Жанр: Философия
В мир А. Платонова - через его язык.
...отного (потому что
бессознательного, безмятежного) состояния сна, и как возвращение к разумной
жизни а, соответственно, и к более человеческому (напряженному) состоянию'.
Она оказывается для героя желанной и приятной! Значит, можно было бы
сказать:
б) <проснулся, почувствовав неясную опасность как спасение от жары и
наваждений своего сна // ощутил прохладу сознания как что-то влекущее к себе
- своей опасностью[142]>.
Теперь другие, также весьма характерные для Платонова и часто
переосмысляемые им словечки - ожесточение, уничтожение и жестокость. В
первом случае речь идет об инвалиде Жачеве, который высказывает Вощеву свое
неудовольствие (и озлобление) по поводу неловко высказанных ему слов
сочувствия:
...сказал с медленностью ожесточения (К)...
То есть, может быть
а) <постепенно все более и более ожесточаясь>, или <с медленно
нарастающим ожесточением>; или же
б) <произнес медленно, с характерным ожесточением>, или же с квантором:
бб) <будто состоянию ожесточения всегда присуща какая-то особенная
медлительность его проявления - как будто это образец медлительности такого
же типа, как, например, медлительность черепахи>.
Лампа горела желтым загробным светом, Пиюся с удовольствием
уничтожения потушил ее... (Ч)
Нормально было бы сказать:
а) <потушил лампу с удовольствием (от сознания правильности того, что
свет будет потушен)>.
Платонов пытается разобраться подробнее еще и в конкретных причинах
такого удовольствия:
аа) <испытывая при этом удовольствие от глубокой полезности и
осмысленности своего действия, как от уничтожения никому не нужного, зря
горящего света>.
В платоновском выражении как бы само собой предполагается, что тушение
лампы - ради экономии электричества - автоматически должно приносить
удовольствие. Но попутно все-таки вызывает недоумение, что самому действию
'уничтожение' приписывается категория 'удовольствие'. Тем самым уничтожение
понимается как нечто вроде известных видов удовольствия! Получается своего
рода оксюморон. Обнаруживается даже какая-то пугающая привычность (или
естественность - с точки зрения героя или повествователя) получения
удовольствия от (всяких?) действий, направленных на уничтожение!
Подобного рода примеров (со словами жестокость и ожесточение) у
Платонова довольно много. Вот еще один:
Вощев с жестокостью отчаяния своей жизни сжал лопату... (К)
Можно бы было сказать по-просту:
<испытывая жестокое отчаяние // отчаявшись // доведенный до жестокого
отчаяния всей своей жизнью>.
Но также, по платоновской, "наведенной", неявной логике, выходит, что у
всякого отчаяния есть (или должна быть?) какая-то особая, характеризующая
его проявление жестокость! (Имеется в виду просто крайняя степень проявления
отчаяния, его пароксизм, или же все-таки что-то еще?)
Сравним, насколько привычны и естественны для нас, в отличие от
вышеприведенного, с одной стороны, такие сочетания, как:
радость жизни // счастье материнства // удовольствия семейной жизни и
т.п., а с другой стороны,
мучения смерти // страх наказания // стыд разоблачения // отвращение
(перед) убийством и т.д.
Тут имеются в виду, очевидно, наиболее стандартные действия (или
опять-таки ЛФ-слова) от указанных событий-ситуаций: радость - от жизни
как таковой, то есть от всякой жизни, или просто уже от того,
что человек жив; счастье, которое приносит с собой всякое материнство, или
материнство как таковое; мучения, испытываемые при любой смерти, (от
того, что происходит во время или непосредственно перед смертью); страх,
который возникает у человека при ожидании (какого бы то ни было)
возможного наказания и т.д. и т.п.
Примечательно, однако, что у описанного только что правила, т.е.
сведения разнообразия проявления грамматических зависимостей - к
одному-единственному, наиболее примитивному, упрощенному (как бы
пролетарскому) синтаксическому отношению, имеется и обратная сторона. В том
случае, если как раз генитив нормативен для данного, используемого
Платоновым сочетания, то и он может быть заменен - уже, например, обратно на
ту же атрибутивную связь. Вот пример:
Сафронов приоткрыл от разговорного шума один глаз... (К)
Выражение разговорный шум очевидно получено из исходного:
<от шума разговоров // из-за шума от разговоров // от шумного
(громкого) разговора>.
