Жанр: Философия
Сочинения в двух томах. т 2.
...ромном расстоянии? Или [что общего имеют] с головой дракона
пять звезд, о которых говорит Арат:
По две звезды на висках и у глаз и одна, что пониже,
Крайнее место зубов занимает огромного зверя [22]?
189
Впрочем, как мы сказали выше [23], у тех, кто родился под одним и тем же
животным, не являются одинаковыми пи наружный вид, ни нравы. Правда, они
утверждают, что эти различия способны производить те части, на которые делится
каждое животное и [так называемые] минуты [24]. Но это опять невозможно. Мы ведь
уже показали [25], что невозможно соблюсти точность в отождествлении момента
рождения и наблюдения гороскопа.
Далее, одно из двух: или родившийся становится мужественным, потому что
[соответствующее] животное носит название Льва, или потому, что вследствие
воздействия на воздух со стороны небесного Льва подобным становится и
расположение рождающегося человека. Однако нет никакого вероятия, чтобы человек
становился мужественным из-за того, что животное, являющееся гороскопом,
получило название Льва. Ведь на этом основании нужно было бы, чтобы
мужественными оказывались и те люди, которые родились и воспитывались вместе с
земным львом, поскольку называется львом то животное, одновременно с которым они
воспитывались. Если же [это происходит] вследствие изменения воздуха, то какое
это имеет значение для установления различий в жизни? Ведь определенное
растворение воздуха, возможно, еще связано с тем, что рождающееся оказывается
сильно телом и дико нравом, но воздух, насколько это можно заметить, нисколько
не содействует тому, чтобы рождающееся становилось теснимым долгами, или чтобы
оно было царем, или было в оковах, или имело мало детей, или мало братьев, или
что бы то ни было. И в свою очередь если тот, кто родился в тот момент, когда
гороскопом была Дева, оказывается с длинными гладкими волосами, миловидным и с
белой кожей [26], то нужно было бы, чтобы никто из эфиопов не имел Девы в
качестве гороскопа, потому что иначе надо было бы согласиться, что эфиоп -
белый, миловидный и имеет длинные гладкие волосы. А это уж нелепее всего.
Да и вообще, если они говорят, что различия человеческих жизней указываются им
не звездами, но что они сами наблюдают их при помощи взаимоотношения звезд, то я
утверждаю, что если предсказание хочет стать надежным, необходимо, чтобы одно и
то же взаимоотношение звезд наблюдалось не один раз для чьей-нибудь жизни, но и
другой раз для другой жизни и третий раз для третьей, чтобы по наблюдениям
наступления событий для всех [случаев] мы смогли
бы узнать, что когда звезды воспринимают подобную конфигурацию, то грядущее
будет, несомненно, таким-то. И как в медицине мы заключаем из наблюдения, что
ранение в сердце является причиной смерти, наблюдая это не только на кончине
Диона, но и Феона, и Сократа, и многих других, так и в математике, если
достоверно то, что такая-то конфигурация звезд указывает на такую-то жизнь, то
это, должно быть, наблюдалось не один раз на одном человеке, но много раз и на
многих. Поскольку же одна и та же конфигурация звезд наблюдается, как они
говорят, через большие промежутки времени, поскольку возвращение великого года
[27] происходит через 9977 лет, то человеческое наблюдение не может
распространиться на столько веков даже при условии единственного возникновения
мира. Если же, как утверждают некоторые, уничтожение мира прерывает это
наблюдение не раз, но много раз или - что в любом случае - происходит частичное
его изменение, то и тогда уничтожается непрерывность исторической традиции.
Вот то существенное, что может быть высказано против халдеев. После этого начнем
новое краткое исследование, направленное против музыкантов.
КНИГА VI
ПРОТИВ МУЗЫКАНТОВ
[1. ВВЕДЕНИЕ]
О музыке говорится в трех смыслах. В первом смысле [она является] некоторой
наукой о мелодии, звуке, о творчестве ритма и подобных предметах, в связи с чем
мы называем музыкантом, например, Аристоксена [1], сына Спинтара. Во втором
смысле [это] - эмпирическое умение, относящееся к инструментам, так что мы
называем музыкантами тех, кто играет на флейте, на гуслях, или арфисток. В этом
собственном значении музыка и имеется в виду у большинства. В переносном же
смысле мы имеем обыкновение называть иногда тем же самым именем и удачное
исполнение в области тех или других предметов. Так, например, мы говорим, что
некоторое произведение отличается музыкальностью даже тогда, когда оно является
видом живописи, и называем музыкальным того живописца, который в нем преуспел
[2].
