Жанр: Философия
В мир А. Платонова - через его язык.
...тоянии)
безвозмездно потратить на какое-то дело, требующее от нас душевной энергии,
т.е. связанное с волнением, опасностью, риском для репутации и т.п.: не
хватает, мало духу, ср. с выражениями набраться духу / собраться с силами
(мыслями) / набрать (в легкие побольше) воздуху>;
(Неизрасходованные) Запасы души (душевности) -
;
6. Душа как натянутые (и способные звучать) струны или даже жилы: с
одной стороны, Тянуть душу (ср. "тянуть жилы" - с опасностью "порвать жилы",
что означает Иносказ. 'умереть' (Михельсон])/ Выматывать (вытягивать) душу,
а с другой, Трогать (затронуть) душу/ Звучать в душе/ душа Поет/ Крик души -
'непосредственное, внезапное выражение острого, сильного чувства,
переживания'...* калька с фр. cri de coeur, связанного с иудаистскими и др.
религиозными представлениями о том, что при расставании души с телом
раздается крик, разносимый по всей земле. Человеческое ухо услышать такой
крик неспособно (Мелерович, Мокиенко 1997];
7. Душа как некий аналог желудка (чрева), поглощающего пищу и питье:
"душа Меру знает/ с Богом беседует (об икоте)" и т.п.;
7.1. как что-то вроде вкуса (по отношению ко всему, попадающему к нам в
рот, а также, конечно, наблюдаемому или просто становящемуся известным
человеку - так или иначе вовлекаемому в поле нашего зрения или в зону наших
ощущений, интересов, амбиций и т.п.): "С души воротит/ Сколько душе угодно/
не По душе/ душа Не принимает/ на душу Не переносит";
(Тут душа может выступать и как строгий оценщик поступков человека,
свидетель и хранилище его грехов, зеркало перед Богом или его совесть: место
пересечения с пп. 2.2. и 5.3.)
Как душе (как твоей душеньке) угодно <здесь имеется в виду, по-моему,
некоторая строптивость, взбалмошность и непоследовательность "желаний души"
как причуд вкуса> - ср. с выражением "как вам угодно", т.е. 'я готов
беспрекословно исполнить любое ваше желание'
8. Душа как гибкое деревце, или же его росток, побег, привой: Потрясти/
Надломить душу/ Прирасти (к кому или чему-то) душой - или как некое
вертикально ориентированное строение, 'дом из нескольких этажей'. Здесь
дублируется также идея "моментального врастания" в душу - всех
первоначальных впечатлений (вложенных как бы еще Богом, при творении души) и
неизменности, невозможности их куда-то переместить в дальнейшем ("каким
боком" повернуто, как лежит или куда "глядит", в какую сторону): Вырвать из
души;
8.1. как сущность, основа чего-то, каркас или же суть, основное целое,
все самое главное в человеке, его "сущностный" заместитель (то, чем он
наиболее дорожит в себе и ради чего может "все бросить"): От (всей) души/
Пустота души (как полое внутри)/ Черная душа/ Для души/ Дойти до души/
Душа-человек <т.е. все лучшее в нем, как бы человек , состоящий только из
души - в чистом виде>;
9. Душа как метонимическое обозначение оставленного ею (только что,
после смерти, а также во сне или в обмороке) тела - это как бы стены тюрьмы,
насильно удерживающие всю жизнь пленника-душу внутри себя: Плакать над душой
<как плакать над телом умершего>
(внешней формой этого образа является 'косное/ мертвое Тело'), но также
можно было бы рассматривать этот образ и как дальнейшее развитие образа
'желудок'):
9.1. Душа как некий незримый, особо чувствительный орган внутри тела
человека, невидимый внутренний житель, "сокровенный" человек, способный
свободно перемещаться внутри тела как своего жилища (или даже выходить
наружу, покидать его, поступая при этом как бы против воли хозяина, -
находясь где-то рядом и существуя как его двойник (Потебня 1874]. Само тело
здесь может выступать как "клетка", а душа, будучи заключена в этой клетке,
предстает там "узником", но, перемещаясь внутри тела, она способна
"приводить в действие" или "оживлять своим присутствием - любые другие его
