают в руку два конца оголенного провода,
предупредив, что в любой момент может током шарахнуть. Потом — усадив рядом
на столе настоящую голую студенточку. С проводом — я уже не помню, а со
студенточкой — у всех замечательные обмолвки стали появляться, и в больших
количествах. Типа (понятно, если попытаться на русский перевести): вместо
"Кот и миска" — говорят "Мот и киска", вместо "Кекс и сойка" — "Секс и
койка"...
— Ха! — сказал Паша. — Теперь, кажется, почуял к чему ты клонишь.
Нет, ничего так. Как, говоришь? "Секс и койка"?.. — он радостно засмеялся.
Юра, Зоя и Степан Самойлович тоже улыбнулись.
— И о чем это говорит? — спросил Степан Самойлович. — Сидит у нас в
голове что-то, мы о нем и не знаем, а оно нас за язык иногда дергает.
Чувствуете?
Паша кивнул, Мишенька недовольно поморщился.
— А можно и так сделать... Как бы наоборот, как Фрейд в этой своей
"Психопатологии обыденной жизни" постоянно и делает. Там приводится куча
примеров обмолвок, описок, опечаток в газетах — часто просто-таки
великолепных! — и уже по ним восстанавливаются их причины. Отлавливается то
самое, что в голове каждый раз сидело и за язык дергало или руку
подталкивало... Доходит до совсем уже мистических вещей! Я сам, когда
впервые прочел — обалдел. Называет человек наугад любое число...
— Шестьдесят шесть, — сказал Юра.
Степан Самойлович удивленно посмотрел на него. Мишенька засмеялся.
— ...И я, — продолжал Степан Самойлович, — за пару часов беседы с
ним — это уже технические тонкости каким именно макаром — показываю
совершенно точно, абсолютно убедительно для самого этого человека, почему им
было названо именно это число, а не любое другое! Сколько ты сказал?
— Я передумал. Восемьдесят четыре, — ответил Юра.
— Давайте только не сейчас! — взмолился Мишенька. — Я сюда не лекции
слушать пришел... Сам с собой тихонечко и экспериментируй! Можешь, кстати,
еще что-нибудь и из области астрологии приплести. О влиянии небесных
светил...
— Нет, интересно! — сказал Паша. — Я, кажется, уже кое-что уловил.
Ты хочешь сказать...
— Там еще у Фрейда есть пример, о том, что случайные действия
являются, в сущности, преднамеренными... — Степан Самойлович говорил
уверенно, выразительно, плавно жестикулируя, с удивительным воодушевлением.
Мишенька с кислой миной встал и ушел в полумрак. Зато опять подошла Лариса и
села, поджав ноги, рядом с Юрой на диван. На коленках ее джинсов были вышиты
два цветка: на правой — голубой, на левой — светло лиловый. Чуть улыбаясь,
она смотрела на Степана Самойловича.
— Фрейд однажды взялся, — продолжал тот, — улучшить семейные
отношения в одной милой семье. Ссорились и все такое прочее. Муж носился с
мыслью о разводе, потом отказался от нее, потому что очень любил своих двоих
детей. Потом опять... И вот, на одном сеансе психоанализа муж рассказывает
Фрейду про маленький, но очень испугавший его, случай. Он играл со своим
ребенком, подбрасывал его, причем раз подкинул на таком месте и так высоко,
что ребенок почти что ударился теменем о висящую на потолке тяжелую люстру.
Совсем не ударился, или, там, совсем чуть-чуть, ничего не случилось, но папа
в ужасе застыл с ребенком на руках; с мамой — истерика... — все молча
слушали. — По особой ловкости, с которой было совершено неосторожное
движение, по реакции родителей Фрейд заключает, что это было не случайное, а
симптоматическое действие, в котором выражалось недоброе намерение к
любимому ребенку. Папаша скоро признался, вспомнил, что раньше, когда этот
ребенок только родился и особой любви, как позже, еще не вызывал, у него,
папаши, бывали пару раз мысли: "Если эта козявка, для меня безразличная,
умрет, я буду свободен и смогу развестись с женой". А потом еще выяснилось
из его детских воспоминаний, что подобная история приключилась с его
маленьким братом, погибшим, как считала мать, по неосторожности отца... В
общем, Фрейд эту семью потом вылечил и помирил.