Однако если музыку можно мыслить в стольких видах, то в настоящее время надлежит
выставить возражения, ей-богу, не против какой-нибудь другой музыки, но той,
которая мыслится в первом значении, поскольку в сравнении с прочими видами
музыки она оказывается наиболее совершенной.
Что касается этих возражений, то, как и в отношении грамматики, они бывают
двоякого рода. Именно, одни пытались более догматическим способом учить, что
музыка не является наукой, необходимой для блаженства, но, скорее, приносит
вред, доказывая это как на основании противоречивости высказываний музыкантов,
так и на основании опровержения их главнейших аргументов. Те же, кто пользуется
больше апориями, отбросивши в сторону подобного рода возражения, полагают, что,
поскольку колеблются основные предположения музыкантов, вся их музыка теряет
право на существование. На этом основании и мы, чтобы
не показалось, будто мы опускаем что-то из их учения, по порядку изложим в
основных чертах общий характер каждого из их положений или утверждений, не
впадая в длинные разъяснения излишних предметов и не сокращая изложение
предметов важных и необходимых, но делая наш рассказ по возможности средним и
умеренным.
[2. ИЗЛОЖЕНИЕ ОБЩИХ ТЕОРИЙ МУЗЫКИ]
По порядку мы начнем прежде всего с того, что обычно болтает о музыке толпа.
Именно, говорят, что если мы принимаем философию, которая делает разумной
человеческую жизнь и приводит в порядок страсти души, то гораздо более того мы
принимаем и музыку, за то что она достигает тех же результатов, что и философия,
распоряжаясь нами не насильственно, но с какой-то чарующей убедительностью. Так,
например, Пифагор, увидевши однажды молодых людей, которые неистовствовали под
влиянием опьянения, так что ничем не отличались от безумных, дал совет
сопровождавшему их флейтисту исполнить для них мелодию в спондаическом размере
[3]. Когда же тот исполнил этот совет, то они внезапно в такой мере перешли в
разумное состояние, как если бы они были трезвыми с самого начала. Далее, первые
в Греции и прославленные своей храбростью спартанцы всегда воевали так, что их
войска вела музыка. Так же и те, кто пользовался советами Солона, выстраивались
под флейту и лиру, совершая ритмические движения с оружием [4]. Но как музыка
ведет неразумных к разуму, а более трусливых она обращает к храбрости, так же
она успокаивает тех, кто распален от гнева. Мы видим, например, у поэта, что
гневающегося Ахилла послы нашли
Сердце свое услаждавшим игрою на форинге звонкой,
Очень красивой на вид, с перемычкой серебряной сверху.
Взял он в добыче се, Гетионов разрушивши город,
Ею он дух услаждал... [5]
как будто бы он ясно сознавал, что музыкальные занятия больше всего способны
преодолевать его настроение. Далее, привычным являлось для других и героев,
когда они уезжали из своей страны и предпринимали далекое плавание, оставлять
музыкантов в качестве самых надежных стражей и разумных смотрителей для своих
жен. При Клитемнестре как раз был такой певец, которому Агамемнон оставил много
поручений относительно ее разумного поведения. Одна- ко хитрый Эгист тотчас же
приказал, чтобы этот певец
...был сослан... на остров бесплодный,
Где и оставлен; и хищные птицы его растерзали [6].
После этого он захватил таким способом беззащитную Клитемнестру и осквернил ее,
убедивши ее, [кроме того], присвоить себе власть Агамемнона. Далее, те, кто
имеет большое значение в философии, как, например, и Платон, утверждают, что
мудрец подобен музыканту, обладающему гармонически настроенной душой [7].
Вследствие этого и Сократ, хотя он уже был в глубокой старости, не стыдился
часто ходить к кифаристу Лампону и порицающим его за это отвечать, что лучше
заслужить упрек в позднем обучении, чем в отсутствии всякого обучения [8].
