Жанр: Философия
В мир А. Платонова - через его язык.
...льно связано с
В);
А & В (А сопутствует В; А одновременно с В; или даже А полностью
независимо от В).
Вообще говоря, причинность, неким порочным кругом "повязанную" с
направлением времени, однозначность которого со времен Эйнштейна подвергают
сомнению, в обиходной жизни можно почти всегда заменить на функциональную
зависимость, к тому же выразимую в вероятностных терминах: если имеет место
А, то (в таком-то числе случаев) имеет место В. (Тут мы уходим от постановки
вопроса, что на что влияло и, собственно, как происходит становление. То
есть можем оставаться на агностической позиции Прменида.) Но иной раз это
оказывается важно.
Причинность на грани парадокса
Платоновские фразы часто призваны наводить читателя на предположение о
существовании неких странных, отличных от общеизвестных законов, служащего
оправданием неестественной с точки зрения здравого смысла, но тем не менее
выставляемой как очевидная в тексте причинной зависимости. Этим освящается
еще один характернейший для Платонова прием - парадокс.
Как нам понимать следующее ниже типично платоновское "потому что"?
Богу Прохор Абрамович молился, но сердечного расположения к нему не
чувствовал; страсти молодости, вроде любви к женщинам, желания хорошей пищи
и прочее, - в нем не продолжались, потому что жена была некрасива, а
пища однообразна и непитательна из года в год (Ч).
Нормально было бы (с восстановлением пропущенных иллокутивных
компонентов и причинных связей - они в квадратных скобках) сказать:
L: Страсти молодости в нем уже утихли (р) и даже вера в бога как-то
остыла -[а поэтому] он перестал [искать] хорошей пищи и внимания красивых
женщин (s) [и, значит, вполне удовлетворялся тем, что его] жена была
некрасива, а пища всегда совершенно однообразна и непитательна (s1).
Или в сокращенной записи: р --> (s & s1)
(здесь знак & обозначает отношение сопутствования.)
Но в исходном примере Платонов, обращая с помощью союза потому что
направление причинной зависимости в обратную сторону, словно навязывает нам
следующее, уже не вполне очевидное из общих соображений, но настоятельно
напрашивающееся согласно его "логике", рассуждение, или такой общий закон:
не-L: <все страсти молодости (р), как и вообще все чувственные желания
и потребности (s) <а может быть и само сердечное расположение - к вере в
бога, q> и поддерживаются в нас только тем, что человек видит вокруг
себя какие-то привлекающие его предметы - красивых женщин, вкусную еду (s1)
и т.п.>, т.е.:
(p & s & q) ( s1.
Это своего рода парадокс. Именно на таком принципе построен жанр
нравоучительной максимы. Вот пример этого рода высказывания:
Когда женщина выбирает себе любовника, ей не так важно, нравится ли он
ей, как нравится ли он другим женщинам [Шамфор 1795: 67].[112]
Очень часто, как мы видели, причинное объяснение у Платонова принимает
вид парадокса. В этом присутствует одновременно некоторое подтрунивание -
если даже не издевательство - над тем, что человек (читатель) привык (или
мог бы) счесть собственно причинным объяснением.
Так, например, церковный сторож в заброшенной деревне - богу от
частых богослужений не верил (Ч).
Как связана вера в Бога и частота [посещения] богослужений? Тут
Платонов обыгрывает и переворачивает обычный ход мысли, или неявное, но
вполне действенное общее правило (индуктивного характера):
L: [обыкновенно чем чаще человек ходит в церковь (и чем чаще участвует
в богослужениях), тем глубже, прочнее его вера].
(Очевидно, только с помощью индукции можно вывести из данной посылки
данное обобщение <на основании А можно заключить о Б>.)[113]
Платонов парадоксально переворачивает это правило. По его логике
получается, что на это правило следует взглянуть иначе, подойти к нему с
другой логикой:
не-L: <оттого, что человек слишком часто, с его точки зрения,
слышит обращения к богу совершенно впустую (например, находясь в церкви
только по обязанности, по службе - как сторож в данном случае), но так и не
наблюдает (не является свидетелем) никакого "встречного, ответного"
действия, он вполне может разочароваться в своей вере> - [и причем, чем чаще
- тем более глубоко может быть его разочарование].
