Жанр: Философия
Гражданин мира, или письма китайского философа,..
...ицо и издавая воинственный клич дикарей, он
весьма успешно напугал нескольких дам и младенцев. И жил бы он в полном
довольстве, если бы его не арестовали за долги, которые он наделал еще в
бытность свою восковой фигурой. Пришлось ему умыться и обрести естественный
цвет лица, а с ним и прежнюю бедность.
Спустя некоторое время он вышел из тюрьмы, изрядно поумнев, и решил
впредь не изображать диковинки, а изготовлять их. Он наловчился подделывать
мумии, с легкостью мастерил lusus naturae {Диковинки природы (лат.).}, более
того, говорят, что он продал семь окаменевших омаров собственного
изготовления одному известному собирателю редкостей. Но ученый Мозгиус
Набекрениус взялся опровергнуть эти слухи в весьма ученом трактате.
Последней его диковинкой оказалась самая обыкновенная петля, и тем не
менее с помощью этой петли он заработал больше денег, чем всеми прежними
выдумками. Дело в том, что здешняя публика вбила себе в голову, будто одного
знатного преступника должны повесить на шелковой веревке {1}. Эту веревку
она хотела увидеть больше всего на свете, и он, вознамерившись удовлетворить
всеобщее любопытство, свил ее из шелка, добавив для красоты еще и золотые
нити. Публика платила, чтобы поглазеть на шелковую веревку, и пришла в
восторг, когда за ту же плату ей показали еще и золотые нити. Вряд ли стоит
упоминать, что этот мошенник продал свой шелковый шнур почти за ту же цену,
в какую она обошлась ему самому, едва стало известно, что преступника
повесили на обыкновенной пеньковой веревке.
Судя по тому, какие зрелища здесь в чести, ты легко поймешь, что
англичане предпочитают видеть предметы не такими, какими они должны быть, но
такими, какими они быть не должны. Обычная кошка на четырех лапах их не
интересует, хоть она и полезна; но если у нее только две лапы, и,
следовательно, ловить мышей она не может, тогда ей цены нет, и каждый, кто
притязает на вкус, станет торговаться из-за нее на аукционе. Здесь человек,
будь он прекрасен, как небесный гений, может умереть от голода, а вот если
он весь усеян бородавками, как какой-нибудь дикобраз, он обеспечен до конца
своих дней и ему отнюдь не возбраняется плодить себе подобных.
Некая женщина, живущая по соседству со мной, была с детства обучена
ремеслу швеи, но с трудом добывала себе пропитание, хотя и хорошо владела
иглой. Но с ней случилось несчастье, и она лишилась обеих рук по локоть. В
Другой стране это, конечно, обрекло бы ее на голодную смерть, здесь же,
напротив того, принесло ей богатство. Теперь ее считают искусной мастерицей,
дела ее пошли в гору, и все охотно платят деньги за то, чтобы взглянуть на
безрукую портниху.
Некий джентльмен, показывая мне свою коллекцию картин, остановил на
одной из них восхищенный взгляд.
- Взгляните на мое сокровище! - воскликнул он.
Я долго разглядывал картину, но так и не нашел в ней тех достоинств,
которые, по-видимому, пленяли ее владельца. Более того, она показалась мне
самой ничтожной в коллекции, и, наконец, я решил спросить, чем же она так
замечательна.
- Сударь! - вскричал он, - ее достоинства заключены не в ней самой, а в
том, как она была создана. Художник писал ее ногой {2}, держа кисть между
пальцами. Я заплатил за нее большие деньги, ибо столь редкие достоинства
требуют особого вознаграждения.
Здешняя публика не только падка до всяких диковин, но и щедро платит
тем, кто их показывает. И ученая собака {3}, которой сейчас
покровительствует знать, и шарлатан с ящиком, который уверяет, что может
показать такое подражание природе, какого никому еще не случалось видеть, -
все они купаются в золоте. Певица везет подписной лист в собственной карете,
запряженной шестеркой лошадей; какой-нибудь малый, перебрасывающий соломинку
с ноги на нос, день ото дня богатеет; другой обнаружил, что нет ничего
доходнее, чем публично глотать огонь, а третий позвякивает бубенчиками,
пришитыми к колпаку, и, насколько мне известно, из всей братии ему одному
платят за то, что он работает головой.
Недавно молодой сочинитель, человек добронравный и образованный,
жаловался мне на эту щедрость не по заслугам.
