Жанр: Философия
Введение в социальную философию: учеб. пособие
...апно обернулся одичанием Освенцима
и Гулага, триумф науки - угрозой термоядерной смерти человечества.
"Мы живем, - писал выдающийся русский мыслитель С.Л. Франк, - в эпоху
глубочайшего безверия, скепсиса, духовной разочарованности и охлажденноcти. Мы
не знаем, чему мы должны служить, к чему нам стремиться и чему отдавать свои
силы. Именно это сочетание духовного безверия с шаткостью и бурностью стихийного
исторического движения образует характерное трагическое своеобразие нашей эпохи.
В безверии, казалось бы, история должна остановиться, ибо она творится верой. Мы
же, потеряв способность творить историю, находимся все же во власти ее стихийных
сил; не мы творим ее, но она несет нас. Мутные, яростные потоки стихийных
страстей несут нашу жизнь к неведомой цели; мы не творим нашу жизнь, но мы
гибнем, попав во власть непросветленного мыслью и твердой верой хаоса стихийных
исторических сил. Самая многосведущая из всех эпох приходит к сознанию своего
полного бессилия, своего неведения и своей беспомощности" [11].
С тех пор ситуация в западном мире значительно изменилась, существенно
стабилизировалась. Но это не меняет главного вывода Франка: потребность в
социально-философской теории как практически полезном знании возникает всякий
раз, когда человечество оказывается перед экзистенциальным выбором, т. е.
выбором, от которого зависит само существование цивилизации. Рискуя утомить
читателя длинными цитатами, еще раз обратимся к русскому мыслителю, дающему
точный рецепт поведения в подобной ситуации "бифуркации" (если использовать
термин современной синергетики) - смены доминантного типа функционирования, не
единожды испытанной человеческим обществом и с большой вероятностью вновь
предстоящей ему.
"В таком духовном состоянии, - пишет Франк, - самое главное - не забота о
текущих нуждах и даже не историческое самопознание: самое важное и первое, что
здесь необходимо, - это усилием мысли и воли преодолеть обессиливающее
наваждение скептицизма и направить свой взор на вечное существо общества и
человека, чтобы через его познание обрести положительную веру, понимание целей и
задач человеческой общественной жизни... Другими словами, проблема социальной
философии - вопрос, что такое, собственно, есть общество, какое значение оно
имеет в жизни человека, в чем его истинное существо и к чему оно нас обязывает,
- этот вопрос, помимо своего постоянного теоретического философского значения,
имеет именно в наше время огромное, можно сказать, основополагающее практическое
значение. Если когда-либо, то именно теперь наступила пора раздумья - того
раздумья, которое, не останавливаясь на поверхности жизни и ее текущих запросах
сегодняшнего дня, направляется вглубь, в вечное, непреходящее существо предмета.
Все подлинные, глубочайшие кризисы в духовной жизни - будь-то жизнь отдельного
человека или целого общества и человечества - могут быть преодолены только таким
способом. Когда человек заплутался и зашел в тупик, он не должен продолжать идти
наудачу, озираясь только на ближайшую, окружающую его среду; он должен
остановиться, вернуться назад, призадуматься, чтобы вновь ориентироваться в
целом, окинуть умственным взором все пространство, по которому проходит его
путь. Когда человек уже не знает, что ему начать и куда идти, он должен, забыв
на время о сегодняшнем дне и его требованиях, задуматься над тем, к чему он,
собственно, стремится и, значит, в чем его истинное существо и назначение. Но
именно этот вопрос в применении к совместной, общественно-исторической жизни
людей и есть проблема социальной философии, философского осмысления общего
существа общественного бытия" [12].
Сказанное наводит на понятные размышления: нужно ли абсолютизировать ту утрату
интереса к социальной философии, которую мы наблюдаем на современной,
относительно благополучной фазе развития западной цивилизации? Не изменится ли
ситуация в случае, если энтропийные процессы в мировой истории, связанные с
возможной гибелью Homo sapiens (человека разумного) от руки Homo faber (человека
производящего), антагонизмом конфессий, противоборством "мирового города" и
"мировой деревни" и т.д., будут возрастать, и благополучные ныне страны окажутся
на исторической развилке, встанут перед выбором нестандартных реакций в
нестандартной ситуации [13]. Именно тогда может понадобиться углубленная
философия истории, которая позволит людям уточнить свои жизненные цели,
сориентироваться в новой реальности, исключающей автоматизированное
воспроизводство привычных стереотипов бытия.