Здесь отношение делается как бы обратно пропорциональным исходному.
Метонимическое замещение причины и следствия
Вот пример весьма характерной для Платонова перестановки внутри
причинно-следственного отношения:
Чиклин и Вощев вошли в избу и заметили в ней мужика, лежавшего на лавке
вниз лицом. Его баба прибирала пол и, увидев гостей, утерла нос концом
платка, отчего у нее сейчас же потекли привычные слезы (К).
Согласно обычному порядку (P --> S), должно было бы быть так:
L: <появляющиеся у человека от какого-то внутреннего переживания или
горя слезы (P) принято утирать платком, S>.
Но у Платонова наоборот: на место реальной причины подставлено
следствие, т.е.: P ( S ! Это своего рода метонимия, потому что, согласно
обычной логике, событие-следствие S 'утирание носа платком', действительно
сопровождает, т.е. следует за событием-причиной P 'текущие слезы, плач', но
только уж никак не предшествуя ему, а следуя за ним. Платонов обращает
реальное следствие в причину, а реальную причину - в следствие. Этим,
по-видимому, подчеркивается
а) <явная намеренность, искусственность, отработанность и автоматизм
вызывания слез у женщины, в дом которой пришли раскулачивать>.
Впрочем, можно понять и по-другому:
б) <женщина уже настолько исстрадалась, что как-либо реагировать на
происходящее у нее уже нет сил, она действует совершенно бессознательно - и
просто оттого, что утерла нос платком, у нее сами собой выступили на глазах
слезы>.[114]
Оба предположения (а и б) вполне по-платоновски дополняют друг друга,
создавая характерную осцилляцию противопоставленных смыслов.
Подобное взаимное "метонимическое" перенесение - когда вместо
(нормального, ожидаемого) события-причины поставлено следствие, к тому же
только внешнее проявление, лишь какой-то внешний симптом этого следствия, а
на месте реального следствия стоит его причина, - столь же частое для
Платонова явление, как и обсуждавшиеся ранее. (Надо сказать, вообще это
прием, характерный для иронии и пародии.)
Пропуск иллокутивно-модальных составляющих в причинной цепи
Внутри любой причинно связанной в нашем сознании пары повторяющихся
событий (P и S), на самом деле, не только предшествующее событие влияет на
(или "причинно обуславливает") последующее, как это признается обычно (P -->
S), но и почти в той же степени справедливо прямо обратное: т.е. последующее
тоже в какой-то степени воздействует, "обуславливает" предыдущее (S --> P).
Мы не замечаем, что в языке под причинной связью на самом деле выступает,
как правило, взаимообусловленность двух событий (даже более похожая в
чем-то на отношение тождества, или на двустороннее функциональное отношение,
чем на собственно причинное), в рамках которой событие-причина является не
только достаточным, но и в значительной мере необходимым условием
события-следствия! Т.е. одновременно справедливыми оказываются обе
импликации, или оба вывода - с одной стороны (Р-->S), а с другой (S-->P).
Такое, самое обыкновенное нарушение логики в человеческих рассуждениях
происходит, например, когда из того, что 'никто не берет трубку телефона'
(S), мы делаем (обратный с точки зрения "реальной" причинности) вывод, что
'никого нет дома' (P). Тут мы оборачиваем причинность в
противоположном направлении, используя то, что события Р и S
взаимообусловлены: не только из Р "следует" S, но и наоборот, из наличия S
мы можем сделать обратный вывод о наличии Р[115]. В приведенном
примере для восстановления прав нормальной причинности следует просто
расставить пропущенные иллокутивно-модальные компоненты высказывания, в
результате чего прямой порядок причины и следствия восстанавливается:
[из того (на основании того), что, как легко убедиться] S 'не поднимают
трубку', [мы можем заключить (сделать вывод), что] P 'хозяев нет дома'.
