Жанр: Философия
Введение в социальную философию: учеб. пособие
...какихнибудь
других проблем, которые носили бы рефлективный, а не ценностный характер
(выходя при этом за рамки проблем оптики, математики, медицины и прочих
конкретных наук, которыми занимались "на досуге" многие признанные человечеством
философы)?
История человеческой мысли дает утвердительный ответ на этот вопрос. С одной
стороны, она не позволяет нам отрицать существование ценностной "софийной"
философии, представляющей собой "высшую мудрость", отличную от науки. Но с
другой стороны, мы не можем не считать философами Декарта и Локка, Спинозу и
Гольбаха, Гегеля и других мыслителей, которые не ограничивали задачи философии
проектированием идеальных миров должного, но ориентировали ее на постижение
сущего, сути бытия, независящей от человеческих представлений о должном, а не
только его субъективных смыслов [25].
Конечно, и эти мыслители отдавали должное "софийности" в собственном творчестве,
не стесняясь высказывать свое мнение о ценностях существования и не считая это
занятие запретным для философа. Напротив, они полагали, что именно философ,
лучше, чем кто-либо другой, способен представить обществу разумную систему
ценностных ориентиров, подкрепленную собственными теоретическими знаниями, но ни
в коем случае не заменяющую их. В этом плане главная задача философа, как
полагал Спиноза, все же "не плакать и не смеяться" над горестями и радостями
бытия, а понимать законы мира и его познания человеком, скрытые от других
нефилософских наук.
Каков же предмет такой научной философии? Разные философы по-разному отвечали и
отвечают на этот вопрос, то сужая, то расширяя поле философских исследований.
Несколько упрощая реальную картину вещей, мы можем выделить три основных
понимания философии, позволяющих ей считать себя формой познания мира,
соответствующей родовым признакам научности: гносеологическое, антропологическое
и субстанциальное.
В первом случае сторонники "сциентисткого" направления в философии рассматривают
ее как наиболее общую теорию познания, которая дерзает ответить на вопрос,
обращенный Понтием Пилатом к Христу: что есть истина? При этом последнюю
понимают не как житейскую "правду", а как операциональную характеристику
отвлеченного от человеческих страстей мышления о мире. Именно философия задается
всеобщим для науки вопросом о том, при каких условиях может (и может ли вообще)
быть достигнуто истинное, пусть "феноменологическое" знание мира, каковы
критерии проверки суждений на гносеологическую адекватность, каковы
универсальные алгоритмы соотношения чувственного и рационального, эмпирического
и теоретического познания, что отличает научное познание от его донаучных и
вненаучных форм и т.д. [26]
Другие философы, не снимая с себя необходимую обязанность "гносеологической
коррекции" познания, полагают, что и в самом мире, отличном от знаний о нем,
найдется нечто такое, что может и должен постичь только философ.
Так, антропологическое понимание философии существенно расширяет ее предмет, не
ограничивая его проблемами теории познания, логикой или философией языка.
Философия понимается как учение о родовой природе человека в единстве всех форм
его отношения к миру, которые не сводятся к отношению гносеологическому
(познавательному), но включают в себя отношение праксиологическое (практическое)
и аксиологическое (ценностное).
Соответственно в концептуальное поле философии включают не только гносеологию,
но и социальную философию, изучающую практическую жизнедеятельность людей, а
также блок философских наук, изучающих разные формы ценностного отношения
человека к миру - философию искусства или эстетику, философию морали или этику и
философию религии). Заметим в скобках, что в рамках сциентистской версии
антропологического подхода философия ставит перед собой задачу изучения
ценностей в их статусе объективных значимостей человеческого существования. Речь
идет о наиболее общих формальных характеристиках Благого, Прекрасного,
Справедливого без рассуждений о том, какие ценностные приоритеты, конкретные
представления о должном, справедливом, прекрасном являются "истинными" или
"ложными".