Что касается России, то в силу перманентной исторической неустроенности страны
интерес к социальной философии, как уже отмечалось выше, не утихал в ней никогда
и приобрел особую остроту на современном этапе развития, когда мы, по словам
немецкого социолога А. Вебера, "вновь всматриваемся в историю" с любопытством,
окрыляясь надеждой, но и с тревогой; испытываем потребность уяснить себе
неслыханно запутанную ситуацию с надеждой понять таким образом нечто из нашей
собственной судьбы.
Конечно, разные люди удовлетворяют эту потребность различными способами.
Массовый интерес к "летающим тарелкам", астрологии, различным формам оккультизма
свидетельствует о том, что многие люди, разочаровавшись в науке, пытаются
сориентироваться в настоящем и будущем с помощью неумирающей веры в чудо. Однако
немалое число наших сограждан рассчитывает на менее экзотичные, но более
достоверные формы познания, обращая свой интерес к обществознанию и прежде всего
к социальной философии.
Возможно, излишнее увлечение теориями действительно завело всех нас в тупик, в
глубокую историческую яму. Но ясно одно - яма эта настолько глубока, что
выбраться из нее "на ощупь", рассчитывая на "естественный ход событий",
совершенно невозможно. Реформы не могут иметь успеха, пока мы не определим их
желаемую цель, не выясним, какое общество мы хотели бы построить на нынешних
исторических развалинах. Поиск социокультурной модели, не только желаемой, но и
приемлемой, практически доступной для нас и наших детей, не есть праздная игра
философского ума. Это проблема практических законоуложений, которые должны быть
приняты и реализованы нацией, вынужденной создавать фундамент общественной
жизни, не сложившийся в процессе стихийной социальной эволюции, как это
произошло в большинстве стран Запада и Востока. Не учитывать эту специфику
России, уповать на "естественный ход событий" в стране, где каждые очередные
выборы грозят едва ли не сменой цивилизационных ориентиров, стало бы
преступлением ее интеллектуальной элиты, не уступающим по своей тяжести
традиционному соблазну немедленной, безоговорочной, тотальной апробации
идеальных моделей будущего.
Именно это обстоятельство определяет объективную значимость социальнофилософского
мышления, опасность его практической невостребованности в нашей
жизни. Кто-то из известных деятелей нашего века выразил надежду, что мир
изменится к лучшему, когда к власти придет поколение, воспитанное на музыке
"Биттлз". По аналогии мы надеемся, что жизнь россиян станет как минимум
стабильнее, если к власти придут политики, усвоившие азы социально-философского
и философско-исторического взгляда на мир. Будет вполне достаточно, если власть
предержащие научатся понимать, что жизнеспособные социальные системы имеют
функциональные алгоритмы самосохранения и развития, которые нельзя безнаказанно
нарушать.
Конструируя очередные артефактные химеры, следует помнить, что пластичность
самого податливого "человеческого материала" имеет свои пределы, положенные
доминантами его родовой природы (которые, в частности, заставляют большинство
людей и народов рано или поздно преодолевать естественный страх свободы,
останавливать то бегство от нее, о котором прекрасно писал Э. Фромм). Будет
прекрасно, если власть предержащие научатся различать истины и ценности, не
абсолютизируя свой ценностный выбор, не превращая его в единственно возможную
жизненную "правду", поймут, что усвоение самых привлекательных парадигм чужой
культуры по принципу кирпичной кладки, а не органической ассимиляции - дело
вполне безнадежное; примут во внимание существование "объективно-мыслительных
форм" массового сознания, которые складываются как неизбежная реакция на условия
практического существования и не могут быть объектом сколь-нибудь успешной
пропагандистской манипуляции и т.п.
Заканчивая на этом наше затянувшееся вступление, перейдем к конкретным проблемам
социальной философии, уточнив для начала круг ее вопросов, в отношении которого
отсутствует, увы, достаточная ясность.