- Я отдаю молодость, - говорил он, - на то, чтобы наставлять и
развлекать своих соотечественников, а в награду получаю одиночество,
бедность и попреки! А какой-нибудь прощелыга, едва пиликающий на скрипке или
выучившийся свистать на особый манер, снискивает всеобщие похвалы, щедрое
вознаграждение, рукоплескания.
- Помилуйте, молодой человек, - возразил я ему, - неужто до сих пор вы
не знаете, что в таком большом городе, как этот, куда доходней забавлять
общество, нежели стараться принести ему пользу? Умеете ли вы, к примеру, так
подпрыгнуть, чтобы успеть четырежды щелкнуть каблуками, прежде чем снова
опуститься на землю?
- Нет, сударь.
- А стать сводником в угоду богатому патрону?
- Нет, сударь.
- А стоять на двух лошадях, несущихся во весь опор?
- Нет, сударь.
- А можете проглотить перочинный ножик?
- Нет, сударь, все это не по мне!
- Ну тогда вам осталось одно-единственное средство! - воскликнул я. -
Разблаговестите по городу, что на днях вы проглотите собственный нос, но
только, разумеется, по подписке!
Я не раз имел случай пожалеть о том, что наши восточные мимы и
фокусники не пробовали выступать перед англичанами. Тогда, по крайней мере,
английские гинеи, уплывающие сейчас в Италию и Францию в обмен на тамошних
скоморохов, потекли бы в Азию. Некоторые из наших фокусов доставили бы
англичанам величайшее удовольствие. Светским щеголям пришлись бы по вкусу
изящные позы наших танцовщиц и их снисходительность, а дамы столь же высоко
оценили бы искусство наших мастеров, изготовляющих и пускающих потешные
огни. Как они были бы приятно поражены, когда усатый детина разрядил бы
мушкетон прямо в лицо какой-нибудь красавице, не опалив ни единого ее
волоска и даже не растопив помаду. Возможно, после первого раза она свыклась
бы с опасностью, и дамы начали бы состязаться друг с другом в искусстве
бесстрашно выдерживать обстрел.
Но из всех чудес Востока самым полезным и, смею думать, самым
занимательным оказалось бы зеркало Ляо {4}, отражающее не только лицо, но и
сущность человека. Говорят, что перед таким зеркалом император Чжу-си каждое
утро заставлял наложниц украшать свои прически и сердце. Пока они
прихорашивались, он частенько заглядывал через их плечо в зеркало, и, по
свидетельству историков, среди трехсот наложниц его гарема не было ни одной,
душа которой уступала красой ее внешности.
Разумеется, подобное зеркало и здесь принесло бы такие плоды.
Английские дамы, как наложницы, так и все прочие, несомненно отразились бы в
этом нелицеприятном наставнике в самом прелестном виде. И если бы нам
представилась возможность заглянуть в зеркало из-за плеча сидящей перед ним
дамы, мы бы, конечно, не увидели там ни ветрености, ни злонравия, ни
чванства, ни распущенности, ни праздного безделья. Мы несомненно убедились
бы в том, что, заметив хоть сколько-нибудь ощутимую погрешность в своих
мыслях, дама без промедления принялась бы исправлять ее, а не тратила бы
силы на то, чтобы замазывать следы неумолимого времени. Более того, я
воображаю даже, что наедине с собой английские дамы извлекали бы из такого
зеркала гораздо больше удовольствия, чем из любых китайских безделушек, как
бы дороги или забавны они ни были.
Письмо XLVI
[Сон.]
Лянь Чи Альтанчжи - Фум Хоуму,
первому президенту китайской Академии церемоний в Пекине.
Закончив последнее письмо, я лег спать, размышляя о чудесных свойствах
зеркала Ляо и жалея, что у меня здесь нет такого зеркала, иначе я непременно
позволил бы дамам смотреться в него и не брал бы с них никакой платы. И то,
в чем судьба отказала мне наяву, фантазия предоставила во сне {1}: уж не
знаю, каким образом, но у меня в самом деле появилось такое зеркало, и ко
мне уже приближалось несколько дам: кто по собственной охоте, кто против
воли, подгоняемые толпой сердитых джиннов, в которых я угадал их мужей.