Притом, говорят, не следует корить древнюю музыку на осповании нынешней музыки,
испорченной и изломанной, если афиняне, проявляя большую предусмотрительность в
деле разумного воспитания и учитывая важность как раз музыки, оставили ее
потомкам в качестве необходимейшей науки. И свидетелем этого является поэт
древней комедии, когда он говорит [9]:
Скажу сначала, смертным жизнь какую доставил я...
Вот вам первое: плача и визга детей было в городе вовсе не слышно.
Нет! Учтивою кучкой по улице шли ребятишки тогда к кифаристу...
Поэтому если музыка в настоящее время размягчает ум какими-то изломанными
мелодиями и женственными ритмами, то это, [говорят], не имеет никакого отношения
к музыке древней и мужественной [10].
Далее, если является полезной для жизни поэзия [11], а ее, как оказывается,
музыка украшает своими мелодиями, доставляя возможность пропеть слова, то
полезной должна оказаться и музыка. Конечно, и поэты тоже называются творцами
мелодий [12]. Кроме того, песни Гомера в старину пелись под лиру. Точно так же и
у трагиков - песня и стасимы, причем последние имели вполне определенный
физический смысл, каковы, например, следующие слова:
Земля величайшая! Зевса Эфир!
Он - прародитель людей и богов!
Она - влаготечные капли росы
Принявшая - смертных родит,
Пищу родит и зверей племена, -
За что справедливо
Дано ей имя Матери Всего [13].
Вообще же музыка исполняется не только для удовольствия любителей, но и [для
сопровождения] гимнов, пиров и жертвоприношений богам. Поэтому она также
обращает ум к ревности о благих делах. Она же является утешением в страданиях.
Поэтому флейты и наигрывают мелодии для людей, пребывающих в скорби, облегчая
[тем самым] страдания последних.
[3. КРИТИКА ОБЩИХ ТЕОРИЙ]
Вот что [можно сказать] в защиту музыки. Против же этого говорится, во-первых,
то, что нельзя сразу же согласиться, будто одни мелодии являются по природе
способными возбуждать душу, а другие ее успокаивать. Ведь подобные вещи
происходят [только] в зависимости от нашего мнения. Именно, подобно тому как
удар грома [14] не указывает, как говорят ученые-эпикурейцы, па появление
какого-то бога, по представляется таковым только простакам и суеверам (поскольку
подобный же удар может происходить одинаковым образом и от взаимного
столкновения других тел [15], как, например, во время вращения жерновов или от
аплодисментов), точно так же и из музыкальных мелодий одни являются такими, а
другие этакими вовсе не по природе, но в зависимости от нашего собственного
представления. Одна и та же мелодия способна, например, возбуждать лошадей, но
не способна возбуждать людей, когда они являются слушателями в театре. Да и
лошадей, пожалуй, мелодии способны не возбуждать, но ошарашивать.
Затем, если музыкальные мелодии даже и являются таковыми, то из-за этого музыка
еще не является полезной для жизни. Она успокаивает настроение не потому, что
она обладает силой, относящейся к разумности, но потому, что она обладает
способностью отвлекать. Вследствие этого стоит только замолкнуть подобным
мелодиям, как наш ум снова возвращается к первоначальному настроению, как будто
бы он и не подвергался лечебному воздействию с их стороны. Поэтому как сон или
вино не разрешают страдания, но его откладывают, вызывая оцепенение,
расслабление и забвение, так и определенного рода мелодия не успокаивает
скорбящую душу или потрясенный гневом рассудок, но, если только [вообще она чтонибудь
производит], она только отвлекает.
Далее, что касается Пифагора [16], то, во-первых, он проявил легкомыслие, если
захотел не во время приводить в разумное состояние пьяных, а не воздержался от
этого. Затем, если даже он и наставил их на путь истины этим способом, то он
свидетельствует тем самым, что флейтисты гораздо больше имеют значение для
наставления в нравственности, чем философы.
Далее, то, что спартанцы воевали под флейту и лиру, является доказательством
сказанного несколько раньше, но не того, что музыка полезна для жизни. Именно,
как носильщики тяжести, или гребцы, или исполняющие какое-нибудь другое трудное
дело пользуются ритмической командой для отвлечения внимания от связанного с
этим делом страдания, точно так же и те, кто пользуется на войне флейтами или
трубами, придумали это не потому, что мелодия способна производить какое-то
возбуждающее действие на настроение и быть причиной мужественной воли, но
потому, что они ревностно старались отвлечь самих себя от беспокойства и
смятения: ведь и некоторые варвары трубят в круглые раковины и сражаются, ударяя
в барабаны, однако ничто из этого [нисколько] не превращает их в храбрецов.
