Жанр: Философия
Гражданин мира, или письма китайского философа,..
..., - от
целомудренной боязни), готовые, но еще не смеющие заключить друг друга в
объятья, внезапно принц, ненароком бросив взгляд в сторону, увидал
очаровательного зверька: белую мышь с зелеными глазами, которая резвилась на
полу. У принца уже были голубые мыши, красные мыши и даже белые мыши с
желтыми глазами, но он давно жаждал стать обладателем именно белой мыши с
зелеными глазами. Горя от нетерпения, юный принц быстро вскочил с постели и
попытался поймать маленькую чаровницу, но та мгновенно исчезла, затем что,
увы! ее подослала отвергнутая принцесса, а сама она была волшебницей.
Отчаяние принца не поддается описанию. Он обшарил спальню по всем углам
и обыскал даже постель, на которой лежала принцесса; принцессу же он
несколько раз перевернул с боку на бок и снял с нее все одежды, однако мыши
так и не нашел. Принцесса любезно вызвалась ему помочь, но все было
напрасно.
- Увы! - воскликнул измученный принц. - Как я несчастен! Какое тяжкое
разочарование! Ничего не видел красивей этой мыши! Я готов отдать
-полкоролевства и принцессу впридачу тому, кто ее отыщет!
Принцесса, хоть и не очень обрадованная второй половиной его обещания,
утешала принца как могла. Она говорила, что у него уже есть сотни мышей и
что этого вполне достаточно, чтобы удовлетворить философа вроде него.
Правда, ни у одной из них нет зеленых глаз, но он должен благодарить небеса
за то, что у них вообще есть глаза. Отличаясь чрезвычайной
рассудительностью, она доказывала ему, что непоправимые несчастья следует
сносить терпеливо, что роптать в таких случаях бесполезно и что человек
рожден для страданий; она даже умоляла его вернуться на ложе, дабы утешить
его лаской, но принц был безутешен. Взглянув на нее с тем непреклонным
видом, каким издавна славился его род, он поклялся, что не станет спать в
королевском дворце и не вкусит невинных супружеских радостей до тех пор,
пока не отыщет белую мышь с зелеными глазами.
- Полковник Прихвостинг, скажите пожалуйста, как вам нравится этот нос?
-прервал меня его светлость. - Не кажется ли вам, что в нем есть что-то от
манеры Рембрандта? Принц, страдающий из-за белой мыши? Какая нелепость!
Майор Лизоблюд, не кажется ли вам, что эта бровь очень удалась? Да, скажите
на милость, к чему тут зеленые глаза? Забавлять детей? Я отдал бы тысячу
гиней, лишь только бы мне удался колорит на этой щеке! Но я вас перебил,
сударь, прошу прощения, продолжайте.
Письмо XLIX
[Продолжение сказки.]
Лянь Чи Альтанчжи к ***, купцу в Амстердаме.
Монархи, продолжал я, в те времена отличались от нынешних: дав слово,
они его держали. Таким был и Бонбенин, который всю ночь горько жаловался
принцессе на свое несчастье, а та вторила его стонам. Когда же наступило
утро, он огласил указ, в котором обещал половину своего королевства и
принцессу тому, кто поймает и принесет ему белую мышь с зелеными глазами.
Едва был обнародован указ, как во все мышеловки королевства были
положены сырные корочки. Сколько поймали и убили мышей - и не сосчитать, но
среди них не оказалось мыши с зелеными глазами. Чтобы помочь беде, несколько
раз созывали тайный государственный совет, но, хотя в него входили два
лучших истребителя мышей и три знаменитых крысолова, заседал он втуне. По
поводу столь важного события принцу, как водится, со всех концов страны были
присланы верноподданнические адреса с обещанием не щадить ни жизни, ни
кошелька, пока мышь не будет поймана. Но и такая преданность государю не
помогла: мыши никто не изловил.
Тогда принц сам решил отправиться на поиски, поклявшись нигде не
ночевать дважды, пока не найдет мышь. Он покинул дворец и без провожатых
пустился странствовать. Он пересек много пустынь, переправился через
множество рек, бродил по горам и долам, всюду спрашивая, не видали ли белой
мыши, но ее нигде не было.