Вот еще один, но довольно сложный пример такой обратной трансформации
из привычной генитивной конструкции в атрибутивную (и даже в предикативную):
Женщины, которых видит в городе Прушевский, ходили медленно, несмотря
на свою молодость, - они, наверно, гуляли и ожидали звездного вечера; их
ноги ступали с силой жадности, а телесные корпуса расширились
и округлились, как резервуары будущего, - значит, будет еще будущее,
значит, настоящее несчастно и далеко до конца (К).
Сила жадности - это примерно то же, что просто жадность или жадная
сила, т.е.:
а) <они наступали на землю с силой, проявляющей себя с какой-то особой
жадностью> - или:
б) <с той силой, которая присуща всякой жадности // ?-которая и должна
быть обычной в том случае, когда женщина гуляет по городу>.
Это как раз типичное для Платонова сворачивание атрибутивного сочетания
- в генитивную группу, но вот телесные корпуса - ровно обратная операция,
т.е. разворачивание обычной в языке генитивной конструкции (корпус тела) в
форму какого-то несуществующего в норме, остраненного атрибутивного
сочетания, "корябающего" стандартное восприятие поэтизма, заставляющего
звучать в глубине сознания такие обертоны, как :
в-ввв) и т.п.
Привходящие же смыслы для сочетаний будет еще будущее и настоящее было
несчастно, в отличие от буквального 'они, эти женщины, в настоящий момент
все (поголовно) были несчастны' - следующие:
г) <то, что происходит в настоящий момент (на котловане, да и вообще в
стране), не приносит и не может принести никому никакого счастья> ,
гг) <а настанет ли когда-нибудь счастливое будущее, неизвестно>.
При этом из конструируемых смыслов <все их несчастное настоящее> или
<все несчастье их настоящего> с развертыванием номинативной группы в
предикацию - на основе созвучия - возникает (брезжит, маячит, угадывается)
следующая глубокомысленная сентенция:
е) <что-то настоящее осуществится и будет еще не сейчас, так сказать,
оно не "сейчасно", а когда-нибудь потом, в ?-недалеком будущем>!
Но зачем Платонову вообще нужны два рода преобразований - с одной
стороны, приведение всех разнородных грамматических конструкций к
единообразию, выравнивание в каком-то едином строю, нивелирование их
"по ранжиру", а с другой, расподобление тех, которые нормально сведены к
единству обычным употреблением в речи? В этом, как мне кажется, можно видеть
его отклик на "веяние эпохи", т.е. как бы исполнение того "социального
заказа", который, применительно к писателю, требовал создания нового языка,
того языка, который был бы созвучен - "революционной эпохе" и внятно
воспроизводил бы основные тенденции, в соответствии с которыми и "должно"
развиваться общество. Нам сейчас, конечно, вольн( осуждать этих людей,
пытавшихся выстроить новый мир - на пустом (или "расчищенном до основания")
месте - среди чиста поля или в некоем котловане, - но сами-то эти люди, как
правило, искренне верили в правоту и непогрешимость своих идеалов. Остается
присоединиться к мнению такого стороннего наблюдателя всего происходящего во
все эти безумные годы в России, каким был, например, биолог
Н.В.Тимофеев-Ресовский, проведший (волею судьбы и отчасти - своею
собственной) с 1925 по 1945 гг. в Германии. Вот как он, например, описывает
(в своих воспоминаниях, уже после его возвращения на родину) работу
советского транспорта - по контрасту с транспортом "нормальным" (а именно, в
данном случае немецким):
"С этим я познакомился, только вернувшись в обширное наше Отечество,
что, оказывается, не транспорт для людей, а люди для транспорта. Как и
торговля не для людей, а люди для торговли, чтобы существовала советская
торговля. И электричество-то наше не для публики, а публика для
электричества. Вот. А там [в Германии] все для публики сделано. Там в часы
пик и трамваи, и автобусы "бисы" ходят. Пройдет номер, и через минуту "бис"
идет. Ежели сидячих мест нет, кондуктор высовывает морду и говорит: "Через
минуту будет "бис". А чтобы такого, как у нас, как сельди в бочке напиханы
были, друг другу ноги бы отдавливали, [такого не бывает]"
(Тимофеев-Ресовский 1974-1978: 185-186).
Именно эта основная, и, надо сказать, конечно, глубоко
"идеалистическая" мысль - что не весь мир - мир идей и вещей - создан для
человека, а именно человек призван служить данному для него как бы извне -
миру идей, пронизывала всю жизнь людей в советской России более 70 лет в ХХ
веке. И эту идею творчество Платонова доносит до нас со всей ее
художественной наглядностью (и характерной для писателя преувеличенностью,
"вывернутостью").