А скажи кто-нибудь тогда, что он специально пытался тюкнуть малыша о
потолок? На месте бы пришиб! — Степан Самойлович похлопал Пашу, ставшего
самым мрачным из всех, по плечу.
— То же самое, — продолжал он, — и с "самоповреждениями". Я уже
говорил: про "прикусить губу", "прищемить палец". Есть история про чувиху,
которая, скромненькая такая, и вдруг — к ужасу мужа — сплясала неприличный
канкан, причем отлично, на столе перед кучей гостей. И так сама этого
застремалась (а муж ее еще и "шлюхой" обозвал!), что через день удивительно
ловко выпрыгнула из повозки и — совершенно случайно! — сломала себе ногу.
Ту самую, из-за которой все началось. Чтоб, так сказать, не плясать...
И если может быть такое "полунамеренное самоповреждение", то и
самоубийство может быть тоже не обязательно сознательным, намеренным. Оно
может быть замаскировано под случайность... Один офицер: из-за каких-то
личных неурядиц — впал в депрессуху. Собирался с горя поехать на войну, в
Африку; перестал почему-то подходить к лошадям, хотя отличный был наездник.
Перед скачками, от которых никак уже не мог уклониться, говорил друзьям о
каком-то мрачном предчувствии. И что? Падает на этих скачках с лошади,
ломает позвоночник и перед смертью — умиротворенно так улыбается... Или
еще: альпинисту вдруг начинают сниться одинаковые сны, как он оступается и
падает в пропасть. Никакие советы его знакомого психоаналитика не действуют,
он смеется, едет в горы и там совершенно по-глупому, совсем как во сне,
оступается. И в пропасть... Как тут не почувствуешь что-то этакое, а?..
Юрий взял рюмку, но потом передумал и поставил ее обратно. Вернувшийся
Мишенька с недовольным лицом копошился вилкой в тарелке, Зоя и Лариса
жевали, Паша — тоже накладывал себе какого-то бурого, лиловато-оранжевого
салата. Предложил Юре — того чуть не стошнило...
— Так что все это не просто так, — тоже съев целиком небольшую
маринованую морковочку, заключил Степан Самойлович.
— Нет, с "Сексом и койкой" — это хорошо!.. — удовлетворенно сказал
Паша.
"Опять он эту морковку в рот тащит..." — подумал, глядя на жующего
Степана Самойловича, Юра.
— Что же это получается? Что бы я ни сделал — это, как бы, не просто
так?.. — спросил Паша.
— Что бы ты ни сделал необычного. За каждым необычным поступком --
что-то стоит.
— И за обычным, — сказала вдруг тихо Зоя. Все удивленно на нее
посмотрели. — И Юнг, — Мишенька скривился, — он как раз и понял, что это
за штуки, которые у нас в голове сидят. И за язык, руки постоянно нас
дергают... Фрейд — только одну нашел, "либидо" называется. Ну, еще, может
быть, "танатос"... А Юнг — круче. — Степан Самойлович недоверчиво покачал
головой. — Юнг именно этими всеми... штуками... и занимался.
Профессионально. И не только теми, что за язык, руки дергают, но и... за...
— она помахала ладонью у лица, — за мысли тоже...
Юра почему-то представил себе вдруг мысль — в виде бурого коровьего
вымени. Кто-то снизу несколько раз за него дернул...
— И что это за... штуки? — боязливо спросил Паша. Он закатил глаза и
попытался посмотреть на собственный лоб. — И как это они, интересно...