Примечания к вводному разделу
1 Делалось (и делается) это под лозунгом "восстановления единой и целостной
философии", лишенной разделения на искусственные компоненты типа прежних
"диамата", "истмата", и т.п. Ниже нам предстоит рассмотреть логику подобного
подхода, путающего целостность философии с гомогенностью (структурной
однородностью) кирпича, который равен самому себе, не имеет и не может иметь
организационно выделенных частей в отличие от философии, представляющей собой
многоуровневое и многоаспектное знание.
"Философ, который занимается историей в качестве философа, - писал Фихте, -
руководится при этом априорной нитью мирового плана, ясной для него без всякой
истории, и историей он пользуется отнюдь не для того, чтобы что-нибудь доказать
посредством последней (ибо его положения доказаны уже до всякой истории и
независимо от нее), а только для того, чтобы пояснить и показать в живой жизни
то, что ясно и без истории (Фихте И.Г. Основные черты современной эпохи. СПб.
1906. С. 126).
Особые усилия в борьбе за престиж социальной теории проявил наш соотечественник,
один из крупнейших мыслителей XX века Питирим Александрович Сорокин, неуклонно
боровшийся с различными формами близорукого "фактоискательства" в общественной
мысли. Несмотря на внешний успех этой борьбы (символом которого стало избрание
Сорокина президентом Американской социологической ассоциации), несмотря на целую
вереницу блестящих учеников, подготовленных на социологическом факультете
Гарвардского университета, создателем и деканом которого являлся Сорокин, он
умер, не оставив школы, способной развивать его "интегральную концепцию
социальной и культурной динамики". Она оказалась слишком "теоретичной", слишком
"философской" для прагматического менталитета, воспринимающего лишь отдельные
блоки целостной доктрины (теории "социальной мобильности", "социальной
стратификации" и др.).
Управление обществом в традициях такого менталитета можно уподобить отношению
человека к сложной технике, устройство которой недоступно его пониманию. К
примеру, автомобилем можно и нужно управлять: регулировать направление и
скорость движения, заправлять бензином и т.д. и т.п. Однако разумному
автолюбителю не следует разбирать и "совершенствовать" двигатель машины, в
котором он ничего не понимает. Человеческая история, полагают прагматики,
избежала бы многих потрясений, если бы на нее можно было повесить бирку
"foolproof", что в мягком переводе с английского означает "защищено от
некомпетентного вмешательства". В противном случае распространенность социальных
теорий в обществе оказывается обратно пропорциональной наличию в нем
сырокопченой колбасы, ибо общественная жизнь - прежде всего экономика -
напоминает часы, лишенные собственного хода, которые приходится крутить пальцем,
если желаешь знать время.
5 Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М. 1990. С. 93. 89.
6 Эта вера в распорядительные возможности власти (гениально выраженная Тыняновым
в реплике Николая Второго из "Малолетнего Витушишникова": "Я прикажу инженерам
быть честными!") многим иностранцам кажется совершшенно иррациональной. Не
будем, однако, забывать, что в политарном российском обществе государственный
аппарат при всей своей конечной неэффективности мог делать много такого, что не
снилось самым восторженным почитателям этатизма на Западе - контролировать
наличие или отсутствие бород на лицах поданных, регламент их половой жизни,
длину и ширину брюк и т.п. и т.п.
Неудивительно, что в исторической памяти самых широких народных масс живы
воспоминания о правителях, умевших добиваться исполнения любых, самых идиотских
приказов, что подспудно рождает и поддерживает надежду на безусловную
исполнимость приказов "умных", ведущих к общему благу. Вера во всевластие "умной
силы", "добра с кулаками", способного сделать всех граждан честными и
трудолюбивыми, хозяйственными и компетентными (с публичным наказанием
"саботажников") становится, увы, еще не ушедшей в прошлое народной основой
тоталитаризма. Опорой этой веры нередко является опыт политического правления
тиранов, хоть и не способных сделать людей честными, но умевших страхом
парализовать общество настолько, что в нем вместе с малейшими гарантиями
безопасности исчезали видимые признаки разврата и лихоимства.