Однажды, охваченный усталостью, он укрылся от полуденного зноя под
изогнутыми листами бананового дерева и погрузился в размышления о своем
горе. И тут он вдруг увидел, что к нему приближается безобразная старуха. Ее
лицо было так сморщено, а спина так сгорблена, точно ей было не меньше
пятисот лет, и кожа была усеяна пятнами, как у жабы, только, пожалуй, еще
гуще.
- А! Принц Бонбенин-Бонбоббин-Бонбоббинет, - воскликнула уродливая
старуха, - что ты делаешь тут вдали от своего королевства? Что ты ищешь и
что привело тебя в царство Муравьев?
Принц, всегда изысканно учтивый, поведал ей свою историю трижды, так
как старуха была туга на ухо.
- Что ж, - сказала ему старая волшебница, ибо она была волшебница, - я
обещаю сию же минуту добыть тебе белую мышь с зелеными глазами, но только
при одном условии.
- При одном! - ликуя, воскликнул принц. - Да назови хоть тысячу! Я с
радостью исполню их все.
- Нет, - сказала старая волшебница, - достаточно и одного и притом не
столь уж неприятного. Ты должен сейчас же пообещать, что женишься на мне.
Такое условие повергло принца в крайнее смятение. Белой мыши было
отдано его сердце, невеста же казалась ему отвратительной. Он попросил у
волшебницы время на размышление, так как хотел посоветоваться с друзьями.
- Нет, нет, - воскликнула безобразная старуха, - раз ты медлишь, беру
назад свое обещание! Я не собираюсь навязывать свои милости ни одному
мужчине. Эй, слуги! - вскричала она, топнув ногой. - Подайте мою колесницу!
Повелительница Муравьев королева Барбацела не привыкла к таким унижениям!
Не успела она вымолвить эти слова, как в воздухе появилась огненная
колесница, запряженная двумя улитками. Волшебница уже собралась сесть в свой
экипаж, но тут принц сообразил, что он может добыть белую мышь сейчас или
никогда. И забыв про свою законную супругу - принцессу Нанхоа, он упал на
колени перед старухой, умоляя простить его за то, что он по легкомыслию
отверг такую красавицу. Этот своевременный комплимент тотчас же умиротворил
рассерженную колдунью. Она гнусно ухмыльнулась и, взяв юного принца за руку,
повела его в ближайший храм, где их сразу же и обвенчали. Как только
церемония была окончена, принц, с нетерпением ожидавший той минуты, когда он
сумеет увидать свою желанную мышь, напомнил новобрачной об ее обещании.
- Мой принц, - ответила она, - сказать по правде, я и есть та самая
белая мышь, которую ты увидал в брачную ночь на полу королевской
опочивальни. Теперь ты сам должен сделать выбор: буду ли я мышью днем, а
женщиной - ночью, или же днем - женщиной, а ночью - мышью?
И хотя принц был превосходный казуист, но никак не мог решить, что же
предпочесть. В конце концов он счел за благо посоветоваться с голубой
кошечкой, которая последовала за ним из королевства и часто развлекала
принца беседой, а также помогала ему советами. Собственно говоря, этой
кошечкой была верная принцесса Нанхоа, разделявшая с принцем все его
злоключения.
Согласно ее наставлениям, принц осторожно напомнил колдунье, что
женился на ней не ради ее прелестей, а, как ей самой хорошо известно, только
ради ее достояния, и потому по многим причинам удобнее, если женщиной она
будет днем, а мышью - ночью.
Холодность супруга сильно уязвила старую волшебницу, но ей пришлось
уступить. Остаток дня они провели в самых утонченных развлечениях:
джентльмен говорил непристойности, а дамы смеялись и сердились. Когда же
наступила долгожданная ночь, голубая кошечка, не отстававшая от своего
хозяина ни на шаг, последовала за ним даже в опочивальню. Барбацела вошла
туда в сопровождении дикобразов, поддерживавших ее шлейф в пятнадцать ярдов
длиной, который сверкал драгоценными камнями, отчего она казалась еще
уродливей. Забыв о своем обещании, она уже собралась взойти на ложе, но
принц потребовал, чтобы она показалась ему в облике белой мыши. И так как
волшебницы не смеют преступать данное слово - то, превратившись в самую
очаровательную мышку, какую только можно себе вообразить, Барбацела
принялась беспечно резвиться. Тогда принц, не помня себя от счастья,
пожелал, чтобы его мышка-подружка прошлась по комнате в медленном танце под
его песенку. Принц запел, а мышь принялась танцевать с удивительной грацией,
безупречным ритмом и глубочайшей серьезностью. Но едва только мышь сделала
первый круг, как Нанхоа, голубая кошечка, давно ожидавшая этой минуты,
безжалостно набросилась на нее и, разорвав на мелкие кусочки, в одно
мгновенье проглотила; чары рассеялись, и Нанхоа снова приобрела человеческий
облик.