Хотя, конечно, в отличие от классического силлогизма, который можно
представить в форме дедуктивного вывода (или номологической импликации), тут
имеет место не 100%-й, а вероятностный, индуктивный вывод. Такие пропуски в
сфере модальности разных частей высказывания при человеческом общении вполне
регулярны. Читателю (или слушателю) то и дело приходится самому подбирать,
опираясь на контекст, опускаемые говорящим иллокутивные и модальные
составляющие или ментальные установки - как и подставляемых, неявно
цитируемых им авторов. Используя это правило в своих целях, Платонов очень
часто имитирует разговорность, непринужденность внутренней речи своих
героев, да и самого повествователя (ниже в примерах S обозначает
предложение, стоящее до причинного союза, а Р - стоящее после него):
Никита утром еле нашел его [Дванова] и сначала решил, что он мертв,
потому что Дванов спал с неподвижной сплошной улыбкой (Ч).
То есть: [он решил, что] S, потому что [увидел, как] Р.
Или, почти то же самое в примере:
Чепурный, когда он пришел пешим с вокзала - за семьдесят верст -
властвовать над городом и уездом, думал, что Чевенгур существует на средства
бандитизма, потому что никто ничего явно не делал, но всякий ел хлеб
и пил чай (Ч).
Иначе говоря: [думал] S, потому что [увидел, что] Р.
Это только простейшие пропуски, но есть и более сложные:
Секретарь губкома, бывший железнодорожный техник, плохо признавал
собрания - он видел в них формальность, потому что рабочий человек
все равно не успевает думать с быстротой речи: мысль у пролетария действует
в чувстве, а не под плешью (Ч).
То есть: [считал] S, потому что [как полагал] Р.
Чепурный, живя в социализме, <...> демобилизовал общество одновременно
с царской армией, потому что никто не хотел расходовать своего тела
на общее невидимое благо, каждый хотел видеть свою жизнь возвращенной от
близких товарищеских людей (Ч).
То есть: Чепурный [принял решение] S, потому что [как и все, считал
справедливым, разделял общее мнение, что] Р.
Мне довольно трудно, - писал товарищ Прушевский, - и я боюсь, что
полюблю какую-нибудь одну женщину и женюсь, так как не имею
общественного значения (К).
Иначе говоря: S [я боюсь, что могу влюбиться], так как [вполне сознаю,
что] Р (не имею общественного значения)[116], [и на основании
этого считаю, что, вообще говоря, даже такой откровенно "отрицательный", с
точки зрения пользы для общества, поступок, как женитьба (S), с моей стороны
вполне возможен].[117]
Заместительное Возмещение
В мире Платонова как будто все подчиняется некому анонимному "закону
сохранения", или может быть, более точно следует назвать его законом
Возмещения. Это, конечно, еще не то божественное воздаяние, или последнее
судилище - над грешниками и рабами суеты, тщеты жизни, как это мыслится в
проекте Н.Ф.Федорова, но именно закон Возмещения, причем в его явно
сниженной форме - в виде вполне материального и почти механичного обмена
веществом - зачастую карикатурного, какого-то даже почти пародийного,
профанного.
В общей форме можно это сформулировать так: если в одном месте чего-то
убавилось, то в каком-то другом месте что-то должно обязательно прибавиться,
появиться, быть чем-то замещено, причем не обязательно в точности тем
же самым (возможны разного рода трансформации)[118]. На эти два
места, или "локуса" платоновского причинного отношения повествователь
нарочито каждый раз и указывает. Причем связь двух формальных точек такого
квазилогического закона, отправной и конечной, да и самого их содержимого -
явно выдуманная и намеренно мистифицированная. Создается впечатление, что
она зависит только от воли или даже просто от чьей-то прихоти (героев,
автора, или даже только господствующих - в умах автора и читателей -
идеологических схем). Во всяком случае, все люди у Платонова смотрят на
описываемые события с точки зрения какой-то странно близорукой (или наоборот
дальнозоркой?) целесообразности, подмечая детали, которые для простого, так
сказать, "здравомыслящего" читателя явно показались бы второстепенными,
малосущественными и незначимыми. (Это, по-видимому, вообще совпадает с
самыми общими основами "первобытного мышления", выявленными и описанными
этнографами (Леви-Брюлем, Фрезером, Зелениным), а также с систематическими
ошибками, допускаемыми людьми, рассуждающими в соответствии со "здравым
смыслом" - при соотнесении этого с формальной дедукцией (Слуцкий и др.), но
кроме того, их можно было бы сравнить и с типовыми отклонениями (девиациями)
мысли - при душевных расстройствах, в симптомах навязчивости и т.п.).