7 Как известно, многие философы, художники, ученые рассуждали и рассуждают о
тайнах "загадочной русской души", которой "не хватает" обыденных радостей жизни
- скучно работать, есть, пить и развлекаться "просто так", не задаваясь вопросом
о целях своего бытия в мире, не пытаясь озарить его неким надличностным смыслом,
включить в "мировую цепь причин и следствий".
Конечно, мистифицированные на Западе "загадки русской души" присуши далеко не
каждому из россиян, концентрируясь по преимуществу в слое гуманитарной
интеллигенции. В стране всегда хватало не только Калинычей, Обломовых и
Трофимовых, но и Хорей, Штольцев, и Лопахиных - холодных рационалистов,
предпочитающих реальную прибыль цветущему вишневому саду. Едва ли следует
абсолютизировать "житейский идеализм" россиян - тем более если речь идет о
простом народе, который веками вел жестокую борьбу за выживание, вынуждавшую
сочетать христианскую нравственность с жесточайшей расправой над конокрадами и
прочими похитителями чужого добра.
И все же в статистической выборке житейский идеализм действительно распространен
в России значительно шире, чем на Западе. Мы реально сталкиваемся с ним не
только в литературе, но и в повседневном общении с живыми людьми - причем не
только интеллигентами старой выучки, которые героически пытаются презирать
доступные "земные блага"и в условиях отступившего тотального дефицита. Люди
идеационального склада встречаются даже в кругах "новой буржуазии", некоторые
представители которой - на манер старого русского купечества - стесняются своего
богатства, пытаются преуменьшить его не только из-за страха перед рэкетирами или
все еще неэффективной налоговой инспекцией. Рефлектирующих философов, убежденных
в том, что "не в деньгах счастье", можно встретить даже среди прытких
спекулянтов, способных порой на неординарные поступки, совершенно не
укладывающиеся в нормы западной коммерческой рациональности (может быть, именно
неудовлетворенная идеациональность питает порой неумеренное пьянство, поражающее
вполне "благополучных" людей, не имеющих видимых "бытовых" причин для этого
порока).
8 Увы, как не жестоко это суждение, приходится согласиться с тем, что творческий
потенциал и нравственный пафос российской культуры всегда находился в прямой
зависимости от числа неустроенных, униженных и оскорбленных людей, которых поэт,
философ или писатель встречал в непосредственной близости от своего жилища. Было
бы неверно абсолютизировать подобное рассогласование "социальной" и "культурной"
динамики (если снова использовать терминологию Сорокина), но оно несомненно
существовало и существует в России, придавая особую пронзительность и глубину
высшим проявлениям национального духа.
В этом плане высокая российская культура всегда обладала странным
"компенсаторным" механизмом развития, которое - в противоположность
оптимистическим представлениям о духовной "надстройке", неуклонно
прогрессирующей вслед за совершенствованием социально-экономического "базиса", -
осуществлялось по обратному принципу "чем хуже, чем лучше".
В самом деле, чем хуже шли в стране дела практические, тем с большим рвением
русская мысль штурмовала заоблачные выси духа. Факт, что именно в России XIX
века, страдавшей от варварских пережитков крепостничества, уступавшей своим
европейским соседям по всем параметрам экономического и политического
благоустройства, осуществился беспрецедентный взлет искусства, были созданы
непреходящие шедевры, покорившие "сытую и спокойную" Европу. Точно так же
блистательные успехи "серебряного века" были достигнуты Россией не иначе, как в
условиях гибнущей империи, в преддверии наступающего "века-волкодава", "сумерков
свободы", о которых писал Мандельштам.
Именно этот менталитет сказался на успехе российского революционаризма, ставшего
во многом порождением и проявлением российского антипрагматизма. Сказанное не
отменяется тщетными попытками большевизма сочетать экстатичность
"коммунистического духа" с рациональным построением нового общества, соединить -
как гласил лозунг тех лет - "русский революционный размах с американской
деловитостью". Хотя в результате этих усилий, как писал НА. Бердяев, "народ,
живший иррациональными верованиями и покорный иррациональной судьбе, вдруг почти
помешался на рационализации всей жизни, поверил в возможность рационализации без
всякого иррационального остатка, поверил в машину вместо Бога" (Бердяев НА.