дергают?
— Да нет, не то, чтобы дергают. Это я не совсем правильно сказала.
Они... — она запнулась, задумалась. Все молчали.
"Идиоты. Вот зачем они все это говорят?" — подумал Юра. "И зачем я их
слушаю? Это же чушь собачья. И детский лепет. И словесный понос. Тоже мне --
специалист по Юнгу..."
— Здесь все тоже не так просто, — сказала наконец Зоя. Она, казалось,
думала: начинать ей говорить или нет. Чувствовалось, что хочется. И Паша
смотрел ей в рот. Степан Самойлович ковырялся в тарелке. Мишенька — в
пепельнице.
— Ты же сказала, что дергают? — сказал Паша. И Юра понял, что Зоя не
выдержит. Он угадал:
— Скорее — лепят, вьют... — начала Зоя. — Если изучать сны — много
снов, как это приходится психоаналитику, — то замечаешь... И это, кстати,
Степан Самойлович, впервые еще Фрейд заметил! Можно, в общем, заметить, что
в снах повторяются определенные сюжеты, образы, элементы. И эти образы
оказываются не индивидуальными, не выводимыми только из личного опыта того,
кому приснились. Общими для всех! Фрейд их назвал "архаичными остатками". Их
источник где-то далеко в прошлом, общий для всех... Как человеческое тело
представляет из себя целый "музей органов", каждый из которых — продукт
длительной эволюции, так же — и человеческий разум. Эти древнейшие
психические начала образуют основу психики точно так же, как строение любого
тела восходит к общей анатомической структуре всех млекопитающих...
Понимаете? И это у всех людей общее. Коллективное бессознательное...
"Отвратительно, — подумал Юра. — И говорит, говорит, говорит...
Тьфу". Сидящая рядом Лариса положила вдруг голову ему на плечо. Тут же
откуда-то из темноты появился Сережа и сел на пол у ее ног.
— ...Эти самые "архаические остатки", Юнг называет их "архетипами",
очень близки к мифологическим образам, только еще глубже... Существует,
например, много представлений о враждебном существе. Злые демоны. Еще совсем
недавно у нас — империалисты. Дьявол, в конце концов. Все эти
представления, образы, объединяет общий момент — мотив "врага"! И такие --
их много! — более общие мотивы обычных образов присущи каждому человеку.
Причем они обычно совершенно не осознаются!.. Ну как инстинкт вить гнезда
присущ сознанию птиц, так и человеческому сознанию присуще — если опять тот
же пример использовать — обязательно бояться какого-то обобщенного врага...
И тому подобное, и тому подобное. Только обычные инстинкты — это
физиология. А вот когда эти душевные движения, "психологические инстинкты",
о которых я говорю, проявляют себя, к примеру, через сны или в фантазиях,
символических образах, психических болезнях наконец, то вот именно эти их
образные проявления — и есть те самые "архетипы"... Не очень понятно, да?
— Запутался, — сказал Паша.
— Никогда не вил гнезд, — признался Мишенька.
— Гнезда тут ни при чем, — вздохнула Зоя. — Просто известно, что
птиц никто не учит как, когда, какого размера вить гнезда, они даже не
думают об этом. Они просто делают. Просто так они живут. Так и человек.
Только его сознание вьет не гнезда, а, к примеру, сны.
— Нет, сны это действительно — что-то! — оживился Паша. — Вот мне
недавно...
— Какие образы обычно встречаются в снах? — перебила его Зоя. — Их
не больше, чем... чем видов птичьих гнезд! Или — органов в человеческом
теле. Эти образы всем знакомы. Образ разрушения, исчезновения, например,
или, наоборот, восстановления, рождения, неожиданного появления; образ
опасности, открытости, беззащитности, погони — или, наоборот, укрытия,
покоя, безопасности; образ темноты, неясности, скрытости чего-то и образ
света, невозможности скрыть себя... Их, конечно, очень много! Тут, ясно, и
фрейдовские Отец и Мать — по Юнгу это больше, чем первые детские
воспоминания. Великая Мать — земля, пашня, в которую падает семя;
"материя"... Да всего просто и не перечесть!