В заключение приведу еще несколько платоновских примеров оборотов с
родительным, некоторые из которых дополнительно используют многозначность
слова свой (все примеры - из незаконченного произведения "Технический
роман"):
краснея от стыда своего возраста: то ли <стыдясь своей молодости>, то
ли <испытывая присущую молодому возрасту стыдливость>;
произнес... в тревоге своей радости;
устранить... слезы трогательности из глаз;
сидели тихо, с умытыми лицами покорности невежеству;
тишина природной безнадежности: то ли <природа не могла дать никакой
надежды (ничем обнадежить героя) // молчала на все его призывы // не могла
ничем ответить>, то ли <герой и сам на природу не возлагал никаких надежд>;
сжимал свое сердце в терпении ненависти: то есть <герой весь сжался
(как пружина) от своей ненависти> или <еле смог утерпеть, еле удерживался,
чтобы не сказать что-то, выплескивая свою ненависть>;
почувствовал жар ярости во всем теле: то ли <чувствовал жар>, то ли
<был переполнен яростью // почувствовал ярость всем своим сердцем>. Тут
везде на заднем плане на основе двоящихся, троящихся и т.д. смыслов Платонов
строит что-то вроде недискретного смысла.
Он намеренно нарушает привычный синтаксис внутри первоначально
двучленного сочетания, и этим добивается неоднозначности подчинения вообще
всех слов во фразе. Общий смысл при этом делается как бы неупорядоченным
графом на множестве всех слов фразы, словно "подвешиваясь" в нашем сознании.
Мы оказываемся вынуждены порождать этот смысл заново, снова и снова
"прикидывая на него" разнообразные, в том или ином отношении подходящие
обличья.
Вот последний пример: сердце... сбилось с такта своей гордости.
Это может значить либо что а) <у героя гордое сердце> и б) <он вдруг из-за
чего-то сбился со своей мысли // осекся> (но при этом смыслы а и б должны
быть как-то взаимоувязаны!), либо что в) <у него екнуло сердце>, или вв)
<сбилось с привычного ритма - как человек сбивается с привычного шага, когда
идет с кем-то в ногу>. Кроме того, возможно имеется в виду и лермонтовское
пустое сердце бьется ровно..., то есть что г) <данный человек вдруг потерял
спокойствие, самообладание, ощущение самодостаточности и довольства собой>.
Как будто гг) <всякое сердце работает в такт со своей (присущей человеку)
гордостью> или ггг) <будто сама гордость приводит в действие (заставляет
стучать сердце, а если она оставляет человека, или он сам не попадает ей в
такт, как некому звучащему внутри камертону, то и сердце может
остановиться>!
Надо сказать, что частотные словари (за исключением Josselson 1953), к
сожалению, не дают нам информации об употребительности того или иного падежа
существительных в русском языке. Поэтому приходится вести подсчеты, так
сказать, "в рукопашную". Для нескольких произведений Платонова ("Чевенгур,
Колтован, Впрок, Ювенильное море, Счастливая Москва, Фро") в выборках
примерно по 5 страниц были подсчитаны все падежные употребления
существительных (и субстантивированнных прилагательных). Полученные
результаты (в процентах по отношению ко всем употреблениям падежей)
сравнивались с таким же подсчетом в выборках из произведений Пушкина,
Гоголя, Набокова и Булгакова, а также с данными по словарю Йоссельсона (см.
Таблицу). В итоге, как и следовало ожидать, получилось, что платоновский
язык в большинстве случаев превышает нормы употребления родительного падежа
в произведениях русских классиков ("Капитанская дочка, Невский проспект,
Камера обскура и Мастер и Маргарита" - в таблице соответствующие колонки
обозначены сокрашенно по первым буквам), а в некоторых своих более поздних
произведениях ("Фро" 1936), где Платонов под давлением критики несколько
"умеряет" своеобразие и оригинальность своего языка, пытаясь писать более
стандартно и "общепонятно", этот показатель приближается к верхней границе
нормы у классиков. Тем не менее, следует фиксировать общую тенденцию - к
повышению уровня "родительности" в прозе Платонова.
Таблица. Употребление падежей у существительных (в %-ах):
Ч-р
К-н
В-к
ЮМ
СМ
Фро
КД
НП
ММ
КО
Й-н
И.п.