Истоки и смысл русского коммунизма. С. 102).
Тем не менее ясно, что в долгосрочном плане "прагматизм" большевиков оказался
всего лишь обратной стороной российской "непрактичности", серьезно подорвал силы
нации и привел богатейшую страну с талантливым народом к результатам, далеким от
подлинной рациональности.
Это не значит, конечно, что мы должны единственно возможным путем - принуждением
- осуществлять бесперспективную политику культурной автаркии, бороться с
реальной перспективой мировой универсализации культур. Но это не значит также,
что место культурного синтеза должна занять односторонняя экспансия прагматизма.
Это не значит, что высокая российская культура должна сама "наступать на горло
собственной песне" - подстраиваться под чужой аршин, заранее хоронить свою
реальную самобытность, изменять своим историческим корням и традициям с завидной
лакейской расторопностью.
11 Франк С.Л. Духовные основы общества. М. 1992. С. 16 - 17.
12 Там же.
13 Нужно учесть, что отношение социальных теоретиков к возможностям стихийной
саморегуляции общества уже неоднократно менялось на протяжении европейской
истории. Так, по справедливому замечанию американского социолога Дж. Тернера,
после "разрушительных социальных изменений, вызванных индустриализацией и
урбанизацией" в континентальной Европе XIX века, утилитаристская доктрина
"невидимой руки порядка" существенно потеряла свою популярность и "уже первое
поколение французских социологов отказалось принимать предположение о том, что
если оставить свободную конкуренции, между индивидами неприкосновенной, то
социальный порядок последует автоматически" (Тернер Дж. Структура
социологической теории. М. 1985. С. 42)
Раздел 1
Природа социально-философского познания
ВОЗМОЖНА ЛИ НАУЧНАЯ ФИЛОСОФИЯ ОБЩЕСТВА?
1 НЕСКОЛЬКО ВВОДНЫХ СЛОВ О ФИЛОСОФИИ И ФИЛОСОФАХ
Бесспорно, что важнейшим условием успешного изучения социальной философии
является элементарная охота к учебе. Но это не значит, что каждый пожелавший
учиться непременно добьется успеха. Есть и другие условия, о которых мы должны
предупредить.
Дело в том, что знакомство с социально-философскими идеями требует самой
серьезной самостоятельной работы ума. Нам предстоит столкнуться со знанием,
которое нельзя заучить на манер таблицы умножения, аксиом геометрии и прочих
общепризнанных истин, которыми наполнены учебники физики, химии или математики.
По ряду особых причин ни социальная философия, ни общая социология не могут
похвалиться большим числом таких бесспорных истин, которые нуждаются не столько
в обсуждении, сколько в усвоении и запоминании. Напротив, эти области знания
представляют собой извечное ристалище умов, сферу острейших идейных споров, в
которой нет - или почти нет - безусловно правых и безусловно ошибающихся.
Эта особенность теоретического обществознания может нравиться одним и раздражать
других. Однако с ней следует считаться как с непреложным фактом, имеющим
серьезные последствия. Одно из них - проблемный способ изучения, который требует
особой умственной активности.
Увы, человек, не привыкший думать самостоятельно, боящийся представить себя
арбитром в социально-философских спорах, не извлечет из них серьезной пользы.
Конечно, знакомство с ними не будет совсем бесполезным, поскольку любой человек,
претендующий на интеллигентность, должен, как говорится в старом анекдоте,
"отличать Гегеля от Бебеля" и время от времени ссылаться на них "с ученым видом
знатока". Однако использовать глубины духа как средство поверхностного
самоутверждения - столь же глупо, как хранить картофель в беккероввсом рояле.
Философская мысль способна дать людям неизмеримо большее - но только тем, кто не
боится самостоятельного духовного труда, открыт раздумьям и сомнениям,
позволяющим оценить тонкий вкус философии, ее неповторимое интеллектуальное
очарование.
Попробуем помочь читателю облегчить его задачу кратким рассказом о том, что
представляет собой социальная философия. Ответ на этот вопрос, естественно,
зависит от понимания философии как таковой - той системы мышления, частью
которой являются философские суждения об обществе и истории. Обратимся к
рассмотрению этого вопроса, имеющего тысячелетнюю историю, но до сих пор
вызывающего жаркие споры.