— А отец? — спросил Мишенька.
— Бог, конечно. И все эти образы — не просто из снов. Они ведь
совпадают с образами древнейших мифов. Те же греки: богиня земли Гея,
родившая всех богов... Изида и Осирис... Христос, кстати — типичный архетип
"героя" (есть и такой!), спасителя от всяких бед, освободителя. И вся вообще
человеческая культура насквозь мифологична. Архетип "Золотого века",
например. Коммунизма, по-русски... Ну или, там, долгожданной эпохи
материального благополучия... И весь ужас в том, что все это, то, что я
называю — на самом-то деле еще не архетипы! Только их проявления. Архетипы
— в принципе неосознаваемы! Осознать их мы можем только в виде их
проявлений, каких-то частных образов. Того же Христа... Архетип, который
выходит на свет, попадает в ряд осознаваемого, перестает быть архетипом.
Становится просто... Ну вот Христос, например. Он стал для многих не чем-то
невыразимым, от чего только мороз по коже, а просто выдумкой попов. Так и
любой архетип. Вся их сила — в неосознанности. Но тогда уж они --
о-го-го!..
— И-го-го, — сказал Мишенька. — Так уж и "о-го-го!.."
— А то! — улыбнулась Зоя. — Ты просто сам на себя посмотри со
стороны. Скажешь, что все делаешь только сознательно? Я не имею в виду
рассеянность, всякие бессознательные описки — это к Степану Самойловичу. Я
имею в виду большие, важные дела.
— Конечно, сознательно.
— Елочку на Новый год наряжал?
— Ну... — удивился Мишенька.
— Можно, конечно, выпытать у тебя какое-нибудь более-менее
вразумительное объяснение, зачем наряжают новогоднюю елочку. Какой в этом
смысл. Или в пасхальном яйце. Только если ты честный мальчик, то должен
признаться, что смысла в этом особого и нет, а? Неужели нельзя без этого? И
все это понимают. Но факт-то остается фактом! Люди делают некоторые вещи,
совершенно не зная зачем. Сначала ведь обычно что-то делается, происходят
какие-то события и уже потом кто-то спрашивает, почему это делается,
происходит. И так не только с елочкой!.. Все вообще типичные мыслеформы, все
стандартно понимаемые человеческие жесты — они следуют образам,
сформировавшимся задолго до того, как человек стал способным посмотреть на
себя со стороны...
Юра посмотрел на себя со стороны. Как бы из-под потолка. Сидят в
темноте вокруг красного торшера. Шевелят губами, издают какие-то звуки. При
этом — почему-то! — еще и едят. "Действительно, странно. Почему, придя в
гости, обязательно едят? Так заведено. Родители так делали... А их кто
научил? Их родители..."
Сережа вдруг переполз по полу поближе к Зое.
— И все, что мы знаем — мы не сами знаем, — сказала она. — Это
вначале само откуда-то взялось, мы привыкли к этому и только потом — когда
уже поздно, да и то не все! — задумываемся над вопросом, "откуда все это?"
— Да, — закричал вдруг Паша. — Вот я об этом и хотел рассказать!
Помните, про роддом?! Я вдруг подумал...
— Извини, дай Зое договорить, — прикоснулся к Пашиному плечу Степан
Самойлович. — Потом расска...
— Да почему потом?! Я же как раз про то, про что речь идет! Что мы
только думаем, что знаем, а на самом деле ничего сами не знаем! Я вдруг
подумал однажды: а откуда, собственно, я знаю, что мои папа и мама --
действительно мои?
— Ну, это у каждого в определенном возрасте бывает... — разочарованно
сказал Степан Самойлович.