Наконец, самая широкая из рефлективных интерпретаций философии (в преимуществах
которой мы убеждены) не сводит ее к знанию о человеке, но рассматривает как
науку о целостном мире, в котором существует человек и частью которого он
является. Соответственно человек (рассмотренный через призму субстанциальной
всеобщности и как момент ее) остается закономерным объектом философской
рефлексии, которая, однако, распростраянется и на "нечеловеческие" формы
существования в мире (включая в себя, в частности, натурфилософию или
философское учение о универсальных свойствах природы).
Ниже, характеризуя предмет социальной философии, мы дадим подробную
характеристику этой версии философского познания (высшим проявлением которой
стала, по нашему убеждению, философия Гегеля). Пока же охарактеризуем ее общие
принципы, чтоб убедить читателя в правомерности и полезности рефлективной
традиции в философии.
Предметом интересующей нас философии является предполагаемое и подлежащее
доказательству единство мира, рассматриваемое, как мы увидим ниже, в двух
взаимосвязанных проекциях: его субстанциальной всеобщности и интегративной
целостности. О чем конкретно идет речь?
Всем нам приходилось видеть, как малыш, споткнувшийся о камень, просит маму
"наказать" своего "обидчика". Нас умиляет наивность ребенка, не понимающего, что
камни, деревья, животные существуют по каким-то своим законам, отличным от
законов человеческого общежития. Мы, современные взрослые люди, прекрасно
понимаем, что социокультурный мир, созданный людьми, образует особое
самостоятельное "царство бытия", отличное от мира живой и неживой природы.
Конечно, такое понимание пришло к людям не сразу. Не сразу было преодолено
"антропоморфное" представление о мире, присущее "дикарям", которые очеловечивали
природу, считали себя родней и ровней волкам, медведям и прочим "тотемным"
животным.
Однако ныне люди знают, что процессы, происходящие в мире неживой природы,
представляют собой спонтанное преобразование вещества и энергии, отличное по
своим законам от целесообразной активности живых систем, которая, в свою
очередь, отличается от целенаправленной деятельности человека (об этом ниже).
Наша наука построена таким образом, что законы неживой природы изучают одни
ученые, законы живой природы - другие, законы социума - третьи.
И тем не менее любознательных людей вот уже много веков мучает вопрос: что
представляют собой выделяемые нами "царства бытия" - автономные, замкнутые
системы, организованные на манер лейбни-цеанских монад, или открытые подсистемы
целостного мира, связанные между собой неслучайными связями? Обнаружимы ли в
мире универсальные законы, равно присущие и обществу, и живой и неживой природе?
Если такие законы существуют, то откуда они взялись, чем объясняется их
существование? Какова та "ось интеграции", которая могла бы соединять друг с
другом разные "царства бытия": является ли она порождением вечного
трансцендентного духа или несотворимой, саморазвивающейся материи? Отличим ли
реальный мир от человеческих представлений о нем, в каком отношении находится он
к человеку как носителю гносеологических, аксиологических, праксиологических
потенций?
Едва ли кто-нибудь сочтет подобные вопросы праздной игрой ума, столь же
бесплодной как рассуждения средневековых схоластов о числе ангелов или демонов,
способных разместиться на острие иглы. Едва ли кто-нибудь сочтет их
неинтересными познанию, как неинтересно, к примеру, исчисление людей, встающих с
постели с правой, а не с левой ноги.
Конечно, проблемы единства и системной целостности мира не могут вызвать столь
массового интереса, как проблемы ценностной философии, дающей рецепты
повседневного существования. Однако сравнительный "недостаток аудитории"
компенсируется в данном случае ее "качеством", поскольку целостный взгляд на мир
интересен прежде всего профессиональным ученым, является для них важным
общеметодологическим ориентиром.
Все дело в диалектике познания, согласно которой понимание частного требует
знаний общего, проявлением которого это частное является. Медицина способна
помочь отдельному больному лишь в том случае, если ей известны общие признаки
поразившей его болезни; расшифровка древних иероглифов требует знания всеобщих
законов нормативной лексики и т.д. и т.п.
Именно этим свойством познания определяется полезность научной философии.
Подобно тому, как биологи, сопоставляя крохотную инфузорию и огромного слона,
ищут общие законы жизни, философия сопоставляет друг с другом живые, неживые и
социальные процессы, чтобы обнаружить всеобщие свойства окружающей нас
действительности и подсказать ученым точные представления о них.
