Жанр: Философия
Максимы, Характеры, Анекдоты.
...воления прочесть
ему похвальный отзыв о нем, который содержался в надгробном слове
маршалу де Боль-Илю, произнесенном отцом Невилем. Иезуит прочел
этот отзыв по авторской рукописи, и министр узнал почерк. Тем не менее
отомстил он отцу Невилю лишь одним-велел передать ему, что надгробные
речи получаются у него лучше, чем памятные записки на имя короля.
Будучи генеральным контролером финансов, г-н д'Энво обратился
к королю с просьбой дозволить ему вступить в брак. Король, уже знавший,
кто невеста, ответил: оВы для нее недостаточно богатып. Когда же
д'Энво намекнул на то, что этот недостаток искупается его должностью,
король возразил: оО, нет1 Место можно и потерять, а жена останетсяп.
У г-на де Шуазеля ужинали бретонские депутаты, один из которых,
человек на вид весьма степенный, за весь вечер не промолвил ни слова.
Герцог де Грамон, пораженный его внешностью, сказал шевалье де Куру,
командиру полка швейцарцев:
- Хотел бы я знать, какие речи можно услышать от такого человека!
Шевалье немедленно обратился к молчальнику.
- Из какого вы города, сударь?
- Из Сен-Мало.
- Из Сен-Мало? Так это ваш город охраняют собаки? Вот
странно !
- А что в этом странного? Охраняют же короля швейцарцы! - ответил
степенный бретонец.
Во время американской войны некий шотландец спросил француза,
указывая ему на кучку пленных американцев: оВы сражались за своего
государя, я - за своего, но за кого дрались эти люди?п. Такой вопрос
сделал бы честь тому королю страны Пегу, который чуть не умер со
смеху, узнав, что у венецианцев нет короля.
Случилось так, что меня очень сильно взволновала какая-то несправедливость.
Видя это, один старый человек сказал мне: оМилый мальчик,
мчитесь у жизни примиряться с жизньюп.
До назначения своего генеральным контролером финансов г-н Орри
был весьма близок с аббатом де Ла Галезьером. Когда же он получил эту
должность, его привратник, переименованный отныне в швейцара, сделал
вид, что не узнает аббата. оДруг мой,-сказал ему де Ла Галезьерне
опережай событий: твой хозяин еще не успел зазнатьсяп.
Некая девяностолетняя старуха сказала г-ну де Фонтенелю, которому
было тогда девяносто пять: оСмерть забыла о насп. - оТс-с!п, - ответил
Фонтенель, приложив палец к губам.
Нос у г-жи де Немур был длинный и крючковатый, губы алые;
г-н де Бандам говорил о ней: оОна похожа на попугая, который ест
вишнюп.
Застав у своей любовницы г-на де Бриссака, принц де Шараде
сказал ему: оВыйдите!п.-оМонсеньера-ответил де Бриссак,-Bаши
предки сказали бы: ¦Выйдем!"п.
В дни ссоры Дидро и Руссо г-н де Кастри с негодованием заметил
г-ну де Р*, который впоследствии и пересказал мне его слова: оНевероятно!
У всех на языке только эти люди, хотя у них нет ни положения
в обществе, ни даже своего дома: они ведь и живут-то на чердаках.
Не могу к этому привыкнуть!п.
Гостя у г-жи дю Шатле, Вольтер разговорился в ее будуаре с аббатов
Миньо, тогда еще совсем ребенком. Он посадил мальчика к себе и;
колени и принялся его поучать: оДруг мой, успеха в жизни добиваете?
лишь тот, кого поддерживают женщины. Значит, их нужно изучать. За.
помните же, что все они-лгуньи и шлюхип.-оКак все? Что вы мелете
сударь?п,-вспыхнула г-жа дю Шатле. оСударыня,-возразил Воль.
тер,-детей грешно обманывать!п.
Когда г-н де Тюренн обедал у г-на де Ламуаньона, хозяин спросим
своего неустрашимого гостя, не приходилось ли ему испытывать перед
боем известную робость. оПриходилось,-ответил Тюренн.-В таких
случаях я места себе не нахожу от волнения. Но в армии немало офицеров
и еще больше солдат, которые не знают, что такое страхп.