Тут принц понял, что был во власти колдовского наваждения, что его
страсть к белой мыши была ложной и чуждой его душевным склонностям. Теперь
он увидел, что его увлечение мышами всего-навсего пустая забава, которая к
лицу крысолову, а не принцу. Он устыдился своего низменного пристрастия и
сто раз просил прощения у разумной принцессы Нанхоа.
Она простила его весьма охотно. Возвратившись в свой Бонбоббин, они
счастливо жили и царствовали долгие годы. Королевство благоденствовало их
мудростью, каковой, судя по этому рассказу, они обладали. Перенесенные
злоключения убедили их в том, что _люди, увлекающиеся пустяками ради забавы,
со временем обнаруживают, что эти пустяки становятся смыслом их
существования_.
Прощайте.
Письмо L
[Попытка определить, что разумеется под английской свободой.]
Лянь Чи Альтанчжи - Фум Хоуму,
первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.
Спроси у англичанина, какой народ в мире обладает наибольшей свободой,
и он, не задумываясь, ответит: "Мой!" Но спроси его, в чем, собственно, эта
свобода заключается, и он тотчас умолкнет. Это счастливое преимущество
англичан состоит не в том, что народ принимает здесь большее участие в
государственном управлении, ибо некоторые европейские государства их в этом
превосходят; не заключается оно и в меньшем бремени налогов, которые здесь
высоки, как нигде; не проистекает оно и от малочисленности законов, затем
что вряд ли сыщется народ, столь ими обремененный, и, наконец, оно не в том,
что собственность их ограждена особенно надежно. - не менее надежно она
защищена в любом цивилизованном государстве Европы.
В чем же англичане свободнее (а это несомненно) других народов, как бы
те ни управлялись? Их свобода заключается в том, что они пользуются всеми
благами демократии, но с тем важнейшим преимуществом, которое дает монархия:
суровость английских законов может быть смягчена без ущерба для
государственного строя.
В монархической стране, где государственный строй особенно прочен,
можно смягчить законы без опасных последствий, ибо даже когда народ
единодушен в желании нарушить отдельный закон, который способствует
процветанию страны или общественному благоденствию, над народом всегда есть
дееспособная сила, приводящая его к повиновению.
Но там, где законодателем является сам народ, даже малейшее нарушение
закона недопустимо, так как подобные действия угрожают государственному
строю. Когда нарушителем становится законодатель, закон утрачивает не только
силу, но и святость. В республике закон следует соблюдать строго, затем что
государственный строй там менее устойчив; там закон должен походить на
супруга-азиата, который оттого и ревнив, что сознает собственное бессилие.
Поэтому в Голландии, Швейцарии и Генуе новые законы вводятся довольно редко,
зато старые соблюдаются с неукоснительной строгостью. В подобных республиках
народ оказывается рабом им же введенных законов, и его положение мало чем
отличается от положения подданных абсолютного монарха, превращенных в рабов
такого же смертного, как они сами, и наделенного всеми человеческими
слабостями.
В силу ряда счастливых обстоятельств в Англии государственный строй
достаточно прочен, или, если угодно, достаточно монархичен, чтобы допустить
послабление законов, и все же они сохраняют должную силу и управляют
народом. Это, пожалуй, самая совершенная из известных форм гражданских
свобод. Хотя законов здесь больше, чем в любой другой стране, народ
повинуется лишь тем из них, которые в данное время более всего нужны
обществу. Многие законы ныне не соблюдаются, а иные просто забыты; некоторые
сохраняются на случай нужды, другие же постепенно так устаревают, что их и
не надо отменять.
Почти каждый англичанин ежедневно безнаказанно нарушает какой-нибудь
закон и не несет за это никакой кары. Игорные дома, проповеди в
недозволенных местах, уличные сборища, ночные проказы, публичные
представления и запрещены, и привлекают множество граждан. Запрещения эти
полезны, но, к чести властей предержащих и к счастью для народа, никто не
настаивает на их соблюдении, кроме корыстолюбцев.