В зале, где все это происходило, стояло несколько игорных столов, точно
совсем недавно оставленных игроками; свечи на них сгорели дотла, и было пять
часов утра. Я находился в самом конце длинной залы и потому мог легко
разглядеть каждую даму, пока она шла ко мне от дверей. Каково же было мое
удивление, когда я не увидел ни одного цветущего или приятного лица! Однако
я объяснил это слишком ранним часом и милосердно подумал, что лицо только
что проснувшейся дамы всегда следует рассматривать сочувственным оком.
Первой подошла, чтобы узреть в зеркале свое духовное лицо, супруга
члена парламента, которая, как я узнал впоследствии, возросла в ссудной
лавке, поэтому теперь она изо всех сил старалась возместить пробелы в
воспитании и понятиях, блистая роскошью нарядов и не жалея денег на дорогие
развлечения.
- Господин фокусник! - воскликнула она, подходя ко мне. - Говорят,
будто бы у вас есть что показать в этом волшебном фонаре, или как там его
называют, и можно разглядеть, каков человек изнутри? Право же, как говорит
лорд Кувалдингтон, это очень занятно, потому как я еще ничего подобного не
видывала. Но только каким манером это происходит? Должны ли мы раздеться
донага, а потом вывернуться наизнанку? Но в таком случае, как говорит лорд
Кувалдингтон, об этом не может быть и речи! Я ведь ни за что на свете не
стану раздеваться при мужчине, о чем и толкую милорду чуть не каждую ночь!
Я поспешил ее уверить, что раздеваться ей нет надобности, и, не медля,
поставил перед ней свое зеркало.
Когда всеми признанная красавица, едва оправившись от оспы, подходит
впервые к любимому зеркалу, которое столько раз повторяло хвалы воздыхателей
и показывало, что они не лесть, но истина, и мнит узреть вновь милый облик,
который прежде всегда доставлял ей радость, но вместо вишневых губок,
нежного румянца щек и белоснежного чела видит уродливую образину, всю в
оспинах, следах недуга, ее сердце преисполняется горем, негодованием и
яростью, она проклинает судьбу и звезды, но более всего ни в чем не повинное
стекло. Так и наша дама: прежде ей не случалось видеть воочию собственную
душу, и теперь она была ошеломлена ее безобразием. Я поднес зеркало к ее
лицу, но она закрыла глаза и наотрез отказалась взглянуть в него хотя бы еще
раз. Она даже попыталась вырвать зеркало из моих рук и разбить его
вдребезги. А потому, поняв, что она неисправима, я отослал ее и показал
зеркало следующей.
Это была девица, которая до тридцати шести лет ревниво оберегала свою
девственность, а потом, отчаявшись найти мужа, завела любовника. Ни одна
женщина не предавалась столь буйному веселью - она не знала удержу, почти ни
в чем не уступала мужчинам, участвовала во всех их забавах, и однажды ночью
даже отправилась на улицу избить стражника. - Ну-ка, милейшее чужеземное
пугало, - сказала она мне, - я тоже хочу взглянуть, сто тысяч чертей! Хотя
мне решительно все равно, как я буду выглядеть в зеркале такого старомодного
чучела! Если законодатели моды признают за мной красоту лица, то свет будет
настолько любезен, что в придачу восхитится и красотой моего ума.
Исполняя ее желание, я поднес ей зеркало и, признаться, был удручен
тем, что увидел. Дама же некоторое время рассматривала себя с весьма
самодовольным видом, а потом с радостной улыбкой заявила, что не считала
себя и вполовину такой привлекательной, как оказалось на деле.
Ее сменила знатная дама, которую муж почти насильно подвел к зеркалу.
Нечаянно он встал перед ним первым, и я увидел, что его дух отравлен
безмерной ревностью. Я собрался было упрекнуть его за то, что он обращается
с женой так грубо, но тут перед зеркалом очутилась она, и мне пришлось
отказаться от своего намерения. Увы! Оказалось, что подозрения мужа были
отнюдь не напрасными.
Затем к зеркалу подошла дама, которая докучала всем своим знакомым
просьбами откровенно сказать ей о ее недостатках и, однако, даже не пыталась
их исправлять. Не успела она подойти, как я увидел в зеркале тщеславие,
притворство и некоторые другие неприглядные пятна на ее душе, и, по моему
совету, она тотчас принялась от них избавляться. Однако нетрудно было
заметить, что усердие ее лишь показное: едва она стирала их в одном месте,
как они тут же проступали в другом. Поэтому после трех-четырех безуспешных
попыток она решила воспользоваться зеркалом для самых обычных целей и стала
поправлять прическу.