Собираясь написать книгу, грозившую ему серьезными неприятностами,
Дидро рассказал о своем намерении кому-то из друзей, но попросил
его держать это в секрете. Друг, хорошо знавший Дидро, ответил:
оА вы-то мне обещаете, что не проболтаетесь?п. Он оказался прав: Дидро
сам все и разгласил.
Г-н де Можирон совершил поступок настолько гнусный, что, когда
мне рассказали эту историю, я поначалу счел ее клеветой. Когда он был
в армии, повара его арестовали за мародерство. Можирону доложили
об этом. оПоваром своим я вполне доволен, но вот помощник у него
никудышныйп,-ответил он, велел позвать беднягу и послал его с письмом
к главному прево. Несчастный отнес письмо, был схвачен и повешен,
несмотря на все его уверения в своей невиновности.
Я советовал г-ну де Л* вступить в брак: партия казалась мне удачной.
оЗачем мне жениться?-удивился де Л*.-Если я обзаведусь женой,
то в лучшем случае избегну рогов, и только, тогда как оставшись
холост, уж наверняка не сделаюсь рогоносцемп.
Фонтенель написал оперу, где, к негодованию ханжей, был выведен
хор жрецов. Архиепископ парижский потребовал исключить этот номер.
оЯ не трогаю его священников, пусть и он не трогает моихп,-ответил
Фонтенель.
Король прусский признавался Даламберу, что принц Фердинанд наверняка
был бы разбит под Минденом, если бы де Бройль перешел
в атаку и тем самым оказал помощь де Контаду. Когда семейство де Кройлей
велело спросить у Даламбера, действительно ли Фридрих II сказал
эти слова, Д'аламбер ответил утвердительно.
Некий придворный говаривал: оСо мной не так просто поссориться -
я не до всякого снисхожуп.
Умирающего Фонтенеля спросили: оКак вы себя чувствуете?п. -
оЧувствую, что уже ничего не чувствуюп,-отозвался он.
Станислав, король польский, был очень ласков с аббатом Порке, но
ничего для него не сделал. Когда аббат посетовал на это, Станислав ответил:
оВо многом виноваты вы сами, мой дорогой аббат. Вы ведете
слишком вольные речи и, говорят, даже не верите в бога. Пора уже остепениться
и уверовать. Даю вам на это годп.
Один из друзей г-на Тюрго долгое время не виделся с ним. Когда
они встретились, Тюрго сказал: оС тех пор как меня назначили министром,
я у вас в опалеп.
Однажды Людовик XV отказал своему камердинеру Лебедю в двадцати
пяти тысячах франков на содержание личных апартаментов короля.
Лебедь просил выдать ему эту сумму из собственной кассы государя, Людовик
же велел ему обратиться в казначейство. оС какой мне стати выслушивать
отказы чиновников и терпеть их придирки, когда у вас там
несколько миллионов?п,-заворчал Лебедь. оС такой, что я не люблю
выкладывать свои денежки,-отпарировал король.-Надо всегда иметь
кое-что на черный деньп. (Анекдот, рассказанный Лебедем г-ну Бюше).
Покойный король состоял, как известно, в тайной переписке с графом
де Бройлем. Когда речь зашла о выборе посла в Швецию, граф предложил
назначить на эту должность г-на де Верженна, который после
возвращения из Константинополя жил у себя в поместье, вдали от двора.
Король не соглашался, граф настаивал. На поле последнего его письма -
в письмах к королю полагалось оставлять поле шириной в полстраницыЛюдовик
XV начертал: оВыбор ваш не одобряю, но вынужден согласиться.
Пусть де Верженн едет, но я запрещаю ему брать с собой свою
противную женуп. (Анекдот, рассказанный Фавье, который лично видел
в руках у графа де Бройля письмо с королевской резолюцией).