Очевидно, во всем этом у Платонова есть и пародийное (или, что почти то
же самое для него - самопародийное) обыгрывание кажущегося здравомыслия
научного описания внутри "исходной гипотезы" насквозь идеологизированного
(марксизмом-ленинизмом) описания мира, который писатель был вынужден
принять, с которым он пытался бороться (и которое - вполне искренне, как он
сам же признает, - с открытым сердцем) пробовал воплотить в своих
произведениях.
Главное в поэтических приемах автора - это, конечно, некое обязательное
вчитывание или "впечатывание" в наше, читательское, сознание чего-то
кроме и помимо того, что сказано в тексте явно. Это постоянное
побуждение, попытка довести до нас некие побочные смыслы, навязываемые
фантастической, совершенно непонятной впрямую, как бы поставленной с ног на
голову лирико-иронической логикой Платонова.
Частенько сама причина (внутри причинно-следственной цепи событий)
бывает названа таким сложным образом, что до нее почти невозможно
докопаться. Вот отрывок из "Чевенгура", в котором речь идет об отце Саши
Дванова, рыбаке с озера Мутево, всю жизнь, как про него сказано, искавшем
тайну смерти и в конце концов - самовольно утопившемся в озере:
Над могилой рыбака не было креста (S): ни одно сердце он не огорчил
своей смертью, ни одни уста его не поминали (R), потому что он умер
не в силу немощи, а в силу своего любопытного разума (P).
Собственно, до этого места в тексте читателю уже стали известны факты,
подтверждающие самоуправство героя (р1-рN) - то, что рыбак прыгнул из лодки
в воду посреди озера, связав себе предварительно ноги, чтобы нечаянно не
поплыть, и то, что для односельчан отец Саши Дванова не был особенно дорог,
а именно никто на его похоронах не захотел поцеловать умершего, кроме его
сына (r1-rN). Союз потому что между двумя этими утверждениями излишен,
избыточен, его вообще более правильно было бы опустить в тексте или заменить
частицей ведь. Это также можно было бы назвать наполовину
выхолощенным употреблением союза потому что (каким выступает,
например, употребление когда, передавая отношение вневременное, или
употребление чтобы для передачи чисто временного сопутствования двух фактов:
Иван вышел на работу, чтобы на следующий день слечь с гриппом и т.п.)
В приведенной платоновской фразе типичный сложный конгломерат из связи
сопутствования, обоснования и собственной причинной:
Утопившийся никому не был дорог (R), <и никто не хотел сохранить его в
своей памяти, кроме его сына (G)> - потому и не было креста на его
могиле (S), по крайней мере так это выглядело в представлении мальчика или
наблюдателя, Захара Павловича) - ведь рыбак и умер не как все,
естественной смертью, а по собственной прихоти, самовольно, "по дурости"
(Р).
(Здесь как G обозначено обобщение, которое, с одной стороны, выводится
на основании конкретных фактов (R,S), а с другой стороны, как бы и служит их
причиной[119].)
Конечно, нам было бы проще понять фразу про могилу рыбака, если бы
вместо этого было прямо сказано, например, вот что:
R: <никто не поминал его> потому, что H <он был самоубийца>.
Тут мы просто подставляем в скрытое рассуждение пропущенную (известную
нам из общих соображений) посылку о том, что
L: <самоубийц не принято хоронить на кладбищах со всеми полагающимися в
таких случаях ритуалами - в соответствии с этим правилом и могила рыбака
была вне пределов, за изгородью кладбища>.
Тогда фраза не вызывала бы уже никакого затруднения при понимании
(такие способы вывода, в ходе которых не все посылки задаются явно, древними
греками были названы "энтимемами", в обычных человеческих рассуждениях мы
пользуемся ими сплошь и рядом).
Промежуточные этапы хода мысли (G, H, L) оставлены Платоновым без
внимания, и причинная связь в исходном суждении как бы "повисает в воздухе".
Видимо, Платонов хочет, чтобы мы, читатели, сами ее и восстановили,
достроили, имея в виду попутно приобретение дополнительных, не названных,
опущенных в тексте соображений, а именно, может быть, следующего
(покоящегося где-то в глубинах нашей мифологии) рассуждения:
LL: .