— Ну и что, что у каждого? Мне-то что? Ведь если они просто пришли в
роддом и взяли меня... Меня! — он хлопнул ладонью по груди. — И совсем они
не мои отец и мать!..
— Зоя взяла его за руку: — Извини. Теперь я об этом же. Нормальный
пример! Только немножко о другом — ты сам, Паша, этого и не заметил. Это
пример того, что каждый человек откуда-то знает, что у него обязательно
должны быть собственные отец и мать. Вопрос в чем? В том, откуда он это
знает. Почему ты решил, что они у тебя должны быть?
Все замолчали. — Здрасьте! — сказал молчавший до этого Сережа. --
Договорилась. Ты же сама будущая мать...
"Интересно..."
— Я не хочу сказать, что мы самозародились или отпочковались откуданибудь!
Я же о другом! О том, что у нас в голове есть такой... такая... ну,
такое, что папа и мама — должны быть у всех! Понимаете? И так почему-то --
обо всем на свете!..
— Ну. Обо всем. И что? Что-то я тебя не понимаю, — Мишенька пожал
плечами, недовольно покрутил головой. — К чему это все?!
— Действительно, пожалуй слишком умно, — услышал Юра свой голос. И
сам удивился.
Зоя развела руками: — Ну не понимаете — и бог с ним. Хватит с вас и
Фрейда. Поняли, что что-то есть внутри человека, тайное, невидимое за руку
его водит, за язык дергает — и хорошо. Со временем задумаетесь о том, что
же это такое — может тогда меня вспомните. И Юнга.
— Нет, что, мы совсем, по-твоему, идиоты? — спросил Паша. — Будь
любезна теперь, дообъясняй. При чем здесь сны? И эти твои... архетипы?
Зоя вздохнула, помолчала.
— Последняя попытка, — сказала она наконец. — Что у Фрейда? Человек
забывает вдруг имя старого знакомого. Почему? Оказывается, что совсем не
просто так: этот друг семьи — ярко рыжий, а в кино недавно показывали, как
актриса, очень похожая на жену того, кто забыл имя, уходит от недотепы-мужа
к рыжему любовнику. Так, Степан Самойлович?
— В общих чертах... Можно так сказать. Если муж при этом ощущает, что
он тот самый недотепа...
— Не важно. Суть — схвачена. Любой, самый безобидный, поступок (забыл
имя! подумаешь! пустяк!) может быть объяснен. Особенно это касается тех
поступков, которые... э... своей совокупностью... образуют картину
психического заболевания, нервного расстройства — в общем, какой-то
аномалии. Так? Юнг тоже выявляет причины таких психических отклонений. Но
если Фрейд, как эмпирик, ищет причины отклонений поведения человека, то Юнг
— ищет причины разлада не в поведении, а в мыслях человека.
— Ну нет, ну ты совсем! Фрейд ведь... — Степан Самойлович всплеснул
руками.
— Подожди. Я намеренно упрощаю твоего Фрейда, так легче объяснить Паше
Юнга! — Зоя опять повернулась к Паше, Мишеньке, Юрию. — Если человек, к
примеру, испытывает ужас перед замкнутым пространством, то Фрейд объяснит
это ему, в конце концов, тем, что в детстве, когда этот человек влюбился в
мать, та надолго бросила его одного в узкой кроватке и он испугался, что
мать исчезнет навсегда. Боится он этого, оставаясь один, и теперь. Юнг эту
же фобию может объяснить иначе: тесное пространство, обступающее человека со
всех сторон — враг, от которого некуда скрыться, который повсюду вокруг.
Причем, враг бездушный, неживой, подобный страшной машине. В тесном
помещении человек остается как бы один на один с целым злобным, враждебным,
неживым миром. В психике этого человека, таким образом, господствует архетип
врага.
Степан Самойлович с трудом сдерживал несогласие, взмахивал то и дело
руками, закатывал глаза — но, все-таки, молчал.