Многих удивляло, почему г-же Дюбарри так долго не удается свалить
герцога де Шуазеля. Ларчик же открывался просто: когда положение
герцога становилось особенно шатким, он испрашивал у короля аудиенцию
или отправлялся к нему с докладом и осведомлялся, как прикажет государь
распорядиться пятью-шестью миллионами, которые он, Шуазель,
сумел сэкономить по военному министерству и считает ненужным возвращать
в казначейство. Отлично понимая, что все это означает, Людовик
XV отвечал: оПоговорите с Бертеном и передайте ему три миллиона
на такие-то нужды; остальное я дарю вамп. Словом, король делился
с министром и, сомневаясь, что преемник последнего окажется столь же
покладист, не увольнял Шуазеля в отставку вопреки всем проискам
г-жи Дюбарри.
Во время подписания торгового договора 1786 года г-н Хэррис,
известный лондонский негоциант, находившийся тогда в Париже. говорил
знакомым французам: оПолагаю, что этот договор обойдется Франции
в миллион фунтов ежегодно, но так будет лишь в течение первых
двадцати пяти-тридцати лет, а затем баланс выправитсяп.
Известно, что г-н де Морена отличался крайним легкомыслием. Вот
новое тому доказательство. Из надежных, но тайных источников г-ну Франсису
стало известно, что Испания вмешается в американскую войну
за независимость не раньше 1780 года. Он сообщил об этом г-ну де Мо*епа.
Прошел год, Испания не выступила, и Франсис приобрел репутацию
провидца. Г-н де Верженн призвал его и спросил, почему он распространяет
подобный слух. оПотому что этот слух вереип,-ответил Фран1ч1с.
Тогда министр со всей вельможной надменностью потребовал, чтобы
Франсис рассказал, на чем основано такое его заявление. Франснс возразил,
что это его личный секрет, которым он вовсе не обязан делиться
с правительством, поскольку на службе не состоит. К тому же, добавил
Франсис, он давно передал все эти сведения г-ну Морена, хотя п умолчал,
откуда их получил. Де Верженн удивился и попросил у Морена объяснений.
Тот ответил: оЯ в самом деле знал об этом, да все забывал вам
сказатьп.
Г-н де Трессан, некогда любовник г-жи де Жанлис и отец двоих ее
детей, под старость решил проведать своих отпрысков и приехал в Сийери,
одно из их поместий. Они лично проводили гостя в отведенную ему
спальню и откинули полог кровати, над которой заранее велели повесить
портрет своей покойной матери. Де Трессан обнял их, прослезился, они
тоже расчувствовались, и произошла трогательная, но до неприличия
смешная сцена.
Герцогу де Шуазелю страшно хотелось заполучить обратно письма,
написанные им де Калонну в связи с делом де Ла Щалоте но признаться
в этом прямо казалось ему слишком опасным. В результате между
ним и Каленном произошла забавная сцена. К-алонн поочередно вынимал
из портфеля тщательно пронумерованные письма и пробегал их, всяким
раз прибавляя: оВот это лучше бы сжечь!п - и отпуская иные насмешливые
замечания. Шуазель изо всех сил старался делать вид, что не придает
никакого значения происходящему, а Калонн, наслаждаясь его терзаниями,
приговаривал: оДело, которое мне ничем не грозит, утрачивает в моих
глазах всякий интересп. Любопытнее всего, однако, другое. Узнав об
этой сцено, д'Эгийон написал Калонну: оМне стало известно, сударь, что
вы сожгли письма г-на де Шуазеля, относящиеся к делу де Ла Шалоте.
Что до моих, прошу сохранить их в целостип.
Некий очень бедный человек, написавший крамольную книгу, воскликнул:
оКогда же меня засадят в Бастилию, черт побери! Мне уже срок
платить за квартируп.
Когда Монтазе, сделавшись архиепископом Лионским, вступал в должность,
старуха канонисса де*, сестра кардинала де Тансена, сделала
ему комплимент насчет его успехов у женщин и поздравила с сыном, которого
родила от него г-жа де Мазарини. Прелат стал отпираться и сказал:
оДа будет вам известно, сударыня, что клевета не щадит даже вас.
История, которую рассказывают обо мне и госпоже де Мазарини, столь же
правдива, как и сплетни о вас и господине кардиналеп. - оВ таком случае
ребенок несомненно вашп,-невозмутимо ответила канонисса.