Эти восстанавливаемые предположения вполне можно считать притянутыми за
уши, но, как мне представляется, они как бы "зашиты внутрь", или, во всяком
случае, вынуждаемы - самой платоновской недоговоренностью - с этой его
странной, вроде бы совсем не к месту сделанной вставкой потому что: через
нее нам как бы передана косвенная речь и рассуждения тех людей, которые
присутствовали на погребении рыбака и потом, собственно, так легко забыли о
нем.
Но возмещение бывает совершенно тривиального характера. Вот чем можно
возместить разлуку с женой: Чепурный просит Прокофия, который отправляется
за женщинами - для затосковавшего без любви и привязанности к чему-либо,
оставшегося без собственности чевенгурского населения:
- И мне, Прош, привези: чего-то прелести захотелось! Я забыл, что я
тоже пролетарий. Клавдюши ведь не вижу!
- Она к тетке в волость пошла, - сообщил Прокофий, - я ее доставлю
обратным концом.
- А я того не знал, - произнес Чепурный и засунул в нос понюшку,
чтобы чувствовать табак вместо горя разлуки с Клавдюшей (Ч).
Получается, что
залить горе; запить лекарство; излить душу и т.п.>.
Или вот что происходит, когда еще неузнанный Захаром Павловичем Прошка
Дванов просит милостыню, сидя у дороги:
Захар Павлович вынул пятак.
- Ты небось жулик или охальник, - без зла сказал он, уничтожая добро
своего подаяния грубым словом, чтобы самому не было стыдно (Ч)
Как будто добро подаяния само по себе должно быть постыдным и его
непременно следует чем-то разбавить, погасить, как бы уравновесить
(поддержав тем самым вполне материалистическую идею, что "человек человеку
волк") - например, более "уместным" в данном случае - плохим поступком - или
хотя бы, как здесь, очевидно несправедливым предположением.
"Живем, потому что..." - о двойственности и рефлексивности причинного отношения
Еще одно парадоксальное возмещение, в котором и заменяемое, и
заменяющее - оба уже совсем не материальные сущности, а некие объекты
психической сферы, происходит, когда мальчик Саша плачет на погребении
своего утонувшего отца:
...Он так грустил по мертвому отцу, что мертвый мог бы
быть счастливым. И все люди у гроба тоже заплакали от жалости к
мальчику и от того преждевременного сочувствия самим себе, что
каждому придется умереть и так же быть оплаканным (Ч).
Здесь Замещение проявляется в той - выдаваемой за реальную -
зависимости, в которую поставлены, с одной стороны, предполагаемое
<утешение> умершего рыбака с озера Мутево (его и хоронят в могиле без
креста, как самоубийцу), а другой стороны, интенсивность внутреннего
переживания, т.е. переживания его сыном утраты от смерти отца (P(S); а
жалость всех собравшихся на погребении людей к сыну покойного - с
дополнительным шагом индукции - намеренно "материально" предстает как
рождающаяся из - жалости только к самим себе. Т.е. как бы утверждается общий
закон:
L: <только сознавая собственную смертность, человек способен
сочувствовать другому (?-как его горю по поводу смерти близкого, так,
видимо, и вообще - проявлять сочувствие)>.
Ниже приведены два отрывка, вскрывающие двойственность понимания
платоновскими героями такого объекта, как могила. С одной стороны, могила
есть способ сохранения памяти о человеке. С другой стороны, оказывается, что
она же - и способ избавиться от навязчивой памяти о человеке, возможность
обойтись без нее - причем чем быстрее удается забыть одного, тем дольше
может быть сохранен кто-то другой в памяти вместо него:
Копенкин стоял в размышлении над общей могилой буржуазии - без
деревьев, без холма и без памяти. Ему смутно казалось, что это сделали
для того, чтобы дальняя могила Розы Люксембург имела дерево, холм и
вечную память (Ч).