В самом деле, естествоиспытатели и обществоведы изучают объекты и процессы,
свойства и состояния, связи и отношения социальной жизни, живой и неживой
природы. Но кто ответит на вопрос: а что такое "объект вообще" в отличие от
"процесса вообще", чем отличаются свойства объектов от их состояний, что такое
связи в отличие от отношений?
Кто подскажет физику, изучающему причинно-следственные связи в микромире, каковы
всеобщие признаки причинности как типа связи между явлениями нашего мира? Кто
сориентирует биолога, который стремится классифицировать живые организмы,
рассказав ему о принципах такой классификации - универсальных законах
соотношения общего, особенного и единичного, полемике "номиналистического" и
"реалистического" подходов в этом вопросе? Кто скажет историку, существует ли в
социокультурном мире законосообразность явлений, сопоставимая с законами
природы, универсальны ли принципы детерминизма, в чем специфика их проявления в
обществе? Возможно ли познать историю, в которой отсутствует даже намек на
правильную повторяемость событий, творимых совершенно свободной, казалось бы,
человеческой волей?
Именно философия отвечает на эти вопросы, именно она подсказывает ученым
всеобщие принципы различения существенного и несущественного, необходимого и
случайного, возможного и действительного, классифицирует формы
законосообразности, типы направленного изменения в мире, определяет
субстанциальную специфику различных "царств бытия", принципы их
взаимопроникновения, выясняет критерии истинности научных суждений и пр.
Эти и подобные проблемы, выходящие за рамки конкретных наук, с необходимостью
встают перед каждым ученым. Конечно, он может ограничиться своим собственным,
"интуитивным" представлением о всеобщих свойствах действительности, выступить в
качестве "сам себе философ". Однако опыт науки свидетельствует об ошибочности
такой позиции, ведущей нередко к серьезной путанице в важных вопросах, когда
физики путают вероятность и случайность, биологи смешивают особенное и
отдельное, историки отождествляют необходимость и неизбежность и т.д.
Как и во всех других областях человеческой деятельности, дилетантский подход к
сложнейшим проблемам редко оказывается успешным. Профессиональная философия,
выступающая в качестве "критики" научного опыта, анализа его исходных оснований,
не может быть заменена ничем. Она полезна и часто необходима ученым -
естественно, за исключением тех прискорбных случаев, когда "дурная" философия
пытается подмять под себя науку, диктовать ученым конкретные ответы на
конкретные вопросы (как это было в нашей стране во времена гонений на генетику,
запрета кибернетики и прочих идеологических бесчинств) [27].
Нетрудно видеть, что названные нами проблемы лежат в пределах научного, а не
ценностного взгляда на мир, укладываются в каноны научного мышления. Это не
означает, конечно, что "рефлективная" философия вполне подобна частным наукам и
не имеет никаких существенных отличий.
Последние несомненно существуют и к их числу мы относим неизмеримо большее, чем
в конкретных науках, число "тайн", т. е. таких проблем познания, которые,
вызывая правомерный исследовательский интерес, не поддаются исчерпывающему
научному объяснению.
Именно этот факт используется некоторыми философами "антисциентистского" крыла,
которые, с одной стороны, полагают, что философия может и должна выходить за
рамки "долженствования", рефлектировать сферу сущего, а с другой - убеждены в
том, что такое познание лежит за рамками парадигм научности.
Характерной в этом смысле является позиция М. Хайдеггера. В своих ранних работах
этот мыслитель видел точки соприкосновения науки и философии, оставляя за
философией функцию общей онтологии, обосновывающей научное познание (поскольку
предметом философии является бытие как целое, в то время как конкретные науки
изучают лишь отдельные участки этого бытия [28]).
Однако позднее Хайдеггер пришел к убеждению, что философия не может быть наукой,
поскольку предельные основания мира, интересующие ее (философию), слишком
таинственны для того, чтобы постичь их средствами общенаучного дискурса. Выходя
за его рамки, философия оказывается личностной интерпретацией бытия, близкой к
поэтическому мышлению, законам словотворчества [29]. Она предполагает умение
"вслушиваться в зов бытия" и не дает никаких научных способов убедиться в том,
что мы не ослышались.