Накануне лиссабонского землетрясения португальская королевская
чета уехала в Белен на бой быков, что и спасло ее. Король-это факт,
за достоверность которого ручались мне многие французы, жившие тогда
в Португалии,-так никогда и не узнал истинных размеров катастрофы.
Сперва ему говорили, что разрушен десяток домов, затем - что разрушмю
несколько церквей; в Лиссабон он больше не вернулся и оказался единственным
человеком в Европе, на представлявшим себе, какое бедствие
постигло его столицу, хотя находился он всего в одном лье от нее.
Г-жа де К* сказала г-ну Б*: оЯ люблю вас за. . .я. - оАх, сударыням-пылко
прервал он ее. - Если вы знаете - за что, я пропал1п.
Я знал мизантропа, который в хорошие минуты говаривал: оОхотно
допускаю, что на свете бывают и порядочные люди, только никому неизвестно,
где их искатьп.
Однажды во время сражения маршал де Бройль упорно не хотел
покинуть место, где он бесцельно подвергал себя опасности. Друзья
тщетно доказывали ему, что он не вправе попусту рисковать жизнью.
Наконец, один из них, г-н де Жокур, подошел к де Бройлю и шепнул:
к Не забывайте, господин маршал: если вас убьют, командование перейдет
к г-ну де Рутуп (так звали самого бездарного из генерал-лейтенантов).
При мысли о том, чем это грозило бы армии, де Бройль немедленно покинул
опасное место.
Принц Конти не любил г-на де Силуэта и дурно отзывался о нем.
Однажды Людовик XV сказал принцу: оА ведь кое-кто считает, что его
надо сделать генеральным контролеромп. - оЗнаю, - ответил принц. -
Поэтому я прошу ваше величество не выдавать меня, если он все-таки
получит эту должностьп. Когда назначение Силуэта состоялось, король
не замедлил сообщить об этом принцу и добавил: оЯ не забуду своего
обещания, тем более что вы ведете тяжбу, которую должен рассматривать
кабинетп. (Анекдот, рассказанный г-жой де Буффлер).
В день смерти г-жи де Шатору Людовик XV был очень удручен;
печаль свою он излил в весьма примечательной фразе: оКак ужасно, что
мне придется скорбеть еще так долго-я ведь доживу по крайней мере
до девяноста лет1п. Этот анекдот сообщила при мне г-жа де Люксембург,
своими ушами слышавшая восклицание короля. оЯ рассказала вб этом
лишь после кончины Людовика XVп, - прибавила она. Слова Людовика
XV действительно стоит сделать достоянием гласности-так причудливо
смешались в них любовь и эгоизм.
Некто пил превосходное вино, но от похвал воздерживался. Тогда
*озяин дома велел подать ему другое, гораздо хуже сортом. оХорошее
вино!п,-сказал молчальник. оНо это же пойло за десять су, тогда как
то, что вы пили раньше,-истинный нектар!п,-воскликнул хозяин.
оЗнаю,-ответил гость.-Потому я о нем ничего и не сказал: оно в похвалах
не нуждалосьп.
Чтобы не осквернять слово оримлянинп, Дюкло всегда называл современных
римлян оитальянцами из Римап.
оДаже в юности, - говаривал мне М*, - мне нравилось увлекать женщин,
а не соблазнять их и уж подавно не развращатьп.
В разговоре со мной М* заметил: оЯ бываю только у тех, кого почитаю
людьми более достойными, чем я сам: не такой уж я бездельник,
чтобы ходить в гости по каким-нибудь иным побуждениямп.
М* говорил: оХотя над браком принято смеяться, я не вижу ничего
смешного в супружеском союзе шестидесятилетнего мужчины и женщины
лет на пять помоложеп.
Г-н де Л* сказал мне о г-не де Р*: оЭто сосуд, куда общество сливает
свой яд. Он копит его как жаба,* источает как гадюкап.
О г-не де Каление, который был отставлен от должности, после того
как обнародовал дефицит, говорили: оЕго не трогали, пока он поджигал,
но наказали, чуть только он стал бить в набатп.