27,1
31,2
29,1
23,7
28,8
32,5
26,1
26,8
33,5
23,4
38,9
Р.п.
28,2
26,9
29,6
30,9
30,9
24,3
16,9
22,8
23,9
23,4
16,8
Д.п.
5,3
6,7
4,8
6,0
4,2
4,6
10,2
4,1
5,4
7,5
4,7
В.п.
20,0
19,1
19,3
23,9
16,6
21,9
23,9
21,0
20,9
22,9
26,3
Т.п.
11,3
8,1
8,5
5,8
8,2
7,0
13,5
12,9
6,7
10,2
6,5
П.п.
8,2
8,1
8,7
9,8
11,3
9,8
9,4
12,4
9,7
12,5
6,9
Всех
476
1млн
К-т
1,67
1,87
1,63
1,54
1,47
2,24
2,95
2,10
2,28
1,98
3,88
В таблице приводятся цифры употребления падежных форм существительных в
единственном и множественном числе вместе, но выборки из текстов были взяты
преимущественно с непрямой речью (везде кроме "Чевенгура" это первые 5
страниц). У Йоссельсона же данные для Ед. и Мн. числа разделены, а данные
совместно по непрямой речи отсутствуют (есть только порознь - сколько в Ед.
и Мн. числе в прямой речи и в непрямой речи). Этим и объяснятся, на мой
взгляд, превышение в цифрах Йоссельсона доли Им.+Вин. падежей над всеми
остальными (особенно предложным), по сравнению с полученными мной с помощью
калькулятора. Для прямой речи, согласно данным Йоссельсона, Род.п.
составляет от 16,0% (в Ед.ч.) до 19,5% (во Мн.ч.) , а для непрямой речи - от
14,3% (в Ед.ч.) до 26,4% (во Мн.ч.).
У Платонова показатель "родительности", как можно видеть из Таблицы,
значительно выше - от 24,3% до 30,9%.
В колонке "Всех" в данной Таблице указаны объемы каждой из выборок (в
словах).
Если вычислить Коэффициент субъектно-объектного обозначения
ситуации/события (с помощью Им.п.+Вин.п) относительно обозначения ее при
помощи косвенного указания (в Род.п.), то у Платонова он колеблется от 1,54
до 2,24 (см. строку К-т), а у классиков он в основном выше (за исключением
Набокова и Гоголя). По Йоссельсону для прямой речи он составляет 4,08 (в
Ед.ч) и 3,34 (в Мн.ч), а для непрямой речи 3,83 (в Ед.ч) и 1,56 (в Мн.ч).
Таким образом, платоновский язык создает такое впечатление, как если бы
герои и автор постоянно говорили, употребляя существительные только во
множественном числе.
Среди иных средств выработки Платоновым собственного, отличного от
общепринятого языка, можно было бы исследовать повышенное употребление в его
произведениях слов с обобщающим смыслом (например, существительных на -ство,
-ость и т.п. суффиксами), но технически этот подсчет произвести довольно
трудно. Зато подсчитать количество употреблений им выражений вообще, в
общем, в целом, в сущности, в основном, главным образом и т.п. - задача
вполне реальная (жаль только, что частотные словари не дают статистики таких
жестких словосочетаний). Если бы это было возможно, кроме того, хорошо было
бы подсчитать соотношение упоминаемых в платоновских произведениях а)
конкретных реалий, то есть вещей, имеющих под собой зримые (ощутимые)
денотаты - типа штаны, арбуз, дом, плач и т.п., с одной стороны, и б) вещей
абстрактных, имеющих содержание скорее концептуальное (типа человечество,
пустота, смерть, жадность, душа), с другой. Или, если еще упростить эту
процедуру, нужно просто установить соотношение конкретных реалий (а) и их
обобщенных генерализованных наименований (б), т.е. наличие для перечисленных
в а) родовых пар типа одежда, фрукты, здания, звуки и т.д.
По данному параметру язык Платонова должен быть, кажется, прямым
антиподом к любящему описание всяческих частностей и конкретных деталей
языку В.Набокова.
* РАЗДЕЛ V. Приложения и отступления *
ЧЕ[В]-ВЕН[Г]-ГУР<Т>: О СМЫСЛЕ НАЗВАНИЯ
(отступление этимологическое)[143]
В то время как народная этимология исходит из единственности внутренней
формы и однозначности этимологии, этимологическая магия принципиально
допускает множественность этимологических истолкований и семантических
притяжений слова...