— Это, — продолжала Зоя, — пример объяснения крайнего случая, фобии.
Но точно так же объясняется и любое человеческое переживание! За каждой
мыслью, каждым поступком человека скрываются определенные мифологические
образы, проявления базовых архетипов...
— Меня одолевает архетип, выражаемый мифологемой "Заблудился! Не знаю
куда идти!" — в смысле: хватит языком молоть, — сказал Мишенька. — Я
больше не могу! — он встал и опять ушел.
— А меня, — встал Паша, — архетип, выражаемый мифологемой "Чистота,
очищение". Да, Зоя? В смысле — я пошел поссать.
Он тоже, шатаясь, ушел. Юра закрыл глаза, почувствовал вдруг запах
волос Ларисы, все еще лежавшей головой на его плече. Потом услышал голос
Степана Самойловича:
— Я думаю, ты понимаешь...
— Извини, Степа, я специально все так упрощала! — ответила Зоя. --
Какая им разница? Почувствуют Юнга — и хорошо. Потом уже в тонкостях
разберутся.
Юра открыл глаза. Степан Самойлович, Зоя и Сережа чокались бокалами.
"Без меня, гады..." Закрыв глаза, он опять принюхался к запаху волос
Ларисы.
— Самое лучшее, что лично я нашел в Юнге, — сказал Степан Самойлович,
— это, конечно, понятие коллективного бессознательного, но еще, самое-самое
лучшее — термин "нуминозное".
— А это что? — раздался голос Паши. "О господи! Я больше этого не
вынесу!" — Юре захотелось вскочить и выбежать из комнаты. Но для этого
пришлось бы потревожить Ларису. Юра остался.
— Нуминозное, — сказала Зоя, — это и есть то, что нас за руку, язык,
мысли дергает. Некоторые называют это богом. Это все, что не есть сам
человек, что вне его личности, самосознания, воли, но что при этом, на эту
личность постоянно влияет, воздействует.
"Сейчас это нуминозное вывернет им на стол все, что я сегодня съел. Все
их отравленные грибы. Я сам не хочу этого, а нуминозное — вывернет! Еще
иначе: сблевнем, с божьей помощью!.." Пришлось встать (Лариса еще сильнее
поджала ноги, пропуская Юру) и, по стеночке, потом — ухватившись за шкаф,
выйти.
Стало чуть легче.
Шатаясь он побрел из туалета обратно. Мимо прошла Зоя. У вешалки
раздевалась вернувшаяся, наконец, Лена.
— Ты вернулась! — закричал Юра. Они обнялись.
— А ты, похоже, времени не терял. Фу. Пьянь.
— Да, пьянь, — проворчал Юра. — А вот ты где была?
— Да так. Ерунда, не важно. Пойдем! Они вернулись в комнату.
— Экий интим тут устроили, — удивилась Лена. — И серьезные все
какие... Что это с вами?
— С нами как раз ничего. Ты вот — куда моталась? — спросил Степан
Самойлович.
— Да отстаньте вы! По делам.
— Ну, удачно? Это самое главное, чтоб удачно, — бодро сказал
Мишенька.
— Удачно, удачно... — огрызнулась Лена. Зоя почему-то засмеялась. --
Дура, — обиделась на нее Лена.
— Штрафную! — сказал Мишенька, открывая новую бутылку.
— А можно и две, — порекомендовал Паша. — Пей! И после первой — не
смей закусывать! Смотри мне!
— Отвяжитесь, — Лена выпила водку, потянулась к грибам.
— Осторожно! — хором сказали Мишенька и Паша.
— Они ядовитые... — тихо объяснил Юра. — Я уже ходил блевать. Вдруг
он заметил, что за столом нет Ларисы. Ушла к своим — как их? — кажется,
Костя и Илья... Они сидели теперь там втроем прямо на полу, Лариса смеялась,
Костя, размахивая руками, рассказывал ей что-то негромко. Потом, еще тише,
стала говорить что-то Лариса. "...Фрейдисты..." — разобрал Юра. Теперь они
захохотали уже втроем. Юра разозлился.