Как-то раз я беседовал с г-ном де В*, человеком, который, видимо,
избыл свои иллюзии еще в том возрасте, когда люди обычно сохраняют
способность к пылким чувствам. Я дал ему понять, что удивлен его бесстрастностью.
оЧто может интересовать человека, который изведал все? -
невозмутимо ответил он. - В свое время я, как и другие, был любовником
светской дамы, игрушкой кокетки, забавой распутницы, орудием
интриганки. Что мне еще остается?п.-оСтать другом хорошей женщинып.
- оНу, такие встречаются только в романахп.
оУверяю вас,-сказал М* одному очень богатому человеку, - я отнюдь
не нуждаюсь в том, чего у меня нетп.
Когда М* предложили должность, сопряженную с обязанностями, которые
были бы слишком тягостны при его щепетильности, он ответила
оЭто место не отвечает моим честолюбивым замыслам - ни тем, что я лелею
сам, ни тем, что вынужден питать в силу своего пополненияп.
Некоего острослова, прочитавшего маленькие трактаты Даламоерн
о красноречии, поэзии и оде, спросили, что он думает об этих сочинениях..
оНе каждый любит есть всухомяткуп,-ответил он.
М* говорил: оЯ отвергаю те блага, что добываются с помощью протекции,
готов, пожалуй, с признательностью принять те, что приносит нам
заслуженная репутация, но ценю лишь те, что дарует нам дружбап.
М*, который коллекционировал речи, произнесенные при вступлении
во Французскую академию, говаривал мне: оКогда я перелистываю их,
мне так и кажется, будто передо мною обгорелые остовы ракет-остатки
фейерверка, что устраивают в Иванову ночьп.
М* спросили, какое свойство делает человека особенно приятным
в обществе. оУмение нравитьсяп,-ответил он.
Одному человеку, некогда облагодетельствованному М*, сказали, что
последний ненавидит его. оПозволю себе взять ваши слова под сомнение,
- ответил он. - Насколько мне изнсстно, М* никогда не пытался
поколебать мое уважение, к самому себе, а ведь оно-единственное чувство,
питать которое меня обязывает моя признательность М*п.
М* всегда упорно отстаивает свои взгляды. Он мог бы даже прослыть
человеком последовательным, не будь так глупо то, чему он следует, и
пошел бы довольно далеко, если бы руководился убеждениями, а не
предубеждениями.
Некая юная особа, мать которой весьма раздражало то обстоятельство,
что дочери ее уже тринадцать, однажды в разговоре со мной призналась:
оМне хочется попросить у нее прощения за то, что она меня родилап.
М*, известный литератор, за три года ни разу не удосужился попросить,
чтобы его представили кому-нибудь из иностранных государей, то и
дело посещавших Францию. Когда я осведомился о причинах подобной
непредприимчивости, М* ответил: оВ театре жизни я люблю лишь те
сцены, где коллизии просты и естественны. Я понимаю, например, что и
км связывает отца с сыном, женщину с любовником, друга с другом,
сановника с искателем места, даже покупателя с продавцом и так далее.
В сценах же вроде аудиенции у иностранного государя, где все подчинено
этикету и даже диалог как бы расписан заранее, нет, на мой взгляд, никакого
смысла; поэтому они не вызывают у меня интереса. Предпочитаю
итальянскую комедию-там по крайней мере импровизируютп.***
В последние годы общественное мнение все сильнее влияет на государстренные
дела, назначение сановников, выбор министров. Вот почему М*,
желая посодействовать карьере одного своего знакомого, сказал г-ну
де Л*: оБудьте добры, устройте ему немного общественного мненияп.
Я спросил г-на Н*, почему он не бывает в свете. оПотому что я разлюбил
женщин и узнал мужчинп,-ответил он.
М* сказал о Сент-Ф., человеке без всяких правил и неразборчивом
в средствах: оОн, как собака, не отличает благовония от вонип.
Не без успеха поставив свою первую пиесу в театре, М* преисполнился
спеси и чванства, и тогда кто-то из друзей сказал ему: оДруг мой,
ты сеешь терния на своем собственном пути. Пойдешь по нему сноваизранишь
себе ногип.