На месте расстрела "буржуев" в Чевенгуре остается только пустой провал
земли, где ничего не растет (в сущности, это тот же котлован, что и в
будущей повести, которая получит соответствующее название), - а это
недопустимо по христианским понятиям. Измышляемое героем объяснение
производит операцию Замещения, увязывая в прямо пропорциональной зависимости
излишнюю жестокость (по отношению к врагам пролетариата - буржуазии) и особо
бережное отношение к пролетарским святыням. (Впрочем, может ли служить это
действительным "оправданием" такой жестокости или, напротив, является, ее
констатацией и тем самым "осуждением", остается в подтексте.)
В другом, но также связанном с этим эпизоде Сербинов на могиле матери
достает из кармана ее фотографию и зарывает в могилу -
чтоб не вспоминать и не мучиться о матери (Ч).
Такое описание действия противоречит обычному сочувственному отношению,
с которым автор описывает действия героев: может быть, этим он передает
специфически раздвоенное сознание Сербинова, способного - одним лишь умом -
так отстраненно от себя самого представлять ситуацию. Ведь согласно обычной
логике:
L: <фотографии родных и близких бережно хранятся как память о них>, но,
с другой стороны:
не-L <память о близких (и о том, что их нет с нами) способна доставлять
страдания; поэтому в какой-то степени она конечно нежелательна>.
И вот платоновский парадоксальный синтез этих - тезиса и антитезиса:
L & не-L: <чтобы избавиться от памяти о человеке (т.е. перестать по
этому поводу мучиться), следует спрятать (зарыть, похоронить) его
изображение в земле>.
Платоновский герой (Сербинов, что почти то же, что евнух души)
одновременно и стремится к тому, чтобы воскресить в себе воспоминание о
родном человеке, и пытается стереть из памяти его образ. Но тем самым он
просто как бы выворачивает перед читателем содержание своего - если по
Фрейду, устроенного амбивалентно - бессознательного. В платоновских героях
обычно тщательно скрываемое нами Бессознательное намеренно выведено наружу -
словно они не хотят, да и не считают нужным его стыдиться (в отличие от того
же Фрейда, усматривавшего причины умственных расстройств в противоречиях
Сознания с Бессознательным и предлагавшего специальную технику для их
"примирения").
В отрывке текста, приводимом ниже, герой "Чевенгура" Александр Дванов,
возвращаясь домой из Новохоперска, наблюдает похороны убитого красного
командира:
Дванову жалко стало Нехворайко, потому что над ним плакали не
мать и отец, а одна музыка, и люди шли вслед без чувства на лице, сами
готовые неизбежно умереть в обиходе революции (Ч). То есть, как будто:
L: обычного чувства жалости - при виде умершего - тут недостаточно, оно
не естественно само по себе, а должно быть непременно подкреплено тем, что
плачут над убитым не мать и отец, как полагалось бы, а - да и те-то не плачут по-настоящему, а плачет как таковая лишь
одна музыка (имеется в виду, очевидно, похоронный марш, Вы жертвою пали в
борьбе роковой... или мелодия "Интернационала", которую могли играть на
похоронах коммуниста).
Таким образом жалость у Дванова возникает опять-таки в виде некой
компенсации, - за некую обиду или как сожаление - оттого что никто в
похоронной процессии не испытывает действительной жалости к убитому, а все
(опять-таки компенсаторно) уверены, что сами неизбежно должны завтра
точно так же умереть! - Очевидно не даром поется: ...И как один умрем в
борьбе за это...
Здесь снова возникает так характерная для платоновской причинности
странная рефлексивность, замкнутость: повествователь нагружает свои
рассуждения столь сложно закрученными причинными зависимостями, что для
восстановления их в полном объеме читатель должен многократно подставлять
себя то на место одного, то другого действующего лица - чтобы найти ту
"логику", с точки зрения которой все может, наконец-то, показаться
естественным. (Это движение следует считать совпадающим с принципами
известного "герменевтического круга". Оно приобретает характер некоей
потенциально бесконечной рекурсии.)
Преобразование тема-рематической структуры
Ниже снова характерный для Платонова пример навязывания причинных
связей тем явлениям, которые в них обычно не нуждаются. Однако внутри него
для правильного понимания требуется еще некоторым особым образом
перераспределить "данное" и "новое". Так, в восприятии Сербинова:
в могилах на кладбище лежали покойные
...Закладка в соц.сетях