Закон тут точно снисходительный отец, который, хотя и не выбрасывает
розгу, наказывает ребенка редко. Однако, если эти простительные нарушения
превзойдут меру, так что общественное благоденствие или государственный
строй окажутся под угрозой, правосудие вновь станет карать их и не пощадит
нарушителей, на коих прежде смотрело сквозь пальцы. Вот этой-то гибкости
законов англичанин обязан свободой, превосходящей ту, которой пользуются
народы с более демократическим правлением. Ведь каждый шаг, ведущий к
демократической форме правления, любое ограничение власти закона на деле
означает ограничение свободы подданных, а любая попытка сделать
правительство более народным не только ограничит естественную свободу
граждан, но в конце концов погубит весь политический строй.
Жизнь демократических правительств недолговечна; со временем они
коснеют и множат новые законы, не отменяя старых. Подданные угнетены,
страдая под бременем бесчисленных установлений. Ждать облегчения участи им
не от кого, и отныне только государственный переворот может вернуть им
прежнюю свободу. Так, римляне, за исключением самых знатных, пользовались
большей свободой при императорах, даже тиранах, чем на закате дней
республики, когда законы умножились и стали s тягость, когда что ни день
вводились новые законы, а старые блюлись с неукоснительной суровостью.
Недаром, когда римлянам предложили восстановить их былые права {1}, они
ответили отказом, понимая, что только императоры могут смягчить суровость
политического строя.
В наши дни государственный строй Англии крепок, как дуб, и гибок, как
тамариск. Однако стоит народу в пылу заблуждения устремиться к мнимой
свободе, вообразив, что ограничения монархии увеличивают их собственные
права, как он скоро убедится в своей тяжкой ошибке. Ведь каждый алмаз,
вынутый из королевской короны, послужит подкупу и обману; возможно, он и
обогатит тех немногих, кто поделит его между собой, но приведет это лишь к
обнищанию народа.
Как римские сенаторы исподволь подчинили народ, льстя ему видимостью
свободы, хотя истинно свободными были лишь они сами, так всегда кучка людей,
прикрывшись борьбой за общие права, может забрать в свои руки бразды
правления, и народ окажется в ярме, власть же достанется лишь немногим.
Посему, друг мой, окажись на английском троне король, который по
доброте своей или дряхлости поступился бы в пользу народа малой толикой
собственных прав, или появись хотя бы министр, человек достойный, всеми
уважаемый, тогда...
Но я исписал уже весь лист.
Прощай.
Письмо LI
[Визит книгопродавца к китайцу.]
Лянь Чи Альтанчжи - Фум Хоуму,
первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.
Когда вчера за завтраком я в задумчивости допивал чашку чая, мои
размышления были прерваны приходом моего старого друга, представившего мне
незнакомца, также одетого во все черное. Этот последний долго извинялся за
свой визит, уверяя, что причиной этого вторжения было его искреннее уважение
ко мне и почтительнейшее любопытство.
Неумеренная учтивость без видимой причины меня всегда настораживает, и
я встретил его любезности довольно сдержанно. Заметив это, мой приятель,
дабы я сразу же понял род занятий и характер его спутника, осведомился у
господина Бредни, что нового он напечатал в последнее время. Я тотчас
предположил, что гость мой книготорговец, и его ответ подтвердил мою
догадку.
- Прошу прощения, сударь, но нынче для книг не сезон, _ отвечал он, -
ведь книги, что огурцы, а, как известно, каждому овощу свое время. Выпускать
летом новую книжицу - все равно, что торговать свининой в июльскую жару. Мой
товар летом не расходится, разве уж что-нибудь самое пустенькое. Обозрение,
журнальчик или судебный отчет может развлечь летнего читателя, но то, что
поценнее, мы придерживаем на зиму и весну.
- Признаться, сударь, мне не терпится узнать, что это за книги
поценнее, - произнес я, - которые возможно читать только зимой?