рабочие органы:
Болеть душой за (кого-что-либо)/ Брать (хватать, трогать) за душу/
Истомить душу/ Душещипательный/ Истосковаться душой/ Оторвать от души/
Пилить душу (тупой пилой)/ Мягкая душа/ Окаменеть душой"; Согреть (душу)
-'утешить, ободрить участливым, заботливым и т.п. отношением\\ оживить,
осветить каким-л. светлым, радостным чувством'(МАС]; душа Замирает <как
замирает дыхание (от страха) или как замирает сам человек, боясь (дыханием)
выдать перед кем-то свое присутствие в опасности>; душа в Пятки уходит -
's.o. experinces very strong fear' (Лубенская]
<как бы для того, чтобы там 1) спрятаться подальше, чтобы никто не
нашел, или 2) чтобы сразу можно было побежать, оживив собой ноги, как орган
перемещения>;
душа Не на месте - 's.o. feels restless, very alarmed (usu. in
expectation of possible truble or a potential misfortune' (Лубенская]
1)<как будто субъект никак не может найти предмет на его обычном месте
(ср. здесь с образом 'хранилище')>; или же
2)<сам скитается с места на место (ср. "не находит себе места")>;
(живут друг с другом) Душа в душу - '(two or more persons live)
peacefully, happily, in complete agreement, fully understanding each other'
(Лубенская]
1) <как бы идя при этом по жизни один рядом с другим, вровень, не
обгоняя и не отставая друг от друга> или
2) <не только (любовно) соприкасаясь, но и полностью вкладывась
(оболочками) друг друга>;
тут, кажется, следует также учитывать интерференцию смысла выражений
Проникнуть в душу/ Проникновенно (что-то говорить)/ Проникнуться доверием (к
кому-то); ср.: "проникновенный" - 'волнующе искренний, задушевный,
отражающий внутреннюю убежденность' (МАС];
9.2. или как незаживающие раны на этом теле: душа Болит (ноет)/
Задевать (затронуть) за душу (как "задевать за живое")/ Разбередить
(растравить) душ";
9.3. или душа как обиталище (укромное место, логово) живущих в ней
диких зверей - чувств и страстей человека. Иногда самому человеку они могут
внушать страх, за них бывает стыдно, от них он страдает, даже должен
скрывать их присутствие от посторонних, но в то же время и бережет их - как
своих питомцев или даже - как беременная женщина своего ребенка: Лелеять в
душе (надежду), Вынашивать в душе (мысль, мечту), Затаить в душе (обиду,
злобу и т.п.)
<как затаивается хищный зверь (в кустах), чтобы напасть на свою жертву,
когда настанет удобное время>;
(Вообще говоря, 'раны на теле' и 'обиталище зверей' можно было бы
рассматривать как субъектно-объектную контаминацию некого целостного
представления души - как а) хищного зверя, или "грызуна" (Успенский] и б)
арены его деструктивной деятельности.)
10.1. Душа как некий залог в отношениях человека со сверхестественными
силами (Богом, дьяволом, судьбой, жизнью и смертью) или та часть в человеке,
через которую осуществляется воздействие на него Богов (Иванов 1980]:
Заложить душу/ Отдать душу (Богу)/ Отнять душу/ Продать душу/ Завладеть
(чьей-то) душой/ Сидеть (стоять, торчать) над душой
<как дьявол, ожидающий, когда душа покинет тело, чтобы завладеть ею>.
Можно сказать, что здесь во всех описанных случаях действует сам
гумбольдтовский "дух языка", который придает данному концепту специфические
для него формы, представляя в приближенных к повседневному быту образах то,
что иначе с трудом подвластно воображению. Исходный набор метафор можно
рассматривать как "укоренившиеся ветви" на дереве языковых презумпций, а
отходящие от них метонимии - как минимальные языковые "свершения", или ту
языковую "игру", в которой язык собственно и проявляет себя, "живет"
(отличаясь от других языков). Застывшие в нем, уже стершиеся от постоянного
употребления словарные метафоры сохраняют свидетельства о разнообразных
воплощениях "внутренней формы" данного слова (которую я здесь и пытался
восстановить).