Комментируя эту точку зрения, мы должны признать тот факт, что предельные
основания мира, в котором мы существуем, действительно не могут быть
исчерпывающе объяснены средствами научного мышления [30]. И все же сталкиваясь с
недоказуемым, философия отнюдь не ставит себя вне науки; она лишь разделяет
судьбу многих наук, которые основывают свои утверждения на аксиомах, не
поддающихся проверке, принимаемых "на веру", подкрепляемых практикой и здравым
смыслом.
Итак, мы видим, что полнота научного познания мира требует осмысления проблем,
которые выходят за рамки наук о природе и наук о культуре, требуют интегрального
взгляда на мир, недоступного ни одной из дисциплин, отличающих себя от
философии. Эти проблемы составляют предмет особой научной философии, имеющей не
меньше прав на существование, чем философия ценностная.
Конечно, это утверждение не слишком популярно в современной отечественной
философии, настрадавшейся за многие годы господства "диамата", который довел
рефлективную парадигму в философии до абсурда, изгнав из нее всякое ценностное
человеческое измерение. Но можно ли считать это основанием для того, чтоб вместе
с изысками сталинского "Краткого круса..." изгонять из философии мощную
традицию, карикатурой на которую являлся по преимуществу советский "диамат"?
Конечно, нужно учитывать, что и в современной европейской философии рефлективная
проблематика всеединства мира (активно разрабатываемая, как это не
парадоксально, в рамках религиозной философии современного томизма,
испытывающего интерес к методологии науки) явно уступает по числу своих
сторонников альтернативным "человеко-центристским" формам философствования. Это
обстоятельство, конечно же, не случайно. Оно объясняется многими причинами - как
внутри-философского, так и общекультурного свойства.
В самом деле, нужно учитывать тот факт, что проблема субстанциальной целостности
мира долгое время развивалась под знаменами философского "панлогизма",
превратившего живое человеческое существо в беспомощную акциденцию, инобытие
трансцендентальных духовных субстанций (в духе божественного Абсолюта Николая
Кузанского или Абсолютной Идеи Гегеля). Неудивительно, что парадигма
индивидуальной свободы, борьба за суверенизацию человеческой личности,
определявшие последнее столетие европейской истории, не могли не вызвать
стремления к "философскому раскрепощению" человека, превращению его - а не
безличных мировых субстанций - в первооснову бытия (таковы интенции многих
европейских мыслителей, проявившиеся уже в философии Кьеркегора, в
интеллектуальном бунтарстве Ницше, в некоторых вариантах "философии жизни",
современном экзистенциализме и т.д. и т.п.). Преимущественное внимание философов
к человеческому индивиду (не исключавшее интерес к "внешним реалиям бытия",
анализ "шифров трансцендентного", если использовать терминологию Ясперса)
поддерживалось и закреплялось перипетиями недавней европейской истории,
столкнувшейся с худшими, наиболее агрессивными формами дегуманизации общества и
т.д. и т.п.
Но означает ли все это, что мы должны списать "за ненадобностью" субстанциальную
парадигму в философии (более того, обвинить ее в духовном родстве с различными
формами тоталитаризма, как это делают некоторые ретивые критики)? Мы всецело
убеждены в несправедливости и неэффективности подобного подхода. В самом деле,
какими бы мощными ни казались процессы, вызвавшие современную флуктуацию
философских интересов, с позиций многовековой истории философии они выглядят как
случайные колебания, не способные перечеркнуть объективную значимость проблем,
временно ставших "немодными". Рано или поздно человек "устает" от неумеренного
самовозвеличивания, превращения себя в самодостаточный "пуп вселенной" и вновь
обращается к исследованию того мира, в котором ему приходится существовать и
предстоит умереть без видимых для универсума последствий.
Итак, мы утверждаем существование двух самостоятельных ветвей знания, каждая из
которых пытается по-своему интерпретировать отношение "мир - человек",
акцентируя внимание на рефлективной или валюативной сторонах этого отношения.