- Сударь, не в моих правилах расхваливать свой товар, - ответил
книготорговец, - однако скажу, не хвастая, что в своем деле я любого за пояс
заткну. Мои книги хотя бы тем хороши, что всегда свежие! И я держу за
правило с каждой переменой времени года отправлять старье на оклейку
сундуков. Есть у меня сейчас десяток новых титульных листов, к которым
осталось лишь подобрать книги: не товар будет, а загляденье! Пусть другие
делают вид, что руководят чернью, - это не в моих правилах: я всегда
позволяю черни руководить мной. Как только публика подымет шум, я всегда
вторю толпе. Если, к примеру, все в один голос говорят, что господин X -
мошенник, я тотчас велю напечатать, что он злодей. И книга идет нарасхват,
потому что покупатель берет ее не для того, чтобы узнать новое, а чтобы
иметь удовольствие увидеть в ней собственное мнение.
- Но, сударь, вы говорите так, точно сами сочиняете книги, которые
издаете, - перебил я. - Нельзя ли хотя бы краешком глаза взглянуть на
творения, которые вскоре должны изумить мир?
- Нет, сударь, я лишь набрасываю план, - ответил словоохотливый
книготорговец. - И хотя я человек осторожный и не люблю до времени
показывать кому-нибудь свои книги, но вас я хочу просить об одолжении, а
посему кое-что вам покажу. Вот они, сударь, бриллианты чистой воды! Imprimis
{Во-первых (лат.).}, перевод медицинских рецептов для тех врачей, которые не
смыслят в латыни: Item {Также (лат.).}, наставление молодым священникам, как
следует класть мушки на лицо, к нему приложен трактатец, как улыбаться, не
кривя рта. Item, полная наука любви, легко и доступно изложенная одним
маклером с Чейндж Эли {1}. Item, соображения их сиятельства, графа... о
наилучшем способе чинить грифели и цветные карандаши. Item, всеобщий
справочник или обозрение обозрений...
- Сударь, - воскликнул я, - по части титульных листов любопытство мое
полностью удовлетворено. Я хотел бы познакомиться с чем-нибудь более
существенным: с рукописью какого-нибудь исторического сочинения или
героической поэмы.
- Помилуйте! - воскликнул торговец. - На что вам героическая поэма?
Взгляните-ка лучше на новый фарс! Вот, не угодно ли? Прочитайте любую
страницу: юмор без подделки, настоящий и в новом вкусе... Перлы, сударь. Что
ни строка, то перл остроумия или сатиры!
- Уж не имеете ли вы в виду эти многоточия? - осведомился я. - Других
перлов я что-то не примечаю.
- А как же, сударь! - подхватил он. - Найдется ли в наше время хоть
одна остроумная вещица, которая не состояла бы сплошь из многоточий и
прочерков? Ведь секрет нынешнего остроумия - это умело поставленное
многоточие! Прошлой зимой, например, я приобрел одну штучку, у которой
только и было достоинств, что девятьсот девяносто пять оборванных фраз,
семьдесят два "ха-ха", три хороших шутки да подвязка? А посмотрели бы вы,
какой она имела успех, сколько вызвала шума и треска! Почище любого
фейерверка.
- Полагаю, сударь, что вы недурно на ней заработали?
- Да уж не скрою, эта вещица с лихвой окупила себя, хотя прошлой зимой,
откровенно говоря, особой прибылью я похвастаться не мог. Заработал на двух
убийствах, но зато прогорел на дурацкой проповеди о помощи ближнему, которая
пришлась не ко времени. Прогадал я еще на "Верном пути к богатству", зато
выплыл с помощью "Адского путеводителя". Ах, сударь, уж эта вещица была
сделана поистине рукой мастера от начала и до конца. Автор хотел посмешить
читателя, не докучал ему нравоучениями, не досаждал злобной сатирой. Он
здраво рассудил, что мешать мораль и юмор - значит слишком уж перегибать
палку.
- Но зачем же было печатать такую книгу? - вскричал я.
- Сударь, ее печатали затем, чтобы продать. И ни одна книга так бойко
не расходилась, как эта. Разве что критику на нее покупали охотней. Это
самый ходкий товар, и потому я всегда издаю критику на каждую книгу, какая
имеет успех.