В работе Н.Д.Арутюновой (Арутюнова 1979] описано, как язык при помощи
метафоры может приписывать, например, звукам некие "осязательные" свойства,
а у цвета выделять свойства "температурные", подменяя при этом признаки
предметов - "признаками их признаков": ср. мягкий матрас и мягкий звук,
теплая вода и теплый тон, оттенок. Или, если истолковать эти метафоры: звук
и оттенок <такие, от восприятия которых становится так же, как от
прикосновения к чему-то мягкому или от ощущения чего-то теплого>.
Тем самым у звука и цвета как бы усматриваются и открываются новые
модальности (шкалы оценок): по 'мягкости\ твердости' и по 'теплоте\
холодности'. Но ведь сам звук при этом не обязательно соотносить именно с
матрасом, а краску - с водой. Сам типовой перенос значения тут уже
произошел, и сейчас при употреблении данных слов не требуется привлечения их
образов-прототипов (которые бы обладали этими свойствами в наибольшей
степени). Данная ситуация, на мой взгляд, значительно отличается от той,
которая имеет место при описанном выше процессе метафоризации души.
Потому что там - помимо пополнения десигната приписыванием ему
соответствующих свойств - происходит также и уподобление самому
образу-прототипу (правда, не везде с одинаковой степенью отчетливости) - как
наиболее типичному представителю внешнего мира, стандартно исполняющему
роль, которая тем самым приписывается невидимому, ненаблюдаемому объекту,
т.е. происходит расширение его денотата. Иногда эта связь с образной
составляющей значения, как мы видели, может быть множественной, а в
некоторых случаях она вообще перестает ощущаться - как для выражения не
чаять души (в ком-либо) - тогда у данного выражения теряется его внутренняя
форма и остаются только лишь абстрактные свойства, т.е. значение,
описываемое традиционным толкованием. Оно начинает "жить" обычным в языке
способом - с десигнатом, но без образной составляющей. Но для такого
"безденотатного" слова, как душа, совсем избавиться от образной составляющей
значения далеко не просто.
Так как значение любого слова, вообще говоря, способно увязывать вместе
совершенно разнородные представления (на основе того или иного
"усматриваемого" языком) сходства данного предмета (концепта) с другими, и
так как сравнение значений по элементарным составляющим (логическим
признакам) никогда не дает нам цельной непротиворечивой картины, то
правильным было бы, как представляется, охватить разнородные элементы
значения слова в неком целостном представлении. Для этого приходится
заглядывать глубже, чем позволяет сделать собственно словарное значение
слова, т.е. нужно обращаться к таким компонентам, как образы воображения,
которые лежат в бессознательном, и связи внутри которых, в отличие от
сознания, легко допускают совмещение противоречий (Лосев 1977].
ОТСТУПЛЕНИЕ МИФОЛОГИЧЕСКОЕ.
Как из суеверий возникает причинность
(о "нанесении" смысла в человеческом сознании)
В работе (Цивьян 1985) описан словарь-тезаурус румынских народных
примет и верований (конца 19 - начала 20 века), составленный неким Артуром
Горовеи в 1915 году и включающий в себя 650 лексем, которые являются
ключевыми для более чем 4500 правил (ниже правила помечены соответствующими
номерами, взятыми из этой книги). Такие правила, когда-то руководившие
поведением людей, живших в лоне традиционной культуры, теперь могут
восприниматься нами как наивные, но именно их (при значительном пересечении
румынского и русского фольклоров на этом уровне), как мне кажется, можно
соотнести с теми способами проявления причинности, которые только что были
рассмотрены у Платонова.
Вот некоторые верования, описывающие оппозиции 'внутренний/ внешний'
или 'внутри/ снаружи', а также 'открытый/ закрытый', 'свой/ чужой',
'дружественный/ враждебный' и 'польза/ вред':
(665) Не смотри внутрь дома через окно снаружи, потому что иначе дом
может разрушиться.
Приписываемый этим правилом запрет можно истолковать следующим образом:
<окна в доме как бы предназначены только для смотрения в одном
направлении - именно наружу, но не в обратную сторону, а иначе это может
привести к ущербу для дома и даже к разрушению; т.е. дом должен для своего
благополучия быть обязательно непрозрачным снаружи - для злых сил, от сглаза
и т.п.>.