Но то же самое нужно сказать и относительно гневающегося Ахилла, хотя нет ничего
странного в том, что он, будучи влюбчивым и невоздержанным, мог ревностно
заниматься музыкой. Однако, [говорят нам], недаром же герои поручали собственных
жен тем или иным певцам как мудрым стражам, например, Агамемнон свою
Клитемнестру. Но это уже выдумки мифологов, которые сами тут же и уличают самих
себя. В самом деле, если верить в то, что музыка исправляет нравы, то каким же
образом Клитемнестра убила Агамемнона у собственного его очага, как быка в
стойле [17], и каким
же образом Пенелопа допускала в дом Одиссея распутную толпу молодых людей [18]
и, постоянно подавая надежды их похоти и ее возбуждая, затеяла для своего
супруга войну на Итаке более губительную и тяжелую, чем поход на Трою? Далее,
если Платон [19] допускал музыку, то это еще не значит, что она стремится к
блаженству, поскольку и другие, не менее его достойные доверия, вроде Эпикура,
отвергали это занятие, говоря, наоборот, что она лишена всякой пользы и "ленива,
любит вино, небрежна к имуществу" [20]. Глупы, однако, и те, которые для
[доказательства] ее годности связывают с ней пользу, получаемую от поэзии,
поскольку если можно учить о бесполезности поэзии, как это мы говорили в
рассуждении против грамматиков [21], то нисколько не меньше того можно доказать
и то, что если музыка, возникающая в связи с мелодией, может доставлять только
наслаждение, то поэзия, напротив того, возникающая в связи с мыслью, может быть
и полезной и содействовать умственному развитию.
Таков ответ тем, кто пытается защищаться. Непосредственно же против музыки
говорится следующее. Ясно, что в случае пользы она полезна либо потому, что
музыкально образованный человек получает от слушания музыки больше удовольствия
в сравнении с обывателями, либо потому, что нельзя сделаться хорошим человеком,
не получивши предварительно воспитания при помощи этого [слушания], либо потому,
что элементы музыки и знания философских предметов зо являются одними и теми же
(нечто подобное мы говорили выше [22] также относительно грамматики), либо
потому, что мир управляется соответственно гармонии [23], как говорят ученики
Пифагора, и что мы нуждаемся в музыкальных теоремах для понимания [мира как]
целого, либо, [наконец], потому, что определенного рода мелодии действуют на
нравственную сторону души.
Однако невозможно говорить о том, что музыка полезна вследствие того, что
музыканты получают больше удовольствия от слушания музыки в сравнении с
обывателями. Во-первых, это удовольствие не является для обывателей необходимым,
вроде того удовольствия, которое получается от еды, питья или теплоты в случае
голода, жажды или холода. Затем, если даже это является необходимым, то мы можем
получать от этого за
наслаждение и без опытности в музыке. Так, например, младенцы засыпают, когда
слышат мелодическое баюканье, а неразумные животные очаровываются флейтой и
свирелью. Как говорят, дельфины, чтобы получить удовольствие от мелодии флейт
[24], подплывают к гребным судам. Из них, конечно, ни один не имеет ни опыта в
музыке, ни понятия о ней. И по-видимому, как мы получаем удовольствие от кушанья
или вина без всякого кулинарного искусства и дегустаторства, то неужели таким же
образом мы не получим удовольствие, слушая усладительную мелодию, и без всякого
музыкального искусства? Ведь если мы и лучше обывателей воспринимаем техническую
сторону музыки, но зато нисколько не больше получаем от этого удовольствия.
Следовательно, музыку нельзя одобрять на том основании, что знатоки-де получают
от нее более значительное удовольствие.
Также [нельзя говорить о полезности музыки] и на основании того, что она ведет
душу к мудрости. Ведь наоборот, стремлениям к добродетели она препятствует и
оказывает сопротивление, делая молодых людей склонными к распутству и похоти,
поскольку музыкально образованный человек
Всегда охотится за наслажденьем Муз.