Тут все присутствующие посторонились, давая дорогу ученой даме,
приближавшейся ко мне неторопливой поступью и с важностью на лице, которое
весьма не повредило бы умыть.
- Сударь, - воскликнула она, размахивая рукой, сжимавшей щепотку
нюхательного табака, - я в восторге от предоставившейся мне возможности
воочию увидеть душу, во имя которой я не щадила трудов. Но дабы другим
женщинам открылся пример, достойный подражания, я настаиваю на том, чтобы
всему обществу было дозволено заглянуть в зеркало через мое плечо.
Я поклонился в знак согласия и, повернув к ней зеркало, показал ученой
даме изображение ее души, далеко не столь совершенной, как она полагала.
Злонравие, заносчивость и желчность были видны совершенно отчетливо. Но
ничто не могло бы сравниться с весельем других дам, глядевших на ее
отражение. Они давно уже терпеть ее не могли, и теперь зала зазвенела от
смеха. Это могло бы смутить кого угодно, но только не ученую даму: она
сохранила присутствие духа, а когда смех поутих, с непоколебимой
уверенностью заявила, что отражение, появившееся в зеркале, не более как
deceptio visus {Обман зрения (лат.).}, что она слишком хорошо знает свою
душу, чтобы поверить лживым изображениям. Произнеся это, она с видом
оскорбленного достоинства удалилась, твердо решив вместо исправления своих
недостатков сесть за критический трактат о недостатках зеркала, отражающего
душу.
Признаюсь, я и сам уже начал сомневаться в правдивости моего зеркала;
ведь все эти дамы обладали одной неоспоримой добродетелью - они встали рано,
поскольку было еще только пять часов утра, и меня удивило, что это никак не
отразилось в зеркале. Поэтому я решил поделиться своими подозрениями с
молодой дамой, чьи душевные качества выглядели в зеркале привлекательней,
чем у остальных, - всего каких-нибудь семьдесят девять пятен, не считая
мелких слабостей и изъянов.
- Сударыня, я вижу некоторые добродетели вашей души, - сказал я ей, -
но одно из них в зеркале во всяком случае не отразилось. Оно умолчало о том,
что вы сегодня встали так рано и, боюсь, оно лживо.
Молодая дама улыбнулась моему простодушию и, слегка покраснев,
призналась, что она, как и все остальные, провела ночь за карточным столом.
К этому времени все дамы, кроме одной, успели не только посмотреть на
себя, но разбранить зеркало и его владельца. Однако я решил, что и дама,
которая скромно сидела в углу, не проявляя любопытства к своей особе и не
вызывая его у других, тоже должна взглянуть на себя. Поэтому я приблизился к
ней и поднес зеркало к самому ее лицу. То, что я увидел, привело меня в
восторг: ни одного порока, ни единого пятнышка не появилось в правдивом
стекле. Оно было точно белоснежная целомудренная страница, не тронутая
писательской рукой.
- О дочери англичан, - вскричал я, - поспешите сюда, и вы увидите
пример, достойный подражания! Взгляните в зеркало, признайте его
нелицеприятный суд и склонитесь перед совершенствами этой женщины! Повинуясь
моим словам, дамы толпой приблизились и, взглянув, признали, что в отражении
и в самом деле есть некоторая доля истины, потому что особа эта глуха, нема
и дурочка от рождения.
Эту часть сновидения я отчетливо помню, а потом по обыкновению мне
привиделись чудища, заколдованные замки и крылатые драконы. Ты, дорогой мой
Фум Хоум, особенно хорошо умеешь толковать вещие сны, и какое удовольствие
доставили бы мне твои объяснения! Увы! Этому препятствует разделяющее нас
расстояние. И все же я не сомневаюсь, что, читая мои письма, ты проникнешься
глубоким уважением ко всем английским дамам: ведь тебе хорошо известно, что
сны следует понимать наоборот.
Прощай!
Письмо XLVII
[Рассеяние - лучшее лекарство от горя.]
Лянь Чи Альтанчжи - Хингпу {Письмо это в сущности представляет собой не
более как набор рассуждений, почерпнутых у Конфуция. См. латинский перевод
{1}.}, невольнику в Персии.