Я хочу рассмотреть кажущиеся противоречия в приметах, описывающих
названные оппозиции. Собственно говоря, это даже и не противоречия, а просто
усложнения, вносимые дополнительными "возбуждающими факторами", т.е. новыми
деталями или мотивами, вводимыми в эти правила, такими, например, как
'гроза', 'огонь в очаге', 'малый ребенок' или 'его одежда', 'колыбель' и
т.п.:
(1213) Во время грозы следует открывать настежь все окна в доме, чтобы
черт вышел наружу. - При том что само данное правило противоречит казалось
бы естественному страху человека перед грозой и побуждению закрыть в доме
все окна и двери, 'чтоб не влетела молния'!
(1381) Нельзя оставлять вечером незагашенный (непокрытый) огонь или
открытые двери и окна, потому что может войти дьявол в дом.
Из этих двух примет, кажется, следует извлечь следующие мифологические
представления:
<во время грозы черти выходят из дома, боясь молнии или, наоборот, как
бы (?-стремясь поближе к сверкающему огню)>, но
<горящий (и особенно оставленный людьми без присмотра) огонь, напротив,
как бы привлекает нечистую силу обратно в дом>.
(889, 1292) Там, где в доме малый ребенок, надо ночью закрывать окна,
чтобы не украли у ребенка сон.
Здесь явно переплетение следующих естественных и суеверных
представлений:
<спокойный сон ребенка - весьма ценная вещь, им следует дорожить; сон
может быть украден - незримыми злыми духами, проникающими в дом через окно>.
Хотя при этом:
Детям не надо застегивать рубаху, иначе они не начнут говорить.
Но как же так? Ведь, как мы знаем: обычное правило поведения по
отношению к одежде состоит в том, чтобы ее застегивать.
Вот также правила поведения, включающие в себя оппозиции 'впереди
(навстречу)/ сзади' и 'полное (наполненное)/ пустое' (они имеют явные
аналоги и в соответствующих русских приметах):
Когда навстречу идет человек с полным ведром, все пойдет хорошо, когда
же с пустым, плохо.
(495) Если вернулся назад (с дороги), все пойдет плохо (а по-русски:
пути не будет - и чтобы этого избежать, надо посмотреть в зеркало);
(510) Если наденешь рубаху наизнанку, все пойдет плохо (или, как в
русской культуре: "будешь бит", - а тот, кто хочет этого избежать, просит
кого-нибудь из окружающих деланно "поколотить" или во всяком случае
несколько раз ударить его по спине, чем как будто исчерпывается накликанная
было беда, так сказать, искупаясь малой кровью.
Чем же обусловлено символическое истолкование всякого уклонения от
предписываемых норм поведения? С одной стороны, конечно, строгой
регламентируемостью всех сторон жизни человека, погруженного внутрь
народного сознания и культуры. С другой стороны, оно совершенно очевидно
осложняется также и "занятостью" именно этих уклонений от нормы, их явной
закрепленностью за способами специального (колдовского, мистического)
воздействия человека на события в мире или же вообще с практикой "левого"
поведения в данной культуре (Б.А.Успенский). Вот, к примеру, именно один из
таких случав, служащий как бы своеобразным противовесом к правилу (510):
(1787) Когда женщина отнимает ребенка от груди, она одевает рубаху
наизнанку (задом наперед) и говорит: "Как я перевернула (отвернула) рубаху,
так пусть отвернется (имя рек) от груди".
Когда сами нарушения нормы поведения становятся нормой - служа знаком
уже в рамках иной семиотической системы и осознаваясь как случаи особого,
мистического воздействия, тогда совершение данного действия без специального
умысла, просто по небрежности или неведению, может представать как опасное -
видимо потому, что оно - став значимым! - вполне может быть нагружено
(кем-то другим, без ведома человека, какими-то злыми силами) - иным,
посторонним смыслом и использовано для совершения вредоносных для человека
действий. Связь запретного и сакрального в культуре хорошо известна [Фрейд,
Зеленин]. Видимо, чем более значимым является воздействие с помощью такого,
нарушающего обычный ход событий действия, тем более табуированным, по
контрасту, может почитаться и сам запрет.
Но кроме того, везде здесь очень важно, на мой взгляд, явное
использование метафоры, т.е. переноса по сходству. Если вернуться к примете
529, то метафорический перенос, происходящий в ней, можно описать следующим
образом:
что с нетерпением ожидает всякий родитель от своего ребенка - как
проявления и доказательства его способностей - это того, когда он наконец
заговорит. Но проявление способностей ребенка может чем-то сдерживаться.