Подчеркнем еще раз - мы считаем научную и ценностную парадигмы скорее двумя
различными способами мышления о мире и человеке, нежели "двумя функциями" одной
и той же предметно целостной, концептуально интегрированной системы философского
знания.
Однако это не значит, что рефлективные знания о мире и ценностные суждения о нем
должны истощать себя в бесплодном антагонизме за право считаться "единственно
верной" философской традицией.
Увы, проявления взаимной агрессии в отношениях между различными ветвями
философии далеко не редки. Так, многие сторонники "эпистемной" парадигмы нередко
изощряются в филиппиках по адресу "софийной философии", полагая, что "подлинная"
философия не адресуется любителям туманной словесной эквилибристики или
профанам, которых обстоятельства личной жизни подвигли на доморощенные поиски ее
"смысла". Ее положения адресованы систематически мыслящим специалистам и требуют
подготовки не меньшей, чем положения ядерной физики или синергетики. Чтобы
убедиться в этом, говорят "сциентисты", попробуйте растолковать профану
кантовское отличие трансцендентности от трансцендентальности или гегелевское
понимание субстанции. Сделайте это, и вы поймете все отличие между забавами
"антисциентизма" и серьезной интеллектуальной работой, необходимой для изучения
подлинной философии. Вы поймете тот своеобразный принцип "экономии мышления",
который составляет тайную подоплеку "антисциентизма", поскольку его адепты
нередко обращаются к афоризмам Ницше и прочим "философским развлечениям" лишь
потому, что не в состоянии осмыслить ни одного параграфа из "Науки логики"
великого Гегеля.
Столь же бескомпромиссно ведут себя многие сторонники ценностного понимания
философии, которые стремятся опровергнуть саму возможность "научной философской
работы" [31].
В действительности речь должна идти о самом тесном сотрудничестве между
различными ветвями философии, что позволило бы реализовать кантовский идеал
философствования, ответив людям на три главных вопроса: "что я могу знать?",
"что я должен делать?", "на что я могу надеяться?" Важно лишь, чтобы проблемы
рефлексивной философии не решались на основе ценностных предпочтений, а валюативная
философия не выдавала бы себя за научно обоснованную истину, претендующую
на объективность и единственность.
Иными словами, речь не должна идти о взаимопересечении философских традиций, что
вовсе не исключает их взаимодополнения. В самом деле, научное суждение о мире не
обязано избегать ценностных мировоззренческих выводов [32]. С другой стороны,
любое ценностное суждение о мире обретает подлинную весомость лишь том случае,
если основывается на знании объективных свойств оцениваемого явления.
Особенно это видно на примере социальной философии. Суждения о "смысле истории",
которых ждут от нее многие люди, могут подняться над обыденным морализированием,
стать нетривиальными лишь в том случае, если основываются на понимании природы
исторического процесса, его всеобщих свойств и состояний. Философ, конечно же,
может и должен рассуждать о "сравнительной креативности" революционного и
эволюционного пути развития, о "цене социальных революций", "моральности или
аморальности" революционного сознания. Однако весомость этих рассуждений, на наш
взгляд, существенно зависит от способности философа определить саму суть
революции, независящую от оценочного отношения к ней, установить объективные
причины и механизмы революционных подвижек.
Подобные исследования составляют задачу научной социальной философии. Попробуем
охарактеризовать предмет и проблематику этой науки, с которой предстоит
познакомиться читателям нашей книги.
Глава 2
ПРЕДМЕТ СОЦИАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ: ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ
1. ГАМЛЕТОВСКИЙ КОМПЛЕКС В ОБЩЕСТВОЗНАНИИ: ЧТО ТАКОЕ "МЕТОСПАЗМ"?
Рассуждения о предмете социальной философии связаны с многими и многими
затруднениями. В самом деле, обладать предметной определенностью может лишь
теория, соответствующая строгим канонам научности. Выше мы уже говорили о
трудностях, с которыми сталкивается обоснование научного статуса философии. Увы,
трудности возрастают в геометрической прогрессии, когда речь заходит о таком
жанре философствования, как социальная философия.