В повседневной речи мы используем слово "философия", вкладывая в него самое
различное содержание. Нередко оно бывает ругательным, когда мы просим праздно
болтающего человека перестать "философствовать" и перейти, наконец, к сути дела.
Иначе оно звучит, когда мы говорим о "философии спорта" или "философии
образования", имея в виду самые общие, глубокие принципы, проявляющиеся в
различных человеческих занятиях.
Увы, столь же неодинаково понимают философию и сами профессиональные философы.
Может показаться странным, но именно вопрос - что такое философия? - является
одной из наиболее спорных ее проблем. Уже много лет - с тех пор, как философию
перестали считать "мудростью вообще" (включающей в себя и риторику софистов, и
геометрию Пифагора, и физику Архимеда - короче, все выходящее за рамки
повседневного обыденного мышления), - ее представители спорят о своих задачах и
способах их достижения.
Характерно, что спор идет не о частностях или нюансах - он затрагивает самые
фундаментальные проблемы и прежде всего вопрос о концептуальном статусе
философии, ее месте в системе человеческого сознания. Обладает ли философия
собственными целями, позволяющими рассматривать ее как самодостаточное духовное
образование, не сводимое к иным подсистемам сознания - науке, искусству,
религии, морали? Если да, то каково системообразующее основание целостности
философского мышления? Если нет, то к какой из подсистем сознания следует
отнести философию? Можно ли считать ее разновидностью научного познания с
присущим ему холодным аналитическим мышлением о мире? Или философия более похожа
на своеобразную форму эстетического творчества - искусство яркой, образной,
парадоксальной мысли? Может быть, она представляет собой разновидность
морального сознания, советующего людям, как и ради чего стоит жить в этом мире,
или религиозный дискурс - рассудочное обоснование веры (в той мере, в какой она
нуждается в таком обосновании и допускает его) [1]?
Сложность ситуации состоит в том, что история философии дает определенные
аргументы сторонникам каждой из этих и подобных точек зрения. Среди людей,
именовавших себя философами и признававшихся таковыми, без труда обнаружимы
трезвые аналитики, гармонично сочетавшие занятия философией с разработкой
оптики, механики, математики и прочих наук. С другой стороны, философ нередко
представал в образе мудреца, не связанного в своем мышлении строгой предметноконцептуальной
дисциплиной, и даже оракула, изрекавшего таинственные, туманные
заклинания. Грани между философом и художником, философом и священником, явные в
одних случаях, становились зыбкими в других; университетская основательность
суждений уступала место салонному красноречию и остроумию и т.п.
Иными словами, знакомство с историей философии дает немалые основания
утверждать, что в истории человеческой культуры отсутствует единый универсальный
шаблон философствования. Известно, что множество школ и направлений, относивших
себя к философии, обладали и обладают весьма различной познавательной
ориентацией. Поиск общего знаменателя между философскими интересами Сократа и
Локка, Конта и Кьеркегора, Гегеля и Ницше, Витгенштейна и Камю - дело, увы,
более чем сложное. Онтологическая картина мира или проблемы теории познания,
занимавшие одних, были абсолютно безразличны другим, искавшим, к примеру,
универсальные рецепты человеческого счастья или идеал абсолютной красоты.
Различие подобных ориентации достигает такой степени, что можно с высокой
вероятностью предположить, что единственной формой полноценного
профессионального диалога между многими крупными философами стал бы лишь вопрос
о сути философствования, чреватый взаимными обвинениями и отлучениями от
"подлинной философии".
Нужно сказать, что разные мыслители по-разному относятся к такой предметной
неопределенности, царящей в философии. Часть из них смирилась с ней и полагает,
что реалии человеческой культуры заставляют нас признать существование многих
философий, которые помимо общего названия объединены в лучшем случае лишь неким
трудноуловимым "стилевым единством", позволяющим отличить философский дискурс от
религиозной догматики, чистых форм искусства или бытового морализирования. Что
же касается идейного содержания разных школ и направлений, именующих себя
философскими,
...Поділитися у соцмережах