Первобытный человек видит здесь происки злых сил и ищет возможность их
умилостивить или же как-то вывести ребенка из-под их влияния. Нарочитое
нарушение правила по отношению к одежде ребенка выполняет явно магическую
функцию - ему приписывается способность как-то "симпатически" влиять на
свободное развитие речи, освободить ее от всех мешающих преград. Метафора
состоит в том, что застегивание одежд отождествляется - по сходству - с
препятствованием речи ребенка.
Другое правило:
(605) Когда режешь что-нибудь ножницами и оставляешь их открытыми, в
доме будет ссора.
Тут налицо следующее отождествление (попробую восстановить исходную
внутреннюю форму этого суеверия, как мне кажется, "лежащую на поверхности"):
так как ножницы состоят из двух браншей, они могут быть уподоблены, как
здесь, семье (или мужу с женой). Магия состоит в том идущем далее
отождествлении, что соединенные вместе бранши как бы символизируют согласных
друг с другом супругов, а разъединенные (особенно забытые в таком состоянии,
по неведению) символизируют "разошедшихся" супругов или - обратно - даже
сами могут вызывать ссору, размолвку между ними>.
Или вот придание смысла бессмысленному, казалось бы, действию:
(855) Если малый ребенок качает пустую колыбель, в этом доме родится
еще ребенок.
Это примета с ясной внутренней формой. Вот ее, так сказать,
предпосылки:
<обычно качание колыбели сопровождает рождение ребенка, как бы следуя
за ним: сначала появляется ребенок, потом его качают>;
<пустую колыбель раскачивать бессмысленно, если же это все-таки
происходит, это требует какого-то объяснения>;
<ребенок, как существо незаинтересованное, чьими устами, к тому же, как
считается, глаголет истина, может рассматриваться как своего рода "перст
судьбы", гадательное средство>;
<то, что раскачивается именно колыбель, а не, скажем, развевается на
сквозняке занавеска на окне или стучит заслонка в печной трубе, указывает на
то, что объяснение этому действию - как неслучайному - следует искать рядом
с колыбелью. Непосредственно рядом с колыбелью, т.е. подобен ей в
каком-то смысле - хоть и хронологически ей предшествует - именно младенец
(любой младенец или следующий ребенок, долженствующий родиться>;
<то, что именно ребенок эту колыбель раскачивает, можно рассматривать и
как некоторое усиление (подкрепление) уловленного подобия: ведь абстракция
отождествления способствует тому, чтобы воспринимать его как ребенка
вообще, или же как подходящего в данном случае - просто
следующего по счету ребенка>.
Итак, все эти мифологические представления, исходно не обладая никаким
смыслом (или являясь явными отступлениями от нормы и целесообразности
действия), нагружаются смыслом именно в ритуализованном поведении, проходя
через сознание носителей культуры как значимые отклонения от норм, а не
простые случайности. Всем им подыскивается тот смысл, который устраивает
данное общество (или его идейных руководителей, вождей) в плане
регламентации (унификации) общего поведения.
Но этот смысл подыскивается, тем не менее, не просто так, совсем не
произвольно и бездоказательно, "все равно какой", а - на основе сходств и
подобий (хотя в дальнейшем, будучи уже затверженными и освященными
традицией, ритуалы могут лишаться живой внутренней формы и прозрачности).
То, что в чем-то похоже на интересующий людей (привлекающий
общественное внимание) предмет, ситуацию, - просто-напросто отождествляется
с ним. Доказательством тождества всегда выступает ощущаемое носителями языка
(и культуры в целом) сходство замещающего символа и - замещаемого им
предмета или явления реальной жизни.
Собственно говоря, на той же самой базе, но только с более строго
проверяемыми условиями - т.е. на базе сходства - строится и универсальная
абстракция отождествления в науке. В связи с этим хорошо было бы проследить,
как в народном сознании через приметы и язык рождается понятие причинности,
как из метонимий, т.е. простой последовательности во времени (post hoc ergo
propter hoc) и достаточно случайной смежности событий в пространстве
("рядом, стало быть вместе, или вообще то же самое"), а также из метафор и
внешнего сходства ("в чем-то похожи, значит явно связаны друг с другом"), -
как из всего этого рождается идея закономерности и причинности.