Г-н де Б* говаривал: оСтоит лишь вспомнить, кого в обществе хулят
к кого хвалят, как у самого беспорочного человека на свете появляется
желание стать жертвой клеветып.
Некая дама, сын которой из-за чего-то заупрямился, сказала, что все
дети-ужасные эгоисты. оДа, - отозвался М*-У них все наружу:
они еще не приобрели светский лоскп.
Кто-то сказал М*: оВы ведь тоже добиваетесь уваженияп. Вот его
ответ, поразивший меня: оНет. Я просто сам уважаю себя, поэтому порой
меня уважают и другиеп.
Со времен Генриха IV до министерства кардинала де Ломени включительно
наше государство пятьдесят шесть раз отказывалось платить по
своим обязательствам. Вот почему, когда речь заходила о частых банкротствах
французских королей, г-н Д* всегда вспоминал двустишие Расина
:
И свой священный трон порою утверждают
На клятвах, что дают, но редко соблюдают.
Академику М* сказали: оКогда-нибудь и вы женитесьп. Он ответил:
Я долго осмеивал Академию и все-таки попал в нее. Теперь я в вечном
страхе, что и с женитьбой будет то же самоеп.
О мадмуазель, которая чуждалась корыстных расчетов, покорствовала
лишь велениям сердца и хранила верность своему избраннику, М* говорил:
оЭто очаровательная особа, ведущая самый достойный образ жизни,
хотя она и не девица, и не замужняяп.
Один муж предупреждал жену: оСударыня, у этого человека есть на
вас какие-то права - он был неучтив с вами в моем присутствии. Я этого
не потерплю. Пусть он грубит вам, когда вы с ним наедине; но не оказывать
вам уважения, когда я рядом, значит оскорблять меняп.
Однажды мой сосед по столу, указав на женщину, что сидела напротив
него, спросил меня, не жена ли она человеку, сидящему рядом с нем.
Я же, заметив, что последний за все время не перемолвился с нею ни
единым словом, ответил: оОдно из двух, сударь: либо они незнакомы,
либо она его женап.
Я спросил г-на де* женится ли он когда-нибудь. оНе думаю, - ответил
он и, рассмеявшись, добавил: -Я не ищу женщину, которая мне
подошла бы; более того, я даже не боюсь ее встретитьп.
Я спросил г-на де Т*, почему он пренебрегает своим талантом и, по
всей видимости, совершенно равнодушен к славе. Вот дословно его ответ:
"Когда потерпел кораблекрушение мой интерес к людям, вместе с ним
пошло на дно и мое честолюбиеп.
Некоему скромному человеку сказали: оИ в спуде, под которым таится
добродетель, порою бывают щелип.
Когда М* попробовали вызвать на разговор о различных злоупотреблениях
в общественной и частной жизни, он холодно отпарировал: оЯ каждый
день расширяю список предметов, о которых не говорю. Мудрее чс-?х
тот, у кого такой список особенно обширенп.
оЯ, - говорил г-н Д* - охотно предложил бы клеветникам и людям
злокозненным такой уговор. Первым я сказал бы: ¦Можете клеветать на
меня, но при одном условии: повод для клеветы (то есть какой-нибудь
незначительный, а порой и похвальный поступок) даю я сам, а клевета
.лишь вышивает по канве, не выдумывая ни фактов, ни обстоятельств.
Короче говоря, ваше дело-форма, а не содержание". Строящим козни
я сказал бы: ¦Злоумышляйте против меня, сделайте милость, но извлекайте
из этого хоть какую-нибудь выгоду. Короче говоря, откажитесь от
сбыкновения вредить только ради удовольствия - ведь у вас есть такое
обыкновение" п .
Об одном нею-сном, но трусливом фехтовальщике, человеке остроумном
и обходительном с женщинами, но бессильном в постели, говорили:
оШпага у него острая, в речах он тоже остер, но клинок его всегда
гнется - он боится и дуэли, и любвип.
оВесьма досадно,-сетовал М*,-что мы так уронили значение рогов.
Я хочу сказать, что на них никто теперь не обращает внимания.