Твои последние письма изобличают натуру, которая стремится к мудрости,
но оказывается игрушкой тысячи страстей. Ты стараешься почтительно убедить
меня, что и теперь следуешь моим наставлениям, и все же твой разум,
по-видимому, ныне так же порабощен, как и твое тело. Познания, мудрость,
начитанность, любовь к искусствам и изящество - разве это не бесполезные
украшения ума, коль скоро они не способствуют счастью того, кто ими
обладает? Разум, постигший заветы философии, становится крепче дуба и гибче
ивы. Самый верный способ ослабить наши муки - это признать, что мы и в самом
деле их испытываем.
Стойкость европейских мудрецов - всего лишь иллюзия. Разве это заслуга
- бесчувственно сносить удары судьбы или же притворяться бесчувственным?
Если мы и в самом деле бесчувственны, то мы обязаны этим нашему счастливому
телосложению, это благо даровано нам небесами, и его не добудешь
искусственным путем и никакими способами не усовершенствуешь.
Если же мы притворяемся бесчувственными, тогда мы просто обманщики, так
как пытаемся уверить других, будто наслаждаемся преимуществами, которыми в
действительности не обладаем. Посему, стараясь казаться счастливыми, мы
испытываем двойное мучение - от скрытых наших страданий и от укоров совести,
казнящей нас за обман.
Насколько мне известно, в мире существуют только два философских
учения, которые доказывают, что стойкость духа - это призрачная добродетель;
я имею в виду приверженцев Конфуция и последователей Христа. Все остальные
учат гордости в беде, и только Конфуций и Христос учат смирению. Страдания,
говорит китайский философ, рождают слезы и жалобы, и это так же верно, как
то, что на смену дня приходит ночь. А потому, когда нас терзают беды или
мучают тираны, наше право и долг искать облегчения в развлечении, искать
утешения у друзей и особенно у лучшего из них, создавшего нас своей любовью.
Философы, сын мой, уже давно изобличают страсти как причину всех
человеческих бед. Я признаю, что они и вправду становятся источником наших
страданий, но они же порождают все наши радости, а посему наши усилия, равно
как и философские старания, необходимо направить не на то, чтобы притворно
скрывать страсти, а на то, чтобы противопоставить наклонностям, влекущим нас
к пороку, страсти, укрепляющие в нас добродетель.
Душу можно уподобить полю битвы, где готовы столкнуться две армии. Нет
такого порока, которому бы не противостоял более могущественный соперник, и
нет такой добродетели, которую не могли бы совместно одолеть пороки. Разум
направляет обе армии, и подавить одну страсть он может лишь с помощью
другой. Подобно тому как корабль, теснимый волнами со всех сторон, остается
недвижен, разум, обуреваемый уравновешивающими друг друга страстями,
наслаждается спокойствием.
Я предпринял меры, насколько позволяет мое скромное состояние, чтобы
вызволить тебя из рабства. Я написал недавно правителю Аргуни {2} и просил
его уплатить за тебя выкуп, даже если бы это потребовало всех денег,
привезенных мной из Китая. Но если мы будем нищи, то утешимся тем, что
нищету свою разделим друг с другом, а много ли значат усталость и голод,
когда на другую чашу весов брошены дружба и свобода!
Прощай!
Письмо XLVIII
[Сказка, из коей явствует, сколь не пристало сильным мира сего
увлекаться предметами, их недостойными.]
Лянь Чи Альтанчжи к ***, купцу в Амстердаме.
На днях я заглянул в мастерскую художника, чтобы развлечься (картин
я-покупать не собирался), и с удивлением увидел там юного князя, который,
надев фартук, старательно постигал искусство живописца. Мы сразу припомнили,
что уже встречались прежде, и после обычного обмена любезностями я стал
наблюдать, как он пишет. Поскольку все, что ни делают богатые, принято
хвалить, а здешних князей, как и в Китае, всегда окружает свита, каждый его
мазок на все лады расхваливали три-четыре джентльмена, которые для этой цели
поместились у него за спиной.
Нужно ли говорить, что мне было очень неприятно видеть, как юноша,
который благодаря своему высокому положению мог бы приносить пользу тысячам
людей, лишь попусту тратит силы, думая, что совершенствует свой вкус и
умножает славу родового имени.
Когда я вижу ошибку, я тотчас стремлюсь ее исправить, потому, когда его
светлость захотел узнать мое мнение относительно выбранного для рамы
китайского орнамента, я поспешил заверить его, что китайский мандарин счел
бы недостойным заниматься такими пустяками.