Н.И.Толстой, С.М.Толстая
Ровно половина текста в платоновском романе Чевенгур (около 200
страниц) отведена путешествию главных героев в затерянный где-то среди
российских пространств город с этим странным именем. Происходят ли в
реальном пространстве перемещение и пребывание в этом утопическом городе
солнца или все это только кажется кому-то из героев? Ну, а если кажется, то
кому именно? - Это отдельные загадки платоновского текста, которых я здесь
касаться не буду. Но можно сказать вполне определенно, что на карте России
такой географической точки, как Чевенгур, нет. А между тем действие
происходит, по всем приметам, в пределах родных Платонову мест: станция
Лиски, деревня (и река) Калитв(, город Новохоперск, упоминаемые в романе, -
все это Воронежская губерния или пограничные с ней Тамбовская и Ростовская
(как сказано у Платонова - граница леса и степи). Исследователи творчества
писателя полагают, что "само название романа-города... лепится из
бесконечных раскатистых: Богучар, Качугуры, Карачан, Чагоры, Карачун,
Карабут (Шубина 1994:150). - Это названия населенных мест из "Памятных
книжек Воронежской и Тамбовской губерний", собранные Львом Шубиным.
Но что помимо чисто географии может значить - Чевенгур?
Сначала попробую разложить смысл этого непонятного названия на
составляющие части. И может быть тогда из нескольких каким-то образом
осмысленных кусков удастся сложить хотя бы некий каркас смысла - пусть
только предположительный, гадательный смысл или хотя бы намек на таковой -
подходящий для названия этого наиболее крупного и наиболее загадочного
произведения писателя. (Буду условно фиксировать сопоставляемые части,
обозначая их цифрами, в зависимости от числа выделяемых фрагментов 1+1; 2+3;
или 1+2+3; 2+1+4 и т.д.; рассматривая их по отдельности, буду снабжать
каждый такой фрагмент черточкой с той стороны, с которой его можно
присоединить к целому: 1-, -2, -3-, ... и т.д.)
При самом простом разложении мы получаем чевен и гур. Слово гур находим
в "Словаре русских народных говоров". Оно значит следующее:
(-1) 'индейский петух, индюк' с пометкой Дон[ское]. - Правильно, ведь
Платонов уроженец Воронежа (река Ворона, на которой стоит город, является
притоком Дона).
Но что такое тогда чевен, или, если отбросить гласные, как понять эти
три наиболее значимые буквы ч-в-н в составе почти бессмысленного целого? Из
них, следуя логике того множественного толкования, с постоянными
переосмыслениями и переразложениями, которую предлагает нам (в других
местах) сам автор, - получаем слово чванный - т.е. 'излишне важничающий,
спесивый, заносчивый, кичливый'. Это осмысление (1-).
Собственно чванный (по этимологии, предлагаемой в словаре
Преображенского 1958) может происходить от чьванъ - 'сосуд, кувшин,
<емкость> с выпуклыми боками' а также из понятий 'напиваться' и 'пузатый' -
по наружному виду сосуда.
Согласно "Этимологическому словарю русского языка" Макса Фасмера
(1950-1958), считающего сомнительными попытки сближения смысла 'жбан' с
чъбанъ, русское чван происходит от украинского чвань, т.е. 'гордость,
надменность' - что происходит возможно от звукоподражания, имитирующего
болтовню.
Согласно (ЭтимСлСлЯз 1977), *(ьваnъ - из ст.сл. чьваnъ 'жбан,
деревянный сосуд',... рус. жбан 'сосуд в виде кувшина с крышкой'; но также
*(ьвьrъ - ... рус.диал. ц(бер - 'деревянное ведро, при помощи которого
достают воду из колодца' (курск., брянск., донск[ое]) - заимствовано через
укр. из польск[ого]. Праславянское же *(ьвьrъ родственно *(ьваnъ, с которым
его объединяет общий глагольный корень *(ьв-, сохранившийся в славянском
только в связанном виде..., по-видимому, с самого начала обозначало сосуд с
ушком, ручкой для подвешивания или хватания.
Таким образом, мы можем понять смысл названия Чевенгур как просто
чванливый, важный, надутый, гордый собой - индюк (1+1).