Лепив он будет дома и на публике,
Друзьям никто он, кроется невидимо,
Коль верх возьмет над ним томленье сладкое [25].
Точно так же невозможно говорить о ее полезности для блаженства и на основании
того, что она отправляется от тех же самых элементов [26], что и философия, как
это ясно само собой.
Остается, следовательно, [говорить о ее пользе] на основании того, что мир
управляется соответственно гармонии, или говорить о ее пользе на основании того,
что ее мелодии доставляют блаженство. Однако последний аргумент уже
раскритикован как неистинный [27], а что мир устроен соответственно гармонии, то
доказывается разнообразными средствами, что это ложь. Затем, даже если бы это
было истинным, то ничто подобное не служит для блаженства, как не служит для
этого и та гармония, которая создается при помощи инструментов.
Вот какого характера первый тип возражений против музыкантов. Второй же тип
[28], связанный с музыкальными принципами, придерживается более делового
исследования. А именно, поскольку музыка является некоторой наукой о
мелодическом и немелодическом, ритмическом и неритмическом, то если мы докажем
нереальность мелодии и несуществование таких вещей, как ритмы, то мы тем самым
обязательно установим и нереальность самой музыки. Скажем же сначала о мелодиях
и об их реальности, начавши несколько издалека.
[4. ТЕХНИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ МУЗЫКИ]
Итак, звук есть - и с этим всякий согласится - специфический, чувственно
воспринимаемый предмет слухового ощущения. Именно, как восприятие цветов есть
дело только зрения, и восприятие благовония и зловония есть дело только
обоняния, и ощущение сладкого и горького есть дело вкуса, так точно звук
является специфическим предметом ощущения слуха.
Из звуков одни бывают "острыми" (высокими), другие же "тяжелыми" (низкими),
причем то и другое из этого получает свое наименование в метафорическом смысле
от предметов осязания [29]. Именно, подобно тому как житейский обиход называет
острым то, что колет и режет наше осязание, и тяжелым то, что оказывает давление
и утеснение, точно так же [он называет] одни звуки "острыми", как будто бы они
резали наш слух, другие же "тяжелыми", как будто бы они оказывали давление. И
нет ничего странного в том, если мы пользуемся теми или другими метафорами от
предметов осязания, подобно тому как мы называем какой-нибудь звук серым, черным
и белым, исходя из предметов зрения.
Когда звук произносится ровно и на одной ступени, так, что не происходит
никакого отвлечения чувственного восприятия ни в сторону более "тяжелого", ни в
сторону более "острого" звука, то подобный голос называется тоном. В связи с
этим музыканты, давая определение, говорят: "Тон есть локализация мелодического
звука на определенной ступени".
Из тонов одни являются равнозвучными, другие - неравнозвучными. Равнозвучными
[тонами] являются те, которые не различаются между собой по "остроте" и
"тяжести", неравнозвучными же называются те, которые не таковы. Из равнозвучных
топов, как и из неравнозвучных, некоторые называются "острыми", а некоторые
"тяжелыми", а из неравнозвучных тонов одни имеют название диссонансов, другие же
- консонансов, причем диссонансами являются те, которые действуют на слух
нерегулярно и разрозненно, консонансами же те, которые [действуют] более
правильно и непрерывно. Специфическое свойство того и другого рода [тонов]
станет более ясным, если мы воспользуемся аналогией со вкусовыми качествами.
Именно, как из вкусовых предметов одни имеют такой состав, что действуют на
ощущение единственным образом и мягко (таков мед, смешанный с вином, и мед,
смешанный с водой), другие же действуют неодинаково и несходным образом (как,
например, мед, смешанный с уксусом) - ведь каждая из этих смесей вызывает
специфическое качество для вкуса, - точно так же и в области тонов диссонансами
являются те, которые действуют на слух без правильности и рассеянно, а
консонансами являются тоны более правильные. Вот какое существует различие в
тонах у музыкантов.
Описываются у них и известного рода интервалы, соответственно которым звук
движется, или восходя к более "острому" тону, или спускаясь к более "тяжелому"
[30]. Вследствие этого по аналогии одни интервалы носят название консонирующих,
другие - диссонирующих, причем консонирующие те, которые состоят из
консонирующих тонов, диссонирующие же те, которые состоят из тонов
диссонирующих. Из консонирующих интервалов первым и наименьшим музыканты
называют кварту, после нее большей - квинту и еще большей, чем квинта, - октаву
[31]. Точно так же из диссонирующих интервалов наименьшим и первым является то,
что у них носит название диеза ([четверть тона]), вторым - полутон, двойной в
отношении к диезу, третьим же - тон, двойной в отношении полутона.