В ответ присутствующие разразились негодующими и презрительными
восклицаниями, и до моего слуха донеслись слова: "вандал", "гот", "вкус",
"изящные искусства", "утонченность" и "вдохновение", произнесенные с
насмешкой или возмущением. Но, рассудив, что возражать этим болтунам
бессмысленно, я решил попусту не спорить и попросил позволения рассказать
сказку. Моя просьба вызвала хохот, но насмешки юнцов меня не трогают, и я
повторил свою просьбу, добавив, что сказка эта убедительно покажет, как
глупо увлекаться пустяками, и что поучительность искупит ее
незамысловатость.
- Помилуйте, - воскликнул князь, полоща кисть в воде, - нельзя ли
обойтись без морали? Уж если нам суждено слушать сказку, так пусть в ней
хотя бы не будет поучения.
Я пропустил его слова мимо ушей и, пока он возился с кистью, начал свой
рассказ.
- В королевстве Бонбоббин, которое, как повествуют китайские хроники,
благоденствовало двадцать тысяч лет назад, царствовал принц, наделенный
всеми совершенствами, какими обычно славятся королевские сыновья. Красота
его затмевала солнце, и оно, находясь в близком с ним родстве,
останавливалось порой в небесах, дабы полюбоваться своим родичем. Ум его был
столь же совершенен, как и его красота. Он знал все на свете, хотя никогда
ничего не читал; философы, историки и поэты представляли на суд принца свои
сочинения, и тот был настолько проницателен, что мог судить о достоинствах
книги по одному переплету. Героические поэмы, трагедии и пасторали он писал
с удивительной легкостью; ему было решительно все равно, что сочинять:
песни, эпиграммы или ребусы, но, правда, акростихи он никогда до конца не
доводил. Одним словом, волшебница, одарившая его при рождении, наделила
принца всеми достоинствами, во всяком случае его подданные их за ним
признавали, что, в сущности, одно и то же. Да и сам принц нисколько в этом
не сомневался. За свои совершенства получил он и вполне достойное имя: звали
его Бонбенин-Бонбоббин-Бонбоббинет, что означает Светоч Солнца.
Так как он был очень могущественным и еще не избрал себе супруги,
соседние короли старались с ним породниться. Каждый из них отправлял к его
двору свою дочь в великолепном наряде, с пышной свитой, в надежде, что ей
удастся пленить его сердце, а потому порой у него одновременно гостило до
семисот чужеземных принцесс невиданной красоты и добродетели - каждая из них
вполне могла осчастливить семьсот обыкновенных смертных.
Ошеломленный таким разнообразием, великодушный Бонбенин. если бы закон
не вынуждал его остановить свой выбор на одной, охотно женился бы на всех
сразу, ибо никто не понимал галантного обхождения лучше его. Он проводил
несчетные часы в размышлениях, кого сделать своей избранницей. Одна невеста
всем была хороша, но ему не нравились ее брови; другая была ярче утренней
звезды, но он не одобрял ее фэнхуан; третья плохо белила щеки, а четвертая
недостаточно чернила ногти. Но вот после бесчисленных взаимных разочарований
и принца и невест Бонбенин остановил, наконец, свой выбор на несравненной
Нанхоа, королеве алых драконов.
Приготовления к королевской свадьбе, равно как и зависть отвергнутых
девиц, не нуждаются в описании и остаются непревзойденными. В окружении
восхищенной толпы придворных красавица принцесса проследовала в королевскую
опочивальню, и там, освобожденная от обременительных украшений, взошла на
королевское ложе; не заставил себя долго ждать и юный жених. Он вошел яснее
утра и запечатлел на ее губах огненный поцелуй, истолкованный свитой как
знак того, что им следует удалиться.
Возможно, я должен был упомянуть в самом начале еще одно достоинство
принца: он любил коллекционировать и разводить мышей, и, поскольку это было
вполне безобидное развлечение, никто из его советников не мешал его прихоти.
Принц держал великое множество этих прелестных зверьков в прекраснейших
клетках, украшенных алмазами, рубинами, жемчугом, изумрудами и другими
драгоценными камнями. Четыре часа ежедневно он предавался этому _невинному_
увлечению, любуясь невинными мышиными проказами.
Но возвратимся к нашей истории. Когда принц и принцесса возлегли на
ложе (он - трепещущий от любви, она, как легко вообразить
...Закладка в соц.сетях