Кроме этого в слове Чевенгур для говорящего на русском языке отчетливо
ощутима и аналогия со словом балагур. Здесь вторая часть значит уже что-то
явно другое, нежели просто 'индюк'! По словарю Даля, "балагур":
'шутник, весельчак, забавник, говорун' (Сын балагур, дочь ягарма, мать
балда, отец валень Влгд[ское], где ягарма - это 'наглая, бранчливая баба');
а
балагурить - 'беседовать, шутить на словах; весело разговаривать' (С
отцом не балагурят); и, соответственно,
балагурный - 'шутливый, забавный'.
(Первая часть слова бала-, которая встречается еще и в словах балакать,
балаболить, баламутить, этимологически восходят, согласно Фасмеру, к слову
баять или *bolbol 'балаболить' (последнее, как он считает, возможно возникло
как звукоподражание).
Вторая же часть слова, интересующего нас, как указывает тот же Фасмер,
связана со словами говор, говорить и диалектным гуркать. Действительно
г(ркать, по "Словарю русских народных говоров" имеет следующие значения
(нумерация моя):
'ворковать; говорить; звать; шептать на ухо по секрету' (-2а), или же
'кричать; тихо греметь (об отдаленном громе)' (-2б), но также и 'рвать
[тошнить], блевать' (-2в); по Фасмеру же только 'звать, кричать' (-2г).
Другой вариант, г(ргать, или гург(ть - имеют значение 'стучать; греметь;
урчать' - Что такое гургало у вас в доме? - Дети что-то катали по полу
(-2д).
Кроме того, гург, или г(рган - 'стук, шум, гром, рев, рычание, урчание'
-Гург да гург - говорится о периодических ударах, стуке и т.д. (там же).
Производное гурливый, соответственно, - 'разговорчивый, любящий
поговорить'.
Значения этого глагола, согласно "Словарю живого великорусского языка"
В.Даля:
гурл(ть: 'бахорить, бакулить, болтать, широко рассказывать, бахвалить,
хвастаться чем-либо' (-2е). В словаре говоров еще 'проявлять тщеславие,
кичиться' с пометой Влгд[ское] (-2ж)[144]. Как видим, здесь везде
значение компонентов 2а - 2ж приблизительно совпадает.
Так значит, гур мы можем представить себе как производное имя от
глаголов гуркать, гургать или гурлить (хотя такого производного словари нам
не дают). Но тогда в целом можно осмыслить его как 'болтовню, пустые
разговоры, домыслы и похвальбу' ( то есть -2).
Если соположить теперь такие составляющие смысла, как 'чванный, гордый,
чванливый, спесивый', с одной стороны, и 'шум, говор, болтовня, россказни,
похвальбу', с другой, то тогда название Чевенгур можно истолковать как
хвастливые россказни, многозначительная болтовня, пустые разговоры ни о чем,
но при этом сопровождаемые большими неоправданными претензиями, кичливостью
и даже чванством (1+2).
В "Словаре русских народных говоров" есть и такое наречие, как
г(рно со значением 'весело и пьяно' (Уж то-то гурно было на именинах
свадьбы, праздник всю ночь проблевали (Гжат[ск].Смол[енск].).
Можно попытаться возвести смысл потенциально вычленимого фрагмента
также и к значению этого наречия: тогда восстанавливаемое отглагольное имя
гур приобретает значение 'веселье, пьянство, гулянка, оживление, разгул,
ажиотаж и т.п.' (-2з). А общий смысл названия романа вырисовывается как
что-то вроде: чванство, заносчивость в пьяном угаре (1+2з). Это, опять-таки,
трактовка, лежащая в общем русле осмыслений (1+2).
Забавно, что приблизительно тот же смысл складывается в итоге, если
прочесть чевен уже не как 'чванный', а как отименное прилагательное
*ч(венный или *чевенн(й - от слова чев(. Это слово в словаре Даля имеет
такое значение (впервые на это обратил внимание еще М.Геллер - 1982):
Ч(ва, или ч(ва (Бодуэновское изд. словаря Даля) - 'лаповище, ошметок,
обносок лаптя' (2-).
Но, значит, и при таком понимании общий смысл названия романа
получается приблизительно тот же: а именно, Чевенгур - просто какая-то
болтовня о проносившемся, никому не нужном, предназначенном только на
выброс, лапте; хвастовство, бахвальство, досужие разговоры из-за чего-то
пустого, из-за полной ерунды - то есть стоптанных лаптей (2+2).
Заметим, что при таком толковании частей, как ни странно, смыслы
'чванство
...Закладка в соц.сетях