— ...Ну хорошо, любой удлиненный предмет — фаллический символ, --
говорил Паша Степану Самойловичу, тот кивал. Зоя шепталась о чем-то с
Сережей.
"Молчал весь вечер, ублюдок. А теперь — шепчется. Ухо, небось,
обслюнявил..."
— Юра! — сказал Мишенька. — Давай выпьем! Юра взял бокал: — За
тебя, Лена! За успех твоих таинственных дел. И вообще... — он выпил. Лена
хмуро промолчала.
— Что-то, все-таки, у тебя не так, да? — спросил Лену Мишенька. — Не
мучай себя. Расскажи! Что стряслось?..
— Правда, — Юра попытался улыбнуться.
— Отвяжитесь! — злобно буркнула Лена. Мишенька и Юра переглянулись.
— Они и меня под конец своим Фрейдом достали, — сказал Мишеньке Юра.
Тот только горько ухмыльнулся: "Понимаешь, — мол, — меня теперь?.."
— Ну хорошо: кипарис — фаллический символ, — говорил Паша, --
Эйфелева башня — фаллический символ, но ведь...
— Прекратите!!! — заорал Мишенька. — Что, других тем нет? Лариса,
Костя и Илья опять захохотали.
— Действительно, мальчики, что вы все о каких-то гадостях, — сказала
хмуро Лена. — Лучше бы о чем-то умном поговорили.
Юра не выдержал, вскочил и, чуть не опрокинув торшер, ушел на кухню. 3а
ним вышел и Степан Самойлович. Сев напротив, он поставил локти на стол,
застеленный темно-коричневой клеенкой, оперся подбородком на ладони и молча
смотрел на Юру. Юра различил четыре своих маленьких отражения — два в
стеклах очков, два в карих зрачках Степана Самойловича.
— Достал ты меня, Степан, сегодня своим Фрейдом.
Степан Самойлович пожал плечами.
Пришел Мишенька с бутылкой. Выпили по чайной чашечке, еще посидели
молча. Внизу за окном кто-то пьяно заорал. У соседей за стенкой включили
телевизор.
— Почему все так гадко, а?.. — тихонько спросил Юра.
— Ты же не любишь умных бесед, — так же тихо ответил Степан
Самойлович, закуривая.
— А ты без умничанья попробуй. Без цитат, без имен. Ты же не можешь!..
— Что попробовать? Ответить на твой тоскливо-кретинический вопрос?.. И
самому при этом не показаться кретином?.. Тем более, что ты и сам прекрасно
знаешь, что я отвечу.
Юра удивился: он не знал.
Мишенька вдруг засмеялся: — А знаете, — сказал он, — что я вчера
подумал? Ехал в автобусе, давка, теснота. Вдруг я тихонько пукнул! Никто не
заметил, мотор гудит, а мне все равно — неловко стало, стыдно так.
Внимательно рассмотрел все лица вокруг — полная безучастность, неподвижные
взгляды. И мне показалось, что даже... э... слишком как-то неподвижные. Как
бы искусственно. Тут-то я и испугался: а вдруг у них у всех уши не так, как
у меня устроены? Вдруг только я не слышу когда, тихо пукаю, а все остальные
люди прекрасно все это слышат?! И вот — только вида не подают. А я,
мерзавец!.. Мне просто сквозь землю захотелось провалиться...
— А еще другое бывает, — тихо сказал Степан Самойлович. — Когда
подумаешь об окружающих какую-нибудь гадость и вдруг испугаешься: а вдруг
они все телепаты? Все люди вокруг? Только условились тебе в этом не
признаваться. Вдруг они и эту твою догадку прочли? И все равно — про себя
хохочут, в душе,
...Закладка в соц.сетях