Попался мне однажды такой автор, к которому критики не знали как и
подойти. Ни одного лишнего слова, все верно и очень скучно. Рассуждал-то он
всегда здраво, да только никто его читать не хотел. Тогда я смекнул, что ему
лучше приняться за критику, и раз уж ни на что другое он не годился, снабдил
я его бумагой, перьями и поручил к началу каждого месяца изыскивать
недостатки в чужих книгах. Короче говоря, он оказался просто сокровищем:
никакие достоинства от него не спасали. А самое замечательное было то, что
лучше и злее всего он писал, напившись до бесчувствия.
- Но разве не существуют книги, - возразил я, - которых своеобразие
защищает от критики? Особенно если их авторы прямо объявляют о нарушении
правил, которыми она руководствуется.
- Нет уж, он любую книгу разбранит так, что любо-дорого, - уверял
издатель. - Хоть вы по-китайски напишите, все равно ощиплет вас, как
цыпленка. Скажем, захочется вам напечатать книгу, ну там, китайских писем;
так как бы вы ни старались, а он все равно докажет публике, что можно
написать ее лучше. Если вы будете строго придерживаться обычаев и нравов
своей родной страны, ограничитесь только восточной премудростью и во всем
сохраните простоту и естественность, все равно пощады не ждите! Он с
презрительной усмешкой посоветует вам поискать читателей в Китае. Он укажет,
что после первого или второго письма ваша безыскусность становится
невыносимо скучной. А хуже всего то, что читатель заранее угадает его
замечания и, несмотря на вашу безыскусственность, предоставит ему
разделываться с вами по своему усмотрению.
- Хорошо, - воскликнул я, - но, чтобы избежать его нападок и, что еще
страшнее, недовольства читателей, я призвал бы на помощь все свои знания.
Хотя я не могу похвастать особой ученостью, но, по крайней мере, не стал бы
таить то немногое, что знаю, и не старался бы казаться глупее, чем есть на
самом деле.
- Вот тогда-то, - ответил книготорговец, - вы и очутились бы полностью
в нашей власти! Тогда все в один голос завопили бы: неестественно, ничего
восточного, подделка, притворная чувствительность! Да мы бы, сударь,
затравили вас, как крысу!
- Но, клянусь отцовскими сединами, тут может быть одно из двух, -
возразил я, - как дверь бывает или открытой, или закрытой, так и я могу быть
или естественным, или неестественным!
- Вы можете писать, как вам заблагорассудится, мы все равно вас
разбраним, - сказал книготорговец, - и докажем, что вы тупица и невежда!
Однако, сударь, перейдем к делу. У меня как раз печатается сейчас история
Китая, и, если вы согласитесь поставить на ней свое имя, то я в долгу не
останусь.
- Как можно, сударь, подписаться под чужим сочинением! - вскричал я. -
Ни в коем случае! Я еще не вовсе потерял уважение к себе и своим читателям!
Такой резкий отказ сразу охладил пыл книготорговца, и, посидев с
недовольным видом еще полчаса, он церемонно откланялся.
Прощай!
Письмо LII
[В Англии судить о положении человека по одежде невозможно; два примера
тому.]
Лянь Чи Альтанчжи - Фум Хоуму,
первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.
Во всех других странах, дорогой мой Фум, богатых людей узнают по
платью. В Персии и Китае, как почти повсюду в Европе, те, у кого много
золота и серебра, часть его помещают на свою одежду. Но если в Англии
увидишь богатого щеголя, значит, в кармане у него пусто. Излишнее щегольство
почитается здесь верным признаком бедности, и тот, кто, сидя дома, созерцает
в молчаливом упоении свои сокровища, делает это, как правило, в самом
простом платье.
Сначала я не мог взять в толк, отчего вкусами англичане разнятся от
всех прочих, но потом мне объяснили, что виною тут их соседи - французы,
которые, когда приезжают с визитом к этим островитянам, всегда бывают
разодеты в пух и прах, хотя золотое шитье и кружева - лишь позолота,
прикрывающая их бедность. А потому, богатая одежда стала не в чести, и даже
здешние мандарины ее стыдятся.
Признаться, я и сам полюбил английскую простоту. Мне равно претит,
когда напоказ выставляют богатство или ученость: того, кто в обществе тщится
показать, что он умнее других, я почитаю невоспитанным невеждой, а того, чья
одежда отличается особой пышностью, я не склонен считать богачом, но
уподобляю его тем индейцам, которые любят носить на себе все свое золото в
виде серьги в носу.
Недавно мне случилось побывать
...Закладка в соц.сетях