Далее, всякий музыкальный интервал осуществляется при помощи тонов, как и всякий
"нрав" (###), который является некоторым родом звукоряда (###). Именно, подобно
тому как из человеческих нравов одни являются суровыми и тяжелыми (таковыми
изображают нравы древних), другие же - склонными к любви, пьянству, слезам и
крикам, точно так же га один звукоряд вызывает в душе движения возвышенные
и культурные, другой же - более низменные и неблагородные. Такого рода звукоряд
называется у музыкантов общим именем "нрава" на том основании, что он способен
действовать на нравственность, подобно тому как страх называется "бледным",
будучи способным вызывать бледность [32], и южные ветры называются "глухими",
"мрачными", "с больной головой", "ленивыми" и "расслабляющими" [33], вследствие
того что они способны вызывать эти состояния. Один вид такого общего звукоряда
называется хроматическим, другой - 50 гармоническим и третий - диатоническим
[34]. Из них гармонический звукоряд является способным создавать некоторого рода
строгий нрав и важность, хроматический является каким-то жалобным и плачевным,
диатонический же - несколько шероховатым и грубоватым. В свою очередь
гармонический звукоряд из [всех] звукорядов не содержит в себе никакого
подразделения. Диатонический же и хроматический звукоряды содержат некоторые
видовые различия: диатонический - два, так называемый мягкий диатонический и
напряженный [твердый]; хроматический же - три, из которых один называется
тоновым, другой полутоновым и третий мягким.
[5. КРИТИКА ТЕХНИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ МУЗЫКИ]
Из этого ясно, что всякая теория мелодии опирается не на что иное, как только на
учение о тонах. И поэтому если их опровергнуть, то и сама музыка превратится в
ничто.
Однако как можно утверждать, что не существует никаких тонов? Мы скажем, [это
можно утверждать] на основании того, что эти тоны являются по роду своему
звуком, а в наших скептических записках уже показано [35], что по свидетельству
[самих же] догматиков звук не имеет никакого реального существования. Именно,
философы-киренаики [36] утверждают, что существуют только аффекции, а другого
ничего нет. На этом основании и звук, поскольку он является не аффекцией, но
тем, что ее вызывает, не может относиться к числу реально существующих
предметов, а сторонники Демокрита и Платона, с другой стороны, опровергая все
чувственное, одновременно с этим опровергают как раз и звук, поскольку он
оказывается каким-то чувственным предметом. И иначе: если существует звук, то
или он есть тело, или он бестелесен. Однако он не есть ни тело, как во многих
местах учат перипатетики, ни бестелесное, как об этом учат стоики [37].
Следовательно, звука не существует.
Однако кто-нибудь другой может употребить еще и такой аргумент. Если не
существует души, то не существует и чувственных восприятий, поскольку они
являются ее моментами. А если не существует чувственных восприятий, то не
существует и чувственных предметов, поскольку их бытие мыслится [только] в
отношении чувственных восприятий. А если нет чувственных предметов, то не
существует и звука, поскольку он является некоторым видом чувственно
воспринимаемых предметов. Однако душа ни в каком случае не существует, как мы
это показали в своих рассуждениях о ней [38]. Следовательно, не существует и
звука.
Далее, если звук не является ни кратким, ни долгим, то звука не существует. Но
как мы говорили в рассуждении против грамматиков [39], производя исследование
против них о слоге и речении, действительно не существует ни краткого, ни
долгого звука. Следовательно, звука не существует.
Кроме того, звук не мыслится ни в виде законченного результата, ни в виде
субстанции, но в становлении и во временном протяжении [40]. Однако мыслимое в
становлении становится, но еще не существует, подобно тому как и о жилище,
корабле и многих других предметах нельзя сказать, что они существуют, если они
[только еще] возникают. Следовательно, звука не существует.
Для этого можно воспользоваться еще и другими многочисленными аргументами, о
которых мы, как я сказал, рассуждали в наших коммента
...Поділитися у соцмережах