Вот снова сложный комплекс метафор и метонимий, на которых строится
оправданность в народном сознании магического действия:
(365) Чтобы завязать рты соседям (т.е. чтобы они перестали
сплетничать?), ловят лягушку в источнике, из которого те черпают воду,
зашивают ей рот красной ниткой и опять бросают в колодец.
Заметим: вообще говоря, лягушка сама по себе не отличается таким
свойством, как способность разглашать тайны или выбалтывать чужие секреты.
Символическое действие оказывается похожим на свой аналог в реальности,
только если принять следующие допущения:
<кваканье лягушки можно уподобить назойливости чужих пересудов и
толков>;
<попытка прекратить эти пересуды символически может быть представлена
через зашивание рта лягушки>;
<символичен и выбор места - источник, откуда берут воду - и сама вода
("живая вода", "источник жизни", то, что "утоляет жажду")>.
Но каков умысел таких символических уподоблений? - Косвенно дать понять
соседям, что их толки неуместны и их бы следовало прекратить? - Но здесь
вряд ли имеется в виду, что сами соседи увидят эту лягушку с зашитым ртом в
колодце. (Более того, это может считаться даже недопустимым?) Скорее,
все-таки, главное в том, что после выполнения ритуала его участники начинают
верить сами, т.е. уверяют себя), что толки так или иначе должны
прекратиться.
Или вот примета, в которой смешаны и поэтическое сравнение, и знание
привычной связи явлений:
(1706) Зимой деревья, сожженные днем в печи, оставляют ночью свои
листья на окне.
Что тут изначально имеется в виду и может быть принято в расчет в
данном комплексе мыслей?
1) <загадочность того, почему возникают узоры такой причудливой формы
на стекле>;
2) <возникновение узоров как-то связано с уходящим из дома теплом - от
простывающей печи, поскольку на окнах в выстуженном доме их не бывает>;
3) <ничто из ничего не возникает: то, что было когда-то где-то, не
должно исчезать совсем, а становится просто невидимым и может предстать в
какой-то другой форме. Тут сопоставление: днем были дрова, а ночью узоры на
стекле, летом были красивой формы листья, а зимой - красота узоров>;
4) <если ближайшая, очевидная причина узоров - тепло, а необходимое
условие тепла в доме - печь, которая топится дровами, то легко сделать
перенос по сходству: красота исчезнувших летом листьев с дерева снова
возникает - в виде узоров на окнах>.
Тут подыскивается в целом правдоподобное объяснение такому событию,
которое более толкового объяснения в рамках народных представлений вообще
наверно иметь не может. Метафорический перескок делается в одном месте.
Причем метафора могла бы быть и более парадоксальной: чем сравнение
неожиданней, тем оно больше "царапает, задевает" наше восприятие, привлекает
к себе внимание. Санкционированная парадоксальность метафорического
построения берется на вооружение первобытным мышлением и поэзией, но
отвергается наукой.
Этот экскурс в область народных верований из представлений о
причинности можно в заключение сопроводить комментарием Витгенштейна к
прочитанной им "Золотой ветви" Фрэзера:
"Подумаем над тем, как после смерти Шуберта его брат разрезал его
партитуры на маленькие кусочки и раздарил эти кусочки размером в несколько
тактов любимым ученикам Шуберта. Такой поступок, как знак пиетета, столь же
понятен, как и прямо противоположный: если бы партитуры сохранялись в
неприкосновенности, никому не доступные. И даже если бы брат сжег партитуры,
это тоже можно было бы понять как знак пиетета. Церемониальное (горячее или
холодное) в противоположность случайному (тепловатому) отличает пиетет"
(Витгенштейн 1948: 254).
В том, что касается ритуального, правила человеческого поведения
складываются именно таким образом - разложением события на дуально
противопоставленные ряды, а причинность уже подверстывается, задним числом -
под эту условно принимаемую конвенциональность.
Повторяя схему мысли Витгенштейна, разругавшего книгу Фрезера за
высокомерное отношение к мыслительным способностям первобытных, можно то же
самое отнести и к следую
...Закладка в соц.сетях