Признание ее наукой ставит перед философами множество сложных проблем, которые
нам предстоит рассмотреть ниже. Так, весьма непростым оказывается вопрос о
предметном самоопределении социальной философии в общей системе философского
знания; ее внутреннем категориальном строении, отражающем различие таких
относительно автономных объектов научного познания, как социум, общество и
история; вопрос о связи социальной философии с социологией, исторической наукой
и многое другое. Но перед тем как перейти к этим специальным проблемам, мы
должны рассмотреть вопрос более общий, составляющий "головную боль" любой
общественной науки, врачевать которую приходится, однако, философии. Речь идет о
самой возможности научного познания общества, требующей специального
обоснования, без которого бессмысленны любые суждения о научной социальной
философии и ее предмете.
Все дело в том, что человеческое общество представляет собой один из наиболее
"кляузных" объектов, с которыми приходится иметь дело науке. Казалось бы,
обществоведы должны чувствовать себя уютно и уверено, имея дело не с чуждой
человеку природой, не с таинственными надмировыми субстанциями вроде абсолютной
материи или столь же абсолютного духа, а с "живым и теплым" миром человеческой
культуры, созданным людьми и ставшим для них "естественной средой обитания"
(настолько "естественной", что городской малыш, впервые ступив на непокрытую
асфальтом землю, испытывает сильное чувство страха - так и во всяком случае
реагировала на свою первую лесную прогулку дочь автора книги).
Но именно этот мир создает ученым проблемы, которых не знают исследователи,
имеющие дело с природой - "изощренной, но не злонамеренной", как заметил кто-то
из великих. Именно этот мир заставляет обществоведов жить в состоянии, которое
можно смело назвать перманентным "метоспазмом" (по аналогии с "бронхоспазмом",
"экоспазмом" и прочили критическими состояниями биологического или социального
организма).
Мы имеем в виду ситуацию гипертрофированной концептуальной рефлексии,
сопоставимой с методологическим самокопанием философии, т. е. ситуацию, в
которой попытки научного познания сопровождаются долгими и мучительными
сомнениями в его возможности и адекватности, а абстрактные методологические
проблемы - "что и как изучать науке" - обретают остроту и актуальность,
сопоставимую с ее конкретными утверждениями.
Из истории общественной мысли мы знаем, что немалое число сильных и оригинальных
умов было убеждено в том, что социокультурная реальность недоступна научному
познанию в любой из его форм, закрыта для рефлективного категориального
мышления. Другие не были столь пессимистичны и полагали, что общество недоступно
не познанию вообще, а познанию "классического" естественнонаучного типа и
допускает изучение особыми "идеографическими" методами (В. Виндельбанд),
методами "герменевтики" (В. Дильтей) и пр. Наконец, "оптимисты", как мы видели
на примере "раннего" П. Сорокина, исходили из убеждения о том, что
обществознание есть "нормальная" отрасль единой и неделимой науки.
Обосновывая свою модель социально-философского познания, мы должны коснуться
причины этих споров, рассмотреть (точнее, обозначить в самой предварительной
форме) те обстоятельства, которые вызывают сомнения в возможности научного
познания общества.
Обсуждая эту проблему, многие критики научного познания общества исходят из
убеждения в том, что подлинно научным является лишь такое знание, которое
способно открывать законы изучаемой действительности.
Конечно, говоря о законах, подразумевают совсем не те правовые акты, которые
устанавливаются органами государственной власти. Речь идет, как мы увидим ниже,
об объективных законах окружающего нас мира, которые воспроизводятся сознанием
людей, но не зависят от их воли, представляют собой существенные, устойчиво
воспроизводимые связи, субординационные или координационные зависимости между
различными явлениями (или же между разными частями, свойствами, состояниями
одного и того же явления). Законы, образно говоря, это постоянные "правила
поведения" тех или иных явлений, эмпирически установленные и теоретически
рассчитанные человеком.
Нетрудно видеть, что вся деятельность человека основывается на глубоком
убеждении в ненарушаемости этих правил - в то, что вода при определенных
условиях не только вчера, сегодня, но и завтра будет
...Поділитися у соцмережах