В былое время они давали их носителю определенное положение в светска
него смотрели, как в наши дни смотрят, например, на игрока. А ныне
рогоносца просто не замечаютп.
Однажды, беседуя со мной о любви к уединению, г-н де Л*, известный
мизантроп, заметил: оНужно черт знает как сильно любить человека,
чтобы выдерживать его общество!п.
М* радуется, когда его называют человеком злым, точно так же как
иезуиты бывали довольны, когда их называли цареубийцами. Гордыня
всегда стремится управлять слабостью с помощью страха.
Один холостяк, которого настоятельно уговаривали жениться, шутливо
возразил: оДа спасет меня господь от женщин - от брака я спасусь и
с ам п .
Некто разглагольствовал о том, что публику следует уважать. оДа, -
согласился М*, - этого требует осторожность. Торговок презирают все.
но разве кто-нибудь рискнет задеть их, проходя через рынок?п.
Я спросил г-на Р*, человека весьма умного и одаренного, почему он
никак не проявил себя в дни революции 1789 года. Он ответил: оЗа тридцать
лет я столько раз убеждался в порочности людей, взятых поодиночке,
что уже не жду от них ничего хорошего и тогда, когда они собираются
вместеп.
оУчреждение, именуемое полицией,-шутила г-жа де*, - должно быть,
.я в самом деле ужасное место. Недаром англичане боятся ее больше, чем
воров и убийц, а турки-больше, чем чумып.
оВсего несноснее в обществе-это, во-первых, плуты, а, во-вторых,
порядочные люди,-говорил мне г-н де Л* - Чтобы сделать жизнь в нем
сколько-нибудь терпимой, надо истребить первых и отучить от слабодушия
вторых, а это столь же просто, как разрушить ад и перестроить
райп.
Д* немало удивлялся, видя, что г-н де Л*, человек весьма влиятельный,
не в силах помочь своему другу. А дело было только в том, что
слабохарактерность де Л* сводила на нет все выгоды его положения.
Тот, чья сила не подкреплена решительностью, все равно что бессилен.
Г-жа де Ф* считает, что главное во всяком деле-умно и красноречиво
высказаться о нем, а все остальное приложится само собой.
Если бы какая-нибудь из ее подруг делала то, что она, г-жа де Ф*, советует,
из них двоих вышел бы один отличный философ. Г-н де* метко
.сказал про нее: оОна отлично описывает действие слабительного, а потом
удивляется, почему ее тут же не прослабилоп.
Один острослов следующим образом описал Версаль: оЭто такое
место, где, даже опускаясь, надо делать вид, что поднимаешься; иными
словами, где надо гордиться тем, что вы знаетесь с людьми, знаться с которыми
зазорноп.
М* говорил мне, что в общении с женщинами ему неизменно помогали
такие правила: оВсегда хорошо отзывайся о женщинах вообще, хвали тех,
кто тебе нравится, а об остальных не говори вовсе; водись с ними поменьше,
остерегайся им доверять и не допускай, чтобы твое счастье зависело
от одной из них, пусть даже самой лучшейп.
Некий философ признался мне, что, познакомившись с государственным
устройством и порядками у различных народов, он сохранил интерес
лишь к дикарям и детям. Первых он изучает по книгам путешественников,
за вторыми наблюдает в повседневной жизни.
Г-жа де* говорила о г-не де Б*: оЭто человек порядочный, но неумный
и неуживчивый. Он - точь-в-точь окунь: безвреден для здоровья, но безвкусен
и костистп.
М* не столько обуздывает свои страсти, сколько подавляет их. Он
сам признавался мне: оЯ вроде наездника, не умеющего сладить с лошадью,
которая понесла. Он убивает ее из пистолета и валится наземь
вместе с неюп.
Я спросил у М*, почему он отказался от многих предложенных ему
мест. оХочу быть человеком, а не действующим лицомп,-ответил он.
оРазве вы сами не видите,-говорил М*,-что я был бы ничем,
если бы не моя добрая слава? Стоит мне поскользнуться, как я слабеют
стоит мне оступиться, как я падаюп.
Весьма примечательно, что Кребильон и Бернар, пламенно воспевавшие-один
в пр
...Закладка в соц.сетях
